Жертва искусства

«Всех героинь шекспировских трагедий

Я вижу в Вас.

Вас, юная трагическая леди,

Никто не спас!»

Страх… О, страх – это потрясающее чувство. Попробовав его один раз на вкус, уже нельзя остановиться. Смаковать замеревший трепет в глазах напротив можно бесконечно. Глазные яблоки начинают слезиться, ресницы намокают, рот приоткрывается, пытаясь захватить как можно больше воздуха, руки становятся ледяными, а кожа белеет и обнажает сосудистую сеточку. Но как писал Шекспир: «Так сладок мед, что, наконец, он горек. Избыток вкуса убивает вкус.» Вот и Леди Димитреску уже чувствовала, скорее, горький привкус, чем сладостное когда-то упоение. Ее душа любила потреблять тоннами чужой страх так же, как и тело просило вливать в себя литрами чужую кровь. Но если физиологические потребности насытить досыта никак нельзя, то вот психологические – извечно меняются. Конечно, пугать бедных юных дурочек, чувствовать их испуг, устанавливать еще большую власть над ними – было потрясающе приятно. Этот страх пропитывал насквозь и довольно усаживался в каждой клеточке тела. Но страх – увы, так природой заложено – способен тормозить мыслительные процессы, и вот тут бочка меда превращается в ложку дёгтя, которой, пожалуй, достаточно, чтобы Леди начала плеваться. – Так сложно донести вино и не расплескать его?! – Неужели нельзя написать слово аккуратно и в одной строчке?? – Бестолковая девчонка! Ты понимаешь, что эта брошь привезена из Флоренции? Какого дьявола ты ее роняешь?! Альсина Димитреску кричала и бесилась, давала пощечины и оскорбляла, а затем нерадивые служанки куда-то пропадали. Со временем кто-то более-менее приструнял свой страх и был способен, наконец, приколоть флорентийскую брошь на объемное декольте без сильной дрожи в руках, не подвергая тем самым драгоценность увечьям. Но если нужно было выполнить какое-то спонтанное поручение – не тренированное неделями действие – обычно драма в трех актах повторялась заново. Леди поняла, что требовать чего-то от простых людишек – бесполезно. Манера наблюдать чужие фиаско, отчитывать и затем пытаться найти нового человека уже вошла в привычку. И как бы ни было возбуждающе чувствовать свою власть, женщина все равно поздним вечером падала в свой дюшес-бризе* с бокалом вина и устало проклинала всех неумех, за которыми обычно восемьдесят процентов работы приходилось переделывать, а это, естественно, тормозило все процессы. Вот и сейчас после тяжелого дня Альсина Димитреску медленно снимала с себя серьги, сидя перед слегка затуманенным трюмо. Взгляд устремлялся куда-то сквозь пространство, словно у египетских скульптур – сейчас он не выражал ничего. Женщина даже отослала всех служанок, которые обычно должны помогать ей снимать платье и украшения. За последние часов девять она слишком устала от тупости некоторых девушек.

***

Елена опустилась на табуретку. С тех пор, как Госпожа отпустила ее отдыхать, девушка ни разу не присела. Она время от времени помогала другим, несмотря на сильную слабость в теле и боли. Занятия такими простыми бытовыми вещами, как нарезание овощей, протирание пыли и сбор опавших листьев у букетов позволяли неуемному сознанию хоть немного расслабиться. Сейчас оно работало на износ. Искусствовед как никогда раньше чувствовала себя на грани. Что ей делать? Вокруг нее снуют люди, жизнь которых никогда не выходила за пределы этого замка – в худшем случае, а в лучшем – деревни. Здесь все родом оттуда: Анка, Тсера, Луиза, да даже Мария – главная экономка – тоже из этих краев, как рассказали Елене девушки. Они никогда не видели других миров, которые были для них словно где-то за стеной, за туманным занавесом – почти таким же, каким обволакивает здешний темный лес чудовищно мыльное серое утро. В их жизни не бывало томлений творческого человека, извечно мечущейся натуры, не знающей, куда выплеснуть накопившиеся в душе импульсы. Похоже, они всегда думали лишь об одном – как выжить. И это ужасало Елену. Ведь такое, как казалось ей, осталось в далеком прошлом, но место, куда она угодила, судя по всему, и было затерявшимся отрезком ушедшего времени, не нашедшего себе пристанища в цепочке временного континуума. Какая досада… Она поднималась из низов, из бедности сознательной и материальной, губила свое здоровье, пропускала через себя десятки книг и идей, и все для чего? Для того чтобы, в конце концов, сгинуть в замке в глубине Румынии? Она облокотилась лбом на руку. В виски ударяла звенящая тишина – на кухне никого не было. Старые браны* потрясывали своими огнями, их отблески плясали на замызганных стенах. Елена не могла выбраться из тяжелых мыслей. Она уже сотни раз подумала о побеге, но каждый раз логический исход был не из приятных. Конечно, пока не было понятен весь спектр возможностей Высокой Леди, как Елена уже привыкла называть ее у себя в голове, но и проверять как-то не хотелось. Разум каждый раз возвращался к моменту крушения. Надо же, как получилось: она выжила при такой чудовищной катастрофе, но теперь не знает, как выбраться из владений странной женщины. Уже было ясно, что она любит издеваться над людьми в своем подвале, но Левандовская размышляла… что же та еще может делать, учитывая ее ненормальные размеры. Плюс, как человека науки, Елену интересовало, что вообще может служить причиной этих размеров. Сначала она подумала про гормоны, но потом сразу поняла, что такой гормональный выброс у человека просто невозможен, это могло бы привести к летальному исходу. Но искусствовед была уверена, что Госпожа, держащая всех в страхе, была когда-то самым обыкновенным человеком, просто потом произошла какая-то метаморфоза, и узнать, какая именно, для пытливого ума Елены было почти так же необходимо, как и выбраться отсюда. Хотя, вряд ли она будет об этом думать, если сможет когда-то сбежать. Вопрос в том, сможет ли? «Черт. Я вернулась к тому же, с чего начала… это уже невозможно…» Обычно, если девушку что-то гложило, то могла помочь горячая ванна, транквилизаторы или выпивка, но мечтать о ванной в таких условиях, в принципе, было глупо, транквилизаторов с собой было не то, чтобы много, а выпивка… видимо, пока она до нее не добралась. Левандовская не знала, сколько было времени. Карманные часы были лишь у главной экономки и еще некоторых девушек, а большие часы стояли аж на первом этаже. Спускаться сейчас вниз с больной ногой и головокружением было не лучшей идеей. Она выдохнула и поплелась в свою комнату. Там взгляд упал на лежащий на краю кровати брошенный телефон – самое большое разочарование Елены за последние дни. Несмотря на все, где-то в глубине души еще мелькнула надежда, что гаджет подаст сигналы жизни. Девушка присела, и пальцы потянулись к боковой кнопке включения. Секунда, две, три… Перед глазами начала появляться красная пелена злобы и отчаяния. Палец уж было хотел отпустить кнопку, но неожиданно на черном экране загорелось белое яблоко. Елена чуть не вскрикнула, и холодный пот прошиб ее. – Получилось! – шепотом, почти беззвучно, чтобы не дай бог кто-то услышал. Как только появился экран блокировки, Елена сразу понизила яркость до минимума и поставила беззвучный режим. Хотя вряд ли сейчас будут приходить какие-то оповещения. Резкую радость прервало такое же резкое осознание, что сейчас телефон ей особо ничем не поможет: в округе нет вышек со связью, и уж тем более – даже звучит смешно – в замке нет вай-фай роутера. – Да они даже небось об электричестве не ведают. Здесь везде свечи и факелы. Ты нормальная? – нервы снова выплескивались через разговоры вслух с самой собой, и Елене захотелось рассмеяться во весь голос. Но вместо этого из глаз потекли слезы. Сквозь них девушка увидела кнопку «112» и нажала на нее – просто так, просто, чтобы потом успокаивать себя: она сделала все, что смогла. Никакой вызов, конечно, не проходил. На задворках памяти мелькнула информация, что так по сим-карте можно определить, где находится человек, но опять же – разве будет кто-то следить, пыталась ли она выйти на связь или нет? Все бесполезно. На телефоне было девяносто шесть процентов зарядки, и неясно, почему он не включился раньше и почему вдруг включился сейчас. Хоть в данный момент гаджет был бесполезен, Елена была рада, что он с ней. Это тот самый отголосок цивилизации – ее мира, в котором она жила всю жизнь, в котором пользовалась каждым техническим благом и который облегчал ей работу. Она зашла в галерею. Тут всегда были ее сохраненные идеи для картин и зарисовок, фотографии из поездок и еще много всего. Чем дальше Левандовская прокручивала ленту, тем больше чувствовала, как будто ей на горле затягивают шелковый шнурок. Вот она в Москве на закрытом вернисаже крупной выставки, вот пожимает руку итальянскому художнику и держит бокал шампанского. А вот здесь она в Турине, пришла смотреть на любимого Де Кирико и его безлицых людей. Елена в льняном брючном костюме – тогда выдался жаркий день, и было выпито много бокалов апероля со льдом. Глаза распахнулись шире, когда очередь дошла до других фотографий. Венеция. Они на мосту Сторто. «Наталья в тот день была хороша как никогда…» – проносится в голове Елены, сидящей в холодном замке, пока согретая венецианским солнцем Елена целует в уголок губ, возможно, женщину всей ее жизни. От нее всегда еле заметно пахло сигарами и сандаловой водой, а короткие волосы хранили прохладу ночей, когда в два голоса, почти шепотом, читались вслух арабские касыды. Были обойдены чуть ли не все церкви Палладио, которые они обе так любили. Наталья устроила Елене сюрприз, заказав заранее вапоретто: он довез их до собора Сан-Джорджо-Маджоре на одноименном островке. Тогда Елена сделала первую венецианскую акварель в своем альбоме – стоя под куполом, полным света, где спевались хоры легких птиц и где солнце смело швыряло свои лучи в органные трубы. Их сфотографировал на Сторто венецианец преклонных лет. Он проходил мимо, пока Елена делала беглую зарисовку канала, а Наталья спокойно ждала, размеренно покуривая любимую кубинскую сигару, посматривая изредка на сосредоточенную девушку. Мужчина сказал, что он музыкант, и впервые видит такую удивительной красоты гармонию между двумя людьми. «Дайте я вас сфотографирую. И когда вы сами потом будете смотреть на этот снимок, вы поймете, о чем я говорил!» Беллини-пить Беллини-слушать Беллини-смотреть В баре «У Гарри» они пили коктейль, в «Ла Фениче» слушали «Норму», в Галерее Академии смотрели «Святое собеседование». Колоритный итальянец действительно был прав: эти две женщины гармонировали во всем – даже в том, что касается фамилии Беллини. – Жизнь отобрала у меня все, даже не дав насладиться… – прошептала девушка, осознав себя вновь в жестокой реальности, всю в слезах. Она быстро выключила телефон, чтобы тот не терял заряд, и положила его в тумбочку в самую даль выдвижного ящика. Смотреть фотографии больше не хотелось. Было слишком больно видеть чье-то счастье, пусть когда-то оно и было твоим – сейчас оно тебе недоступно. Елене вновь пришлось доставать свои транквилизаторы. Положив одну таблетку на язык и прихватив с собой дорожный набор акварели, она направилась обратно на кухню. Сто процентов, она видела там какие-то бесхозные бумажки. А на кухне тем временем уже погасли почти все свечи в бранах, и начал воцаряться мрак. Девушка быстро нашла графин с водой и проглотила лекарство. Теперь, чтобы ей наверняка удалось успокоиться, нужно было хотя бы порисовать. Для Елены это всегда было чем-то наподобие медитации: смотреть, как плывет пигмент по воде, как капля скатывается по листу, а потом ты нагло прерываешь ее ход кистью – это нельзя было ни с чем сравнить. Вода из графина наполнила какую-то старую чашку, а листы нашлись на дальнем разделочном столе. Это были листы пергамента, и, видимо, их использовали для приготовления некоторых блюд. Искусствовед села на широкий подоконник, повернувшись боком к взошедшей луне, и маленькой кисточкой начала по памяти выстраивать на бумаге колоннаду той самой Сан-Джорджо-Маджоре. Когда внимание сосредоточилось исключительно на тонах краски и каннелюрах* – все тревоги ушли на второй план, оставляя место лишь сухим философским рассуждениям. Но даже на них девушка не хотела сейчас тратить энергию. Теплый свет свечей и холодный отблеск луны создавал идеальное освещение для рисования, и глаза почти не уставали. Этюд вырисовывался сам собой – поскольку Елена была самоучкой, она никогда не продумывала построение наперед – позволяла сознанию вести свою кисть туда, куда нужно. Будучи никогда не довольной на сто процентов тем, что получается, искусствовед остановилась и решила закончить рисунок. Глаза заболели и слипались, наконец немного захотелось спать. Она уже сползла с подоконника, держа в руке стакан с окрашенной водой, как вдруг на кухню зашла Дорин. От неожиданности Елена дернулась, так как секунду назад в полутемном пространстве еще никого не было. – Господи… ты напугала меня! – прошипела девушка, улыбаясь при этом – ситуация была комичной. Темноволосая служанка накручивала локон на палец и подходила к Левандовской все ближе. – Ты знаешь… Елена… – имя было произнесено как-то неприятно, будто той в рот положили сгнивший кусок вяжущей хурмы, – тут не очень-то спокойное место, постоянно ходи и оглядывайся. Ты ведь не привыкла к таким условиям… – с издевкой, с намеками. Искусствовед резко изменилась в лице, поджав губы и вскинув брови: – Ого… Надо же! А я думала, что тут средиземноморский курорт! – Она обвела рукой помещение и затем пристально посмотрела на Дорин. – Я не пойму, ты мне угрожаешь? Служанка сощурилась, и ее ноздри раздулись в недовольстве. – Я лишь предупреждаю. С чего бы мне тебе угрожать? – Здравый вопрос! Я тоже не знаю, но твой тон звучит именно так, не пытайся прикидываться. Елена уже почувствовала, что девушка ее невзлюбила. Ей было не совсем понятно почему, однако к таким людям она уже привыкла. Они часто попадались ей на пути, пытались как-то помешать, напугать, пригрозить, но все это было несущественно – Елена всегда знала, в какую сферу она пошла и насколько там суровые условия. А в этом месте – мрачном румынском замке, где люди буквально борются за выживание – и подавно не стоило рассчитывать на какое-то поголовное дружелюбие. Дорин обратила внимание на чашку в руке искусствоведа: – Что это за гадость у тебя там такая? – она брезгливо кивнула в сторону мутной жидкости. Елена закатила глаза, ее уже начинала подбешивать эта девица, но вряд ли устроить скандал поздней ночью в данном месте было бы кстати, поэтому она решила просто пройти мимо, чтобы вылить содержимое сосуда. Однако Дорин не понравилось, что ее оставили без ответа. Поэтому ее рука потянулась к чашке и попыталась наклонить ее в свою сторону. Левандовская не была готова к такому резкому движению, и в следующий миг емкость выскочила из ладоней девушки и окатила ее черно-синим раствором акварели. Вся форма была забрызгана – особенно досталось юбке, белому фартуку и белым чулкам. Служанка отошла. Не то чтобы она специально хотела облить искусствоведа, но, определенно, злорадствовала – об этом говорила ее легкая ухмылка. Елена стряхнула ладони от воды и гневно посмотрела на Дорин. Хотелось поднять один из разлетевшихся осколков и расцарапать той лицо, но пришлось снова сдерживать себя: – Если ты наконец такая довольная, то тоже дам тебе совет. Лучше иди отсюда. Голос выковал эти слова из стали, и они тихим эхом разбежались по кухне. Услышав серьезно настроенный и разгневанный тон, Дорин снова хмыкнула и быстро вышла из кухни. Елена осмотрела себя и мысленно начала ругаться. Просто ужас, что теперь сделать с формой, Луиза и так нашла всего один подходящий комплект, которому много лет и его давно никто не надевал… С помощью своей палки девушка опустилась на колени собирать осколки чашки. «Хоть не придется тряпку искать – почти вся вода вылилась на меня» – думала она и в раздумьях неудачно схватила один из керамических кусков. Правую ладонь обожгло, и Елена чертыхнулась. Она поднялась и уже хотела выкинуть куски, но вдруг ей в голову пришла идея. Выбрав самый крупный и острый осколок и избавившись от остальных, искусствовед забрала свой набор акварели и рисунок и пошла к себе.

***

За окном еще даже не собиралось рассветать, так что Левандовская решила, что времени было где-то около двух с половиной – трех часов ночи. «Я должна успеть!» – пронеслось в сознании, и девушка быстро начала снимать с себя одежду. Керамическим осколком она отрезала от юбки длинный, средний по ширине кусок. Далее сбегала в ванную за своими брюками, которые успела постирать вручную днем. То, что их удалось вычистить, очень радовало Елену: это была одна из ее самых любимых пар. Заодно Елена умылась и отмыла кожу от въевшейся краски. Девушка облачилась в ночную рубаху, закуталась в одеяло и достала швейный набор, принесенный Луизой: нитки и иглу. В голове уже идеально нарисовался эскиз будущего костюма. Как ветер – Елена носилась по комнатушке из стороны в сторону, чтобы все собрать. Далее, она тем же осколком разрезала платье на верх и юбку. В распоряжении у нее был лишь один канделябр с пятью свечами, и этого было более чем достаточно, чтобы и осветить комнату, и обжечь края отрезанных деталей. А потом искусствовед согнулась под теплыми огоньками, пришивая длинную полоску к горловине будущей кофты – благо, ее старое платье было без воротника, иначе пришлось бы возиться намного дольше. Закончив с этим, Елена пробежалась глазами, что у нее получилось. И к своему же удивлению, получилась идеальная водолазка. Даже ниток нигде не торчало. – Талант не пропьешь… – она тихо посмеялась, оценивая свою работу. Ворот получился не слишком узким и облегающим, но и не слишком свободным – золотая середина как раз для холодного замка, где постоянно дует. Девушка ни разу не хотела здесь заболевать, ведь если это произойдет – без нормальных таблеток она вряд ли выкарабкается: у нее слабый иммунитет. И так было удивительно, что она не заболела после лесного путешествия. Рисковать больше она не будет и ходить в платьице – тоже. – Надо будет еще подумать над пиджаком. Он довольно плотный и теплый. Вдруг тоже получится что-нибудь… Елена внесла это в свой мысленный список и повесила в шкаф на деревянную перекладину свой новоиспеченный брючный костюм – водолазку и брюки. Она была очень довольна собой. Когда-то давно она хотела идти на дизайнера одежды, но не срослось, и всегда даже когда просто приходилось что-то перешивать – душа ликовала, ведь, так или иначе, получалась новая вещь. Последнее, что девушка сделала перед сном – постирала белые чулки и постаралась вывести из них краску. Вышло практически идеально. Сушиться им предстояло на оконных ручках – больше негде. Она не могла оставить их в ванной комнате: с утра туда придут другие, и может возникнуть путаница. Закончив со всеми «бытовыми» делами, Елена наконец легла в кровать, и, оставив свечи, чтобы было хоть какое-то тепло, заснула как убитая.

***

Снова Венеция. Слышится плеск воды.

Я в гондоле. Коренастый итальянец в длинном плаще умело опускает и поднимает весло. Он поворачивает налево.

Почему налево? Нужно же прямо…

«Стойте! Нам не сюда!» – говорю ему я, но он будто не слышит.

Кто я? Ашенбах ли, потерявший истину, или Тадзио, потерявший себя?

«Эй! Signore! Scusatemi!»

Он наконец-то начинает оборачиваться. Я леденею, холодный пот покрывает мой лоб. Я вижу маску Бауту*. Она черна как бездна, а из-под нее по шее гондольера струится кровь. Я нема. Я хочу закричать, но мой рот закрыт. Чем? Я ощупываю лицо – на меня надели бархатную servetta muta*. Хочу содрать ее, выбросить в мутные бирюзовые воды, но она словно приросла к моему лицу, к моим губам.

Я вглядываюсь в тупик, куда несет гондола. Там у старой стены знакомый силуэт…

Шляпа, руки в черной коже. Запах плесени… Мне нехорошо. Воды теперь черны.

Опять этот зловещий смех, он всеобъемлющ. Хочется крикнуть: «Signora!», но мое лицо все еще ощущает губительный бархат.

Неужели я теперь навсегда muta?

***

Елена резко подскочила на кровати. Дыхание никак не удавалось нормализовать, в глазах летали разноцветные мушки. Продолжая опираться на локти, девушка осматривалась вокруг, пытаясь вернуть себя в реальность. Она села и аккуратно дотронулась до лица – боялась обнаружить на нем маску из своего кошмара, но ничего не было. Плавный выдох. Все прошло. Проспала она, наверное, всего пару часов. Так как небо вдалеке уже начало светлеть, ложиться обратно и пытаться снова заснуть – смысла уже не было. Да и не хотелось спать. Сновидения Елены всегда были яркими, четкими, будто слаженная работа на съемочной площадке – перед глазами являлись искусные сцены. Часто снились вещие сны, которые сопровождались носовым кровотечением. После такого сознание точно не захочет спать очень долго. Поэтому девушка решила уже вставать и собираться. Пока она умывалась, до нее дошло, что тут нет зубной пасты и щеток, и ее это очень огорчило. В плане гигиены Левандовская была щепетильна, поэтому настроилась решительно обсудить этот вопрос с главной экономкой. «Может, актуален зубной порошок, хоть что-то должно быть!» – думала она, пока отрывала рюшу от белого, убитого акварелью фартука. Его края почти не испачкались, а Елене ужасно захотелось как-то украсить свою новую водолазку. Аккуратно собрав ткань и отмерив нужную длину, девушка принялась создавать аккуратные тонкие манжеты. Умение ловко работать с иголкой сыграло свою роль, и через полчаса рукава были красиво обрамлены изящными белыми рюшами. Искусствовед уже была одета и стояла разбиралась с волосами и черной лентой, как вдруг зашла Луиза. – О, Луиза! Доброе раннее утро! Ты тоже не смогла выспаться? – оттого, что Елене удалось сшить себе красивую вещь, у нее было приподнятое настроение, чему служанка очень удивилась. – Доброе, Елена! Я смотрю, ты… Она прервалась и обратила внимание на внешний вид собеседницы. Та стояла перед ней, облаченная во все темное: черные прямые брюки с красивой вставкой на левом бедре, почти такого же оттенка довольно облегающая кофта со средней горловиной и неизменные черные перчатки. Казалось, Елена вся состоит из тьмы, только белые аккуратные складки на манжетах выглядели как пара браслетов. – Ты… такая красивая! Луиза легонько хлопнула в ладошки и обошла девушку: – Откуда это все? Где твоя форма? Левандовская ухмыльнулась: – На окне! Я не могу одеваться в занавески! Та остановилась и непонимающе уставилась. – Господи… Это из одного фильма! – Елена закатила глаза, а служанка рассмеялась, – тебе нравится? Я сама ее сконструировала, если можно так сказать. Лазурные глазенки вновь ничего не поняли, и девушка принялась объяснять, что произошло ночью на кухне. – …ну и что мне было делать? Ты сама говорила, что формы больше нет, и эта вообще старая, а краска не отмывается, это – единственное, что пришло мне в голову! – она выставила манжеты вперед, показывая их. Луиза внимательно рассмотрела работу: – Так аккуратно… точно опытная портниха делала! – Ц! – цыкнула искусствовед и театрально подняла подбородок так, что даже незакрепленная лента соскользнула с волос, – опытная – да! Но не портниха! Она рассмеялась, а Луиза вновь почему-то поникла. И это было не впервые. Вчера утром было то же самое. Елена взяла служанку за руки: – Луиза. В ответ тишина и взгляд куда-то в сторону. – Посмотри на меня. Но девушка не собиралась поворачиваться. Тогда Елена мягко двумя пальцами повернула ее к себе. – Я чувствую, ты что-то хочешь мне сказать, но словно не можешь. Что такое? Та долго мялась, но в итоге сквозь подступающие слезы начала: – Я просто… Елена, прости меня! Прости, пожалуйста! Искусствовед непонимающе сдвинула брови, всем своим видом вопрошая. – За что… – Это ведь… это ведь… – слезы уже не давали нормально девушке говорить, и Левандовская пожалела, что начала разговор. Она не собиралась доводить Луизу до истерики. – Это ведь я тебя притащила сюда! Сдуру подумала, что ты какая-то шпионка опасная, и поэтому ты здесь! Из-за меня ты тут пропадешь!! – дальше последовал громкий всхлип, и Елена не нашла ничего лучше, чем обнять рыдающую. – Если бы ты меня там оставила, меня, скорее всего, съел бы волк, который напал ранее, или я бы просто замерзла до смерти, – своим шепотом она обдавала ухо плачущей девушки, и та как будто понемногу начала успокаиваться от теплых объятий и приятного голоса. – Да и может, все-таки я не пропаду… – это уже Елена сказала, скорее, себе. Каждый раз мыслями возвращаясь к тому дню и всей ситуации, ее накрывала волна холодного жара. Но сейчас две рыдающих служанки приведут к психологической катастрофе, поэтому надо было утихомирить эмоции и свои, и… подруги? А почему нет? Луиза ведь действительно спасла ее и помогала. Разве такой человек – не друг? – Нет! – русоволосая девушка вырвалась из объятий и схватила ученую за плечи, – Ты не понимаешь! Здесь все пропадают! Это гиблое место! Елена слабо улыбнулась и сняла со своих плеч дрожащие ладони, заключив их между кожей собственных перчаток: – Знаешь, что такое гиблое место? Гиблое место там, куда в тот день упал мой самолет. Там, где лежало около трехсот трупов, – она смотрела куда-то сквозь пространство, которое расступилось перед шквалом воспоминаний и образов. Луиза замолчала и теперь слушала, затаив дыхание. – Там пахло не так как в этом подвале, Луиза… Здесь жизнь прерывают определенные люди. Будущие жертвы покорно или не совсем ждут своего часа, но они знают, что умрут. А там – все внезапно! Там пахло не кровью и плотью, там пахло… потерянными мечтами, надеждами… – она помедлила, – и детством… оборванным, обугленным, залитым страхом агонии и непонимания. Елене перед глазами предстал тот маленький мальчик с игрушкой. Он стал каким-то якорем, к которому приходилось возвращаться снова и снова, признаваясь в своей беспомощности, пусть будучи и живой. – Но… Ты же видишь. Я сижу здесь перед тобой и держу твои руки. Живая и дышащая, обозленная и отчаявшаяся сижу. И если такая смертельная воронка как-то выпустила меня из своих лап… Это ли не доказательство того, что даже самое гиблое место может дать человеку шанс? Она перевела взгляд на заплаканную девушку. Луиза во все глаза смотрела на Елену. – У тебя там была жизнь… нормальная, непонятная для меня, но жизнь… когда ты говоришь о ней – буквально светишься! Теперь молчала искусствовед. Да, это правда… там, несмотря на все, она была счастлива… но что же поделать? – Послушай… – Елена вытерла бегущую по щеке одинокую слезу, – разумеется, это так. Но не ты должна себя корить за то, что сейчас я не в том мире. У меня было два пути: умереть или оказаться здесь. И именно благодаря тебе я смогла выбрать не первый вариант. Впредь, если снова будешь терзаться чувством вины, вспомни об этом – ты меня спасла. А жизнь… Жизнь – это самый большой дар, который может обрести человек. Луиза чуть улыбнулась, и девушки обнялись. – Ну что? Теперь тебе легче? Не будешь больше грустить? – Елена как-то по-матерински погладила русую макушку, лежащую на ее плече. – Не буду… – Ну и отлично. Давай, нам еще нужно закончить собираться. Она уже хотела встать, но Луиза остановила ее: – Ты какая-то удивительная… Левандовская тихо рассмеялась, поправляя волосы служанке: – Мне приятно, если ты так думаешь. Они принялись дальше собираться. Время еще было, так как каждая встала очень рано. Елена быстро нанесла макияж и проверила еще раз свои руки. Некоторые пятна прогрессировали, и пока никак нельзя было это остановить, так как не было привычных лекарств. Но благодаря перчаткам удавалось избегать лишних раздражений, и это облегчало ситуацию. Раны пока саднили, несмотря на появившуюся тонкую корочку, так к ним еще добавились маленькие порезы от осколков чашки. Затем она завязала волосы в тугой-тугой хвост, пройдясь сверху по голове влажными ладонями для пущей гладкости. Сегодня ей хотелось, чтобы прическа была как никогда строга и лаконична и подходила под получившийся образ. Приведение себя в порядок было каким-то ритуалом для девушки, маленьким творческим актом, способным возвести вокруг внутренних чувств любые декорации. И Елена умело выполняла обязанности как драматурга, так и декоратора. «Теперь, когда я знаю, что у меня есть недоброжелатель, я ни за что не буду расставаться со своими украшениями. Это ведь то, что осталось от настоящей меня…» С такими рассуждениями искусствовед дополнила наряд единственными серьгами из белого золота и кольцами и, взяв свою палку, вышла из комнаты.

***

– Я надеюсь, в этот раз мясо приготовят наконец нормально, а не как тогда. Проследи за этим, Мария. Это не так уж сложно – использовать орегано, а не розмарин. Ты же знаешь, я его терпеть не могу. Леди Димитреску сидела за столом, даже ни разу не взглянув на свою экономку, давая ей указания на день. Несмотря на длительный срок службы в замке, Мария еле успевала фиксировать в своей книжице все, что говорила Леди. Она всегда требовала очень много, требовала соблюдать кучу деталей. Запомнить это было нереально. Госпожа писала какое-то письмо, часто обновляя перо в чернильнице. Золотая нить от очков то и дело билась о ручку, и звук раздражал Альсину. Этим утром ее вообще почему-то все раздражало. Может, все началось с того, что глупая служанка никак не могла сообразить, какой наряд просит ее хозяйка, и ей пришлось самой идти смотреть свой гардероб. Девчонка так тряслась от страха за провинность, что Димитреску лишь раздраженно приказала ей ретироваться и не показываться сегодня на глаза. Настроения не было даже на наказания. В итоге был выбран алый брючный костюм и белая блузка с пышным стоячим воротником. Ее превосходно оттенило рубиновое ожерелье, расходящееся лучами по всему декольте. Камни были точно капельки крови – поменьше и побольше – они приятно холодили кожу цвета молока с полупрозрачными морщинками. Все так гармонировало между собой: идеально уложенные черные волосы, бордовая помада, рубины в ушах и на груди, алый костюм и алые туфли, черные перчатки и два бриллиантовых браслета на каждом запястье. И даже такой безукоризненный образ не смог вывести Госпожу из мрачного расположения духа. – Девушки нормально себя ведут? Никто не капризничает? — все так же не отрываясь от работы спросила Димитреску. – Да-да! Все в полном порядке! И эта новенькая Елена, как раз я дала ей сегодня задание помыть бутылки, так хорошо, что… Леди резко подняла глаза и направила их желтый ядовитый свет прям на Марию: – Я не поняла? Я разве говорила передать ей какие-то поручения? Она распрямилась в кресле и сжала перо. Рука по-хозяйски легла на подоконник. Альсина ждала ответа на свой вопрос, который, однако, поверг экономку в шок. Гневные нотки хозяйки не сулили ничего хорошего. – Н-н-о Госпожа… – Мария запиналась на каждой букве, – она вчера много чего делала, помогала девочкам, и я подумала… то есть… нам же как раз не хватает рабочих рук для обычных дел… – Так значит научи работать всех быстрее и эффективнее, раз не хватает рук! – гаркнула Леди, поднявшись, и экономка почувствовала, как внутри ее горла заледенел ком. – И не смей решать в этом замке что-то без меня! Позови сюда Елену, а бутылки пусть моет какая-нибудь Дорин! Свободна! Мария пулей вылетела из покоев Госпожи, пока та не захотела ее разорвать. Димитреску практически кинула ручку в подставку и оперлась о стол: – Подумать только… Рук не хватает… Мозгов им не хватает! – выплюнула она и распрямилась, одергивая пиджак. Взгляд, окинув покои, остановился на небольшой «Мадонне с грушей». Она так давно висит здесь, и Альсина совершенно перестала ее замечать – забыла, что в ее покоях висит такой трогательный и светлый образ. А тут приходит эта девушка и из всего помещения, где куча золота и хрусталя, выцепляет именно этот лик, скрытый наполовину за тяжелой гардиной. Сразу вспомнился ее небольшой рассказ о полотне и художнике, как черные бархатные руки показывали построение композиции и наложение света. Димитреску усмехнулась. В уголках ее бордовых губ таился готовый план.

***

Елена была на кухне, допивала свой чай и как раз оценивала масштаб бутылочного бедствия, с которым ей придется возиться. Бутылки были старые, в них засохли остатки вина, а этикетки потерлись. Она пыталась прочитать любую информацию о напитке на этих бумажках, но тщетно. Да и сами бутылки ее удивили – они были странные, большинство оливковые и бордовые, но встретилось и пару оранжевых, синих, на некоторых были даже узоры. Елена решила, что некоторые бутылки могли быть сделаны на заказ из муранского стекла. – Да, дорогая! Не повезло тебе… – Тсера похлопала девушку по плечу, когда увидела, что той предстоит, – еще никто не мог нормально помыть бутылки, и обязательно разбивалось несколько. За одну такую разбитую бутылку жестоко наказывают. – Пф… немудрено! За настоящее муранское стекло не только наказывать надо… – Елена отхлебнула очередной глоток чая, задумчиво стуча пальцами по своей палке. Тсера непонимающе посмотрела на искусствоведа. – Ой! Ну в смысле я имела в виду, что это очень дорогой и роскошный материал. Елена поздно вспомнила, что ее узкоспециализированный юмор здесь не поймут. – И что? Неужели за это надо сурово наказывать? Тсера прям пыталась устроить дискуссию на тему морали. «У всего есть своя цена…» лишь пронеслось в голове ученой, но вслух она сказала другое: – Нет. Конечно, не надо. Рыжая просияла и продолжила что-то говорить, как вдруг Елену из мыслей о морали и высоком искусстве вырвал уже знакомый голос. – Елена! Идешь со мной! Она чуть не подавилась: – Я даже свой утренний чай не могу допить?? Мария развернулась и, тяжело вздохнув, ответила: – Тебя Госпожа позвала. – Ооо, ну тогда, конечно, – тихо и с сарказом проворчала девушка, – тут не чай, тут нужен кофе и желательно с коньяком. Чай раздраженно поставили на стол. Он так и остынет там и обнимет своей коричневой пленкой керамические стенки. По пути в главные покои сего замка Елена думала, что же от нее захотят сейчас? «Интересно, она сегодня снова будет в эдвардианской блузке?» На этой мысли Левандовская даже на мгновение остановилась в коридоре, пока главная экономка семенящими шагами удалялась вперед. «Зачем я об этом думаю? Я не в первый раз вижу проявление хорошего вкуса! Или это я уже ТАК отчаялась…» Вернувшись к себе, все еще стоящей в коридоре, она, прихрамывая, принялась догонять женщину. Но сознание продолжало плодить ненужные вопросы и рассуждения:

Если бы не такие обстоятельства – все могло быть по-другому…

Все – это что?!

По-другому – это как??

Ты думаешь о женщине, извращенно убивающей людей в подвале!

Ну и что… Все прекрасные люди так или иначе были ненормальные.

О «человеке» ли речь идет сейчас?

Тебя держат насильно, очнись!

Меня всю жизнь держали где-то насильно…

Но ты несчастна!!

Несчастна.

Елена не заметила, как стояла на пороге огромной комнаты. Даже Мария уже ушла. Здесь почему-то было пусто. – Ну и где она… В нервных ситуациях, коих было навалом, так и рвались наружу русскоязычные реплики. Решив не стоять глупо, а-ля статуя, девушка медленно прошла вперед. Палка утопала в мягком толстом ковре, и Елена почувствовала себя бестелесным духом в окружении древнего мудрого замка. В прошлый раз она и так заметила много прекрасных деталей, но тут, как в самом настоящем квесте, царствовало обширное собрание интересных вещей. Почти музей. «Кунсткамера… не удивлюсь, если найду младенца в банке» Поежившись от своих мыслей и усмехнувшись им одновременно, искусствовед подкралась к столу. Она начала сверху осматривать все, что на лежало на черном эбене. Высота стола была больше стандартной – оно и неудивительно – поэтому каждая деталь была прямо перед глазами. Тут и какие-то рукописи, и порванные бумажки, кое-где виднелся пепел от сигарет, на краю лежала стопка из пары книг – все с закладками. «Надо же… Она, похоже, читает несколько книг одновременно. Прям как я…» Внимание карих глаз привлекла баночка с чернилами. Девушка аккуратно развернула пальчиками бутылек и убедилась в своих догадках: – Это же W&N*! Елена была поражена. Ей казалось удивительным, что она в Москве XXI века пользовалась теми же материалами, которыми пользовалась женщина, судя по всему, застрявшая в Румынии века XIX. Только тут пузырек был старый, словно его взяли для реквизита из винтажного магазина. Левандовская была уверена, что чернила там тоже несвежие. Но, в принципе, для простого письма качество чернил мало имело значения. – Всё осмотрела? Низкий властный голос заставил руку отпустить чернильницу и повернуть голову вбок: – Не совсем. Я бы предпочла покопаться еще, – вот так просто, даже усмехаясь и не боясь. Димитреску ничего не ответила и подошла к своему рабочему месту. Напротив Елены оказались бедра, затянутые брюками в красный габардин*, и девушка решила сделать пару шагов назад. Ей все-таки хотелось вести разговор не с бедрами, а с глазами. Усмешка Леди поползла выше. «Наверное, она думает, что я ее боюсь. Пусть лучше так и думает» – Ты же не боишься меня. Так что отошла? Вот черт! – Мне издалека лучше видно ваше лицо. «Что за диалог вообще?» – Елене казалось, что она рехнулась. Может, у нее синдром Алисы в Стране Чудес*, а она даже не подозревает? В ее жизни это не было бы чем-то из ряда вон выходящим. – Это правильно. Очень часто лицо может сказать многое. По нему можно прочитать, лжет человек или нет. Димитреску подошла к тумбочке у кровати и взяла с нее мундштук. Там же она взяла сигареты в черной обертке. Продолжая готовиться к курительному ритуалу, Леди спросила Елену, которая следила за каждым ее движением: – Почему ты в таком виде? Где нормальная форма? В тени кроватного балдахина ее желтые глаза казались еще ярче чем обычно, и девушка даже у стола чувствовала их горячий блеск на себе. Сначала она хотела сказать, мол «вообще-то я не обязана отчитываться, в чем хожу, я не чья-то собственность… …но она ведь словно живет в своем мире, она все равно не поймет, она думает, что каждый в ее замке – ее раб, и если я возникну, то мне будет не слишком хорошо». Однако сказать правду тоже будет странно. Ведь Елена рисовала, вдруг в замке вообще запрещено это делать, тем более, она испортила лист с кухни. Ей не хочется, чтобы у нее забрали еще и короб с акварелью. Весь этот тяжелый анализ длился несколько мгновений, но Димитреску даже не подумала отводить взгляд от искусствоведа, она ждала, хотя было видно, что ее раздражает эта заминка. Елена решила прибегнуть к нейтральному варианту. – К сожалению, форма испачкалась, Госпожа, – Боже, как ее выводило из себя, что надо постоянно говорить это слово, – а больше комплектов нет, пришлось выходить из ситуации. Брови Альсины удивленно поползли вверх, и она наконец села на кровать, так их взгляды оказались примерно на одном уровне: – Что? Ты тут только пару дней, а уже проявляешь такую неаккуратность? Елена аж вспыхнула, ей казалось, что еще немного и волосы начнут плавиться от злости на эту Высокую Леди. Уж в чем в чем, а в неаккуратности ее нельзя было обвинить. «Но я не могу сказать, что это произошло из-за Дорин. Мария говорила, распри жестко пресекаются…» Девушка отвела взгляд от Альсины на ее туфли, но та строго приказала: – Смотри мне в глаза! Сама сказала, что лицо – это главное в общении. Будь, что будет! В конце концов, ее убеждение в неаккуратности – тоже плохой исход. Елена вздернула подбородок и подошла ближе к Леди, чтобы видеть ее лицо было еще проще. Со всей силы рука вцепилась в палку, и если бы не перчатка, то дерево вонзилось бы в кожу. Как возможно? Это белое лицо под балдахинными сводами источало полнейший холод, отчуждение, какого не бывало даже у мраморных скульптур. Но вместе с тем оно излучало такую опасную жаркую волну – ядовитую радиацию – от которой будет плавиться твой мозг и слезать кровавыми ошметками мертвая кожа. – Ночью я решила порисовать на кухне. У меня с собой есть краски. Когда я уже закончила, на кухню зашла Дорин, случайно задела мой стакан с окрашенной водой, которую я собиралась вылить, и все вылилось на меня. Больше всего испачкалась юбка и фартук. А из верха, куска юбки и рюшей я решила сделать себе водолазку, чтобы было не так холодно. Мне сказали, что это старая форма, и я не думаю, что то, что я ее изрезала, как-то навредит… – Елена повела рукой в воздухе, подбирая слово, – общему бюджету. Она говорила совершенно спокойно, будто речь была придумана давно, но не заучена, а сказана с легкостью. Девушка жестикулировала, свободно показывала эмоции – это все навевало атмосферу простой беседы. Леди Димитреску слушала, не перебивая, и под конец, она поняла, что ей нравится эта речь без глупых заиканий, без дрожаний в голосе. Все выкладывается четко и по делу. Насколько четкий был вопрос – настолько же четкий был ответ. А она любила собранность и умение формулировать мысли. – Как можно случайно опрокинуть стакан, который держит другой человек? Елена вздохнула и закатила глаза: – Видимо, она никогда не видела акварель, и ей захотелось посмотреть, что за раствор у меня там, ну вот и дернула резко на себя, я от неожиданности не удержала. Она пожала плечами, показывая, что интересной истории пришел конец. Хозяйка замка сжала губы в тонкую линию и наконец вставила сигарету в мундштук. Пока табак поджигали, Елена развернулась и поплелась к камину. От нервов и от того, что надо было их скрывать, у нее замерзли руки, даже несмотря на перчатки. Зажав палку под мышкой, искусствовед принялась греть ладони над огнем. Странно, почему днем горел камин? Или он всегда горит? Резко в нос ударил сильный запах. Девушка принюхалась: – Вы что? Курите смесь берли* и перика*? Она обернулась, не отводя рук от огня. На нее перевели полный заинтересованности взгляд. «Какой уже раз за сегодня меня удивляет эта девчонка?» – Леди снова обняла накрашенными губами черную тонкую трубочку и спросила: – Ты разбираешься в табаке? – Господи, помилуй. Если, будучи в обществе снобов из мира искусства, не разбираться в вине, табаке и еще кое-чем похлеще, делать там нечего. На сей раз Альсина не удержалась и легко посмеялась. Действительно, люди строят из себя слишком много, представляя из себя крайне мало. – Но да, – девушка продолжила, – я разбираюсь… Меня научила мама. Последние слова по-русски она произнесла слишком тихо, и, благо, они не были услышаны. Мать всегда просвещала ее в самых разных сферах: будь то алкоголь, табак, медицина, сантехника или даже ведение бухгалтерии. Она была уверена, что человек должен разбираться во всем, а Елене было приятно узнавать разное и в большом количестве. Поэтому девочка брала информацию без остатка, впитывала все, как губка, ведь лишних знаний не бывает. Пришлось закусить изнутри щеки, давя при этом зрачки в яростном огне камина, дабы не заплакать от мыслей о матери. О том, как она, возможно, носит траур по единственной дочери. Только вот дочь жива и относительно здорова. Прошла минута или две, как она наконец заставила себя успокоиться и даже начала согреваться. Когда Елена повернулась, Димитреску уже сидела за столом, надевая очки. – Тебе идет такой образ. Внезапно. Очень внезапно. Левандовская уставилась на Госпожу. – Особенно с макияжем и этими украшениями. Это комплименты или сигналы бедствия? – Благодарю… – она помедлила, – эти украшения – то немногое, что осталось у меня. Альсина исподлобья и из-за очков внимательно посмотрела на девушку. Было ясно, что та намекает в том числе и на свой дневник, которого лишилась. – Я уважаю, когда человек вежлив и честен со мной. Ты не стала выкручиваться и рассказала все, как было ночью, и это похвально. Переменила тему. Ладно, хорошо. Елена не вспылит, она будет разумна и спокойна… Стоп, что? – Откуда Вы знаете, что это правда? Теперь Димитреску рассмеялась уже коварно: – Я всегда знаю, что происходит в моем замке. И неважно. Какими способами. Такая словесная чеканка пнула девушку под ребра, и вместе с этим пришло облегчение: она не зря выбрала сказать правду. Как чувствовала засаду. Женщина откинулась на кресле, давя докуренную сигарету в пепельнице из черного стекла. Ее изящная ладонь в черной коже поочередно стучала пальцами по поверхности стола, создавая глухой ритм, и Елене показалось, что он уже слился с ритмом крови, текшей и пульсирующей в ее венах. Что за пауза? За эти долгие секунды молчаливого напряжения искусствовед отметила про себя, что Леди сегодня снова очень красива. Красно-белая гамма подчеркнула бледность кожи и глубину черноты волос. И это ожерелье – такое массивное и ажурное – своими грушевидными рубинами сверкало даже против света настолько, что Елене казалось, как на нее из белизны чужого тела смотрит десяток глаз, в которых лопнули сосуды и замутнились радужки. Мне, наверное, плохо… Девушка была падка на красивых женщин с хорошим вкусом, и, конечно, их было много в ее жизни. Но такой не было еще никогда. Ее красота была губительной, и сама кричала об этом. И совершенно непонятно, что пряталось за ней. Да и, если честно, Елене не хотелось в это углубляться. Или же это неправда? Ведь всякая ищущая душа хочет познавать неизвестное, а душа Елены оказалась еще и заблудшей. Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута… Может, пятнадцать. Вязкую тишину прервал бархатный голос, напоминая о себе ореховым ароматом табака. – Элегантная. Неглупая. С хорошим вкусом. Да и собой вроде не дурна. Именно такой должна быть моя правая рука. Дыхание исчезло как таковое, вена на виске начала биться так, что это биение почувствовал внутри каждый сантиметр черепа. Елена была готова поклясться, что эту дергающуюся вену было видно невооруженным глазом. Слова умерли в своем стремлении быть озвученными, даже не достигнув края губ. – Простите? Альсина Димитреску плавно сняла очки и чуть наклонила голову. Она видела замешательство на молодом лице, и ей было чертовски приятно видеть его именно на этом лице. – Отныне ты мой секретарь, Елена. Примечания: 1. Дюшес-бризе – просторное вытянутое кресло с приставным пуфом; предназначалось для лежачего отдыха. 2. Брана (фр. bras – рука) ­– художественно исполненный светильник, прикреплённый к стене. 3. Каннелюры – вертикальные углубления, украшающие колонну. 4. Маска Баута – вид венецианской маски, полностью закрывающей лицо, с клювоподобным выступом в нижней части. Традиционно считается маской смерти и раскрашивается в белых и черных тонах. 5. Servetta muta (досл. ит. «молчаливая служанка») – самая загадочная маска, второе название – moretta. Черный бархатный овал, на месте рта изнутри – небольшой шпенек, который приходилось зажимать зубами, чтобы маска держалась. Говорить, соответственно, уже не получалось. 6. W&N (Winsor & Newton) – известная английская компания по производству художественных материалов. Основана химиком Уильямом Винзором и художником Генри Ньютоном в 1832 году в Лондоне. Деятельность компании базируется на союзе искусства и науки. 7. Габардин – шерстяная ткань, придуманная Томасом Берберри в XIX веке. Используется для пошива костюмов. 8. Синдром Алисы в Стране Чудес – дезориентирующее неврологическое состояние, которое проявляется в нарушенном визуальном восприятии человеком своего тела или отдельных его частей; также больной может испытывать иные ощущения искажения размеров сторонних объектов: люди могут казаться больше или меньше, чем они есть на самом деле. 9. Берли – самый распространенный табак в мире. Привносит плотный, но мягкий вкус с ароматом ореха. Хорошо впитывает и сохраняет привнесенные ароматы. Благодаря этому, применяется для создания ароматизированных табачных смесей. 10. Перик (т. н. «Дух Америки»). Для приготовления используют особый сорт табака, растущего на небольшом участке земли в штате Луизиана. После сбора урожая табак укладывают в дубовые бочки, и в течение года выдерживают под давлением мощных прессов. При добавлении в смесь перик придает крепость смеси и добавляет во вкус пряные и острые оттенки вкуса. Эпиграф – Марина Цветаева