viraha

***

      Всё начинается — или заканчивается — с вороны.       Олег уже два месяца как служит, а от Серёжи ни одной весточки: они так поссорились, когда Серый всё узнал, что до сих пор старательно игнорировали друг друга, а это оказалось больно легко с учётом того, насколько далеко их разбросала жизнь. Олег так тосковал, что начинал думать о том, как будет извиняться, подбирал слова, иногда даже переписывал на листок какие-то отрывки, чтобы, может, письмо в будущем отправить, но проблема решилась сама собой.       В хмурый ноябрьский вечер Олега грубо подозвали к телефону, мол, звонил сегодня днем, но установленное время только щас настало, а Олег бы сам даже не додумался потянуться, потому что уже спустя неделю после ежедневных проверок входящих вызовов или хотя бы сообщений осознал, что Серый обиделся глубоко, надолго и по-детски.       Пришлось искать укромный уголок, где его никто не услышит, — и только оказавшись в таком месте, Олег набрал знакомый номер по памяти. Отчего-то лезть в контакты не хотелось.       Может, потому что он бы там увидел сопливое и ванильное «Лисёнок», которым заменил стоявшее когда-то «Серёженька», потому что, увидь кто из пацанов, что у него какой-то мужик так записан в мобиле, тут же вопросы бы появились. А так хоть на девушку списать можно.       Гудок… второй, третий.       — Олег? — голос какой-то потрёпанный и уставший.       Опять заучивал параграфы до мешков под глазами и голодных обмороков. Олег уже жалел, что решился сам в армию пойти; мог же, как многие мужики, откосить по справке из дурки, так нет — полез. Теперь Серёжа там один… Не стоило думать об этом: Олег ведь потому и ушёл, что слишком беспокоился о Сером, у них явная болезненная зависимость друг от друга, которую Олег отчаянно хотел побороть, но, видимо, опухоль неоперабельная — или как там говорят?       — Привет, Серёж…       — Олег, — повторился он, но уже без вопроса в голосе, будто убедился, что точно-точно говорит с кем нужно, — слушай…       И замолчал.       Неудивительно.       Олег поджал губы, закидывая голову к чистому небу, на котором уже простирались полотнища звёзд; их голубое мерцание напоминало цвет глаз Серёжи, а ведь Олег уже начинал забывать, как он выглядит, хотя и таскал с собой старую-старую фотку, распечатанную в одной из будок, когда пришлось рассчитывать бюджет, чтобы хватило и на повеселиться, и на фотки. Он ещё ни разу не доставал её — не хотел делать себе больно. А оно вон как вышло: Серёжа сам позвонил и напомнил о себе. И фотки не нужны, чтобы его лицо вспомнить.       — Можем пока не говорить об этом, — предложил Олег, зная, как катастрофически мало у них времени, — ты там как?       Серёжа рассмеялся своим заливистым смехом. Олег так невыносимо скучал, скучает — и будет скучать.       — Да я тут… принёс домой кое-кого, — загадочно начал Серёжа.       Не к добру.       — Надеюсь, ты таким тоном не про человека говоришь, — отшутился Олег, хотя уж с Серёжи станется притащить в квартиру человека, а потом убежать в ванную, чтобы позвонить Олегу, — не про человека ведь?..       — Нет! Хорошего же ты обо мне мнения. Это… птица. Похожа на ворону, ещё и белая, она лететь не могла и просто лежала на обочине. Мне жалко стало. Что с ней делать, Олеж?       — Рецепт утки в духовке помнишь? Не думаю, что ворона сильно от утки отли…       — Да я же серьёзно!       Олег вздохнул. Он так скучал: и по смеху, и по странным поступкам, мотивацию которых знал один только Серёжа, и по возмущённому тону, когда Олег глупости говорил, неважно, всерьёз или в шутку.       — Сегодня осмотри её, найди рану и обработай, налей воды куда-нибудь, а уже завтра вези в ветеринарку.       — Точно…       Удивительно, как умнейший человек, которого знал Олег, так легко мог потерять всю рассудительность при малейшем стрессе.       — Спасибо, Олеж. И я… Я скучаю. Возвращайся, ладно? Я жду.       — Я тебя тоже лю… — голос дрогнул вместе с улыбкой на лице, когда Олег в полной мере осознал, что чуть не признался в любви по телефону, хотя столько лет планировал сделать это в куда более подходящей обстановке. Серёжа заслуживал только всего самого лучшего, а не скомканного «я тебя люблю», искажаемого из-за связи. — Короче, ты понял. Не вляпывайся в неприятности.       — Все неприятности ты забрал с собой, — прошептал Серёжа.

***

      Так и повелось: стабильно, в назначенное время, как раз ближе к вечеру, Серый звонил ему, чтобы рассказать, как там — в этом нормальном мире у нормальных людей — дела, пока Олег слушал и внимал, внимал и слушал, иногда вставлял какие-то реплики, но больше молчал, потому что ему так комфортнее, он и до армии не особо разговорчивым был, а Серёжа легко улавливал, когда Олегу хочется просто послушать его голос, а когда, наоборот, жизненно необходимо самому говорить. Это оказалось проще, чем представлялось Олегу: вроде, не то совсем, ну, не как в жизни, а вроде, всё то же самое, потому что дело в том, как звучит голос Серого — живо и громко или приглушённо и механически, — а в том, что это в принципе Серёжа.       Вот такой вот парадокс: Олег уехал, чтобы научиться жить без Серёжи, чтобы и Серёжа научился без него жить, а в итоге они всё равно — близко-близко. До болезненного близко и до правильного далеко, потому что, будь Олег рядом с Серёжей, он не сдержался бы: и касался бы постоянно, и смотрел бы исподтишка, и охранял ото всех в мире, — а это точно какое-то отклонение от нормы, особенно в дружбе. Даже если дружба такая, как у них.       — Олеж, — нерешительно начал Серёжа. На фоне раздавалось карканье. Это Марго, увидеть которую Олегу хотелось не меньше, чем увидеть Серёжу, потому что недавно он получил письмо с вложенной фоткой. Чистейше-белые перья гипнотизировали, а ещё идеально подходили к измученному учёбой бледному лицу Серёжи. — А помнишь… В наш первый разговор по телефону ты начал говорить, что…       — Может, отложим это до моего приезда? — спросил Олег, практически паникуя.       Это уже вторая тема, которую он хотел оттянуть на подольше.       — Конечно, я просто… Я тебя тоже, ты ведь знаешь?       В сердце кольнуло: у них дружба-передружба была всегда, но контекст играет огромную роль — и дело в том, что Серёжа такой же круглый сирота, как и Олег, поэтому для них абсолютно нормальным было цепляться за любую ответную привязанность, чтобы потом не отпускать. И это «я тебя тоже» могло означать абсолютно платонические и светлые, невинные даже чувства, потому что Серёжа весь такой, разве что… временами выходил из-под контроля, становился ещё более саркастичным, почти злым, но это Олег списывал на причуды психики. Может, и любовь его — одна из таких причуд?       — Знаю, Серый, — улыбнулся Олег.       Он знал, что Серёжа его любит. Вопрос в другом: какого рода эта любовь?       — Хорошо, но мы всё равно поговорим, когда ты вернёшься. И тебе лучше вернуться поскорее, потому что чем больше времени проходит, тем сильнее я хочу закатить истерику.       — Мне начинает казаться, что это не шутки. Я почти напуган.       — Правильно, — промурлыкал Серёжа; секундные смены настроения тоже уже стали чем-то привычным, — увидимся, да?       — Увидимся, Серёж.

***

      Не увиделись.

***

      Когда Олег попал в этот элитнейший (на деле, конечно, такое себе, но это, как говорится, на вкус и цвет; может, Олег просто слишком отбитый для них) отряд, ему, само собой, пришлось забыть о всяких там Сергеях Разумовских и о белых воронах по имени Марго. Собственно, в этом и был план: Серёжа уже развил свою соцсеть достаточно, чтобы не бедствовать, так что Олег ему даже как щеночек с халтурок теперь не нужен, а вот сам Олег жил с тяжёлым осознанием странной, ненормальной и больной привязанности к Серёже, которая была похожа больше на гирю, чем на приятные чувства.       Любовь-хуёвь.       Это не как в книжках — это как в справочниках психиатрии.       К этой мысли Олег пришёл очень давно, ещё в те времена, когда они с Серёжей поддерживали связь, но она оказалась до печального пророческой, потому что гения, миллиардера, плейбоя (ну и хохма… Серый красивый очень, с этим трудно спорить, рыжих мало осталось всё-таки, но плейбой, правда? удивительно) и мизантропа (тут тоже спорный момент: Серёжа людей любил — просто далеко не всех, потому что большинство были абсолютными мудаками, а теперь эти же мудаки прозвали его плейбоем) Сергея Разумовского крутили даже по арабским каналам. Ну ещё бы. Такой повод. Уважаемый человек — и в дурке, ещё и за убийства, массовые убийства.       Олег должен был испугаться, ну, что-то вроде: «боже, это не тот Серёжа, которого я знал» или «да он же псих», но внутри всколыхнулась только гордость, а сладкий голосок спрятанного в душе чудовища тянул довольное «это мой мальчик».       И своего мальчика срочно надо было вытаскивать из дурки.

***

      Плёвое дело — для Олега.       Психушка оказалась что надо, до неё и добираться через огонь, воду и медные трубы, и проникнуть — та ещё проблема, и их Рубик этот… Странный мужик, неприятный даже, может, умный, но недостаточно для того, чтобы вовремя заметить подвох: оригинальные документы на Сергея Викторовича Разумовского пропали из кабинета, в его папке теперь хранились только газетные вырезки с заслугами Серого — это идея Олега, целиком и полностью его инициатива, потому что сам Серый сейчас овощ овощем.       Тяжелее всего — это не убить Рубинштейна.       Поначалу Олег листал заметки с любопытством и тревогой: важно ведь, ну, — а потом, когда он добрался до раздела с экспериментами над пациентами, Олег готов был крушить, но ещё рано; по крайней мере это объясняло состояние Серёжи, значит, выйти из него — чисто в теории — возможно, и Олег вцепился в эту надежду, как моряк в мерцающую одинокую звезду.       — Ну, Серый, — пробормотал Олег, — ну ты и влип.       И это ещё мягко сказано.

***

      Обессиленный и совершенно разбитый — морально уж точно — Серёжа валялся на мягкой кровати в подвале, который Олег заботливо обустроил по случаю их чудного воссоединения. Таблетки, подозрительно похожие на капсулы нурофена, уже были на подносе вместе с завтраком; Олег забрал и их у доброго дяди доктора, чтобы постепенно снижать дозировку, иначе бы синдром отмены добил и без того зашуганного Серёжу.       Ну, настоящего Серёжу, а то ведь был и второй, горящий золотыми глазами и наглый.       Вот он, кажется, ненавидел Олега всей душой: язвил, пробовал задевать, плевался едой, мог наброситься… Всего и не перечислить. В то же время Серёжа смотрел радужками-омутами и шарахался от каждого лишнего шажка.       Выходила этакая игра в горячо-холодно.       — Это правда ты? Правда-правда?       Хорошо, что у Олега стальные нервы и железное терпение, иначе он бы взорвал полгорода, если бы Серёга сказал, что только после этого поверит в его существование. Идея, конечно, что надо: весёлая и интересная, Олегу бы только такие, но сначала лучше выходить своего несчастного рыжего. А потом можно выходить и за него.       Что-то Олег размечтался.       — Совершенно точно я, Серёж, — он повторил это в очередной раз и для убедительности сел на край кровати, откладывая поднос на тумбочку, чтобы взяться за руку Серёжи, — вот. Живой. Настоящий.       — Тогда ты тоже был настоящим, — этот аргумент они уже проходили.       — А часто он говорил, что любит тебя? Потому что я вот тебя люблю, Серый, не зря же восстал из мёртвых.       Глаза Серёжи застекленели, и только тогда Олег понял, что сморозил глупость.       Паника уже подобралась не только к Серёже, но и к Олегу, который знал, как убивать, а как успокаивать истерики — не знал; он мог справиться с паническими атаками, потому что у Серёжи и раньше такое случалось сплошь и рядом, но дело редко доходило до настоящих срывов, так редко, что Олег помнил только два случая, о которых вспоминать слишком больно.       А вот с тех пор, как он забрал Серёжу, было настоящим праздником, если обыкновенные панические атаки не становились чем-то большим.       — Не буквально, я всё это время был жив, слышишь? — Олег схватился за чужие побелевшие щёки, на которых, кажется, и веснушки поспешили скрыться от ужаса, и прислонился своим лбом к лбу Серёжи, специально дыша ровно, спокойно. Серёжа неосознанно считывал это, успокаивая собственное дыхание, но зрачки у него всё ещё опасно дрожали. Серёжа вдруг крепко вцепился в его плечи и зашёлся в крупных слезах. — Серёженька…       — Я чувствую его, — от испуганного шёпота по коже пошли неприятные мурашки, — он говорит, что всё это неправда. Что я сейчас проснусь снова там, среди мягких стен и в смирительной рубашке. Я готов поверить, но это ведь ты, Олежа, да? Ты?       — Кто ж ещё, — пробормотал Олег, желая одного.       Сделать так, чтобы Серёжа больше никогда не страдал.

***