viraha

      Серёжа прячется. Ну или Олег хочет в это верить: куда проще думать, что Серый избегает его и не хочет показываться, чем допустить хотя бы одну мысль о его смерти, потому что с тех пор, как Олег вытащил Разумовского из телестудии, у руля обязательно был желтоглазик, при этом расспросы он старательно игнорировал и огрызался на каждое олегово действие.       Месяц прошёл.       Календарь на стене аляповатый, не к месту, зато помогает не сойти с ума. Олег вычеркивает ещё один день из суматохи.       Месяц без Серёжи, месяц один на один с ебучим дьяволом, месяц тоски: временами Олег, видя на другом конце комнаты чужую спину, путал Птицу с Серым, но, едва он заикался, чтобы произнести имя, как рыжая голова медленно поворачивалась, сверкая жёлтыми радужками, которые Олега пугали до сих пор.       — Ты ведь не идиот, — сталь в голосе выдаёт Птицу с головой. Он вообще взял за привычку кидаться на Олега: спасибо хоть, что только словами, а не как в прошлый раз. Не заебись ходить с отгрызенной мочкой. Олег устало трёт остатки на том ухе и вздыхает. Ну, погнали. — По крайней мере, не настолько огромный, каким кажешься.       — О-о, ваше высочество снизошло до того, чтобы попытаться сделать комплимент? Мило, но никаких массовых убийств, ты ещё не научился хвалить меня, — Олег тоже отбивается сарказмом. А что ещё делать? В первые дни существования бок о бок Птицу очень искренне хотелось придушить, но тогда старания с его дырой в груди пошли бы коту под хвост. Потом Олег, вроде, привык. — Хотя, если попробуешь ещё раз, я подумаю над тем, чтобы выдать тебе любимую игрушку. Спички, зажигалка? Выбирай.       — Очень смешно, — улыбка Птицы… другая. Это и Серёжа, и не-Серёжа одновременно. — Я про нытика, придурок. Он, — Птица показательно стучит по своему виску и морщится, — жив. Мы одно целое и не можем существовать друг без друга, так что не умер твой драгоценный, понял?       Олег всерьёз подумывает о лоботомии: не для Серёжи — для себя. Может, так станет жить приятнее. От облегчения он едва не хватается за сердце, но затем понимает, что если Серый жив, то Разумовских снова двое, а это нехорошо, но, конечно, хуже было бы, если бы помер. Жалкое зрелище: кто он? Лучший наёмник в мире? Смешно. Он скорее заблудившийся бродящий щенок, а Птица нагло этим пользуется, потому что, сука, видит и замечает. Он наивный чутка, банального опыта маловато, потому что столько лет сидел запертым, но не глупее Серёжи, так что детали подмечает так же талантливо.       После работы в отряде смертников Олег наловчился состоять из таких деталей: выдавать себя ни в коем случае нельзя, иначе его убьют, но выкинуть всё человеческое тоже — не айс. Серый бы не обрадовался. Вот Олег и оставил эти мелочи: взгляды, касания, преданность, преданность и ещё раз преданность.       — Что ж не выходит тогда твой нытик? — щурит глаза Олег и скрещивает руки на груди, пытаясь этим неловким жестом прикрыть выскакивающее сердце. Аж ребра болят от его стука.       Птица забавно корёжится лицом, когда Олег, зеркаля его слова, называет Серёжу нытиком и добавляет «твой» — просто чтоб побесить, на деле Олег вовсе не считает его тряпкой, хотя Птица с особым усердием настаивает на подобных прозвищах.       — Я прирежу тебя ночью, — обещает Птица вместо того, чтобы нормально ответить на вполне логичный и ожидаемый вопрос.       Олег начинает хохотать.       — Ну, — он закатывает глаза и проходит мимо Птицы, хлопая его по плечу, — удачи, хули.

***

      К концу второго месяца слабое тело Серёжи (или Птицы, или хуй-знает-кого) не выдерживает отсутствия отопления: Олег просыпается от чужого пронзительного кашля. Вздыхает, переворачивается к прекратившему кашлять и начавшему чихать Птице. С ним и просто так в одной койке спать — удовольствие ещё то, а уж с перспективой подхватить какую-то дрянь… Но Олег его не бросит.       — Я умираю, — трагично изрекает Птица.       Олег, поднимаясь, чтобы разогреть молока с мёдом прямо в постель, качает головой.       — И не надейся.       — Я ни разу не болел, — голос начинает сипеть, напоминая те далёкие времена, когда они с Серым бегали по питерским дворам после школы, лишь бы не возвращаться так быстро в приют, а наутро кто-то обязательно заболевал, и, как правило, это был именно Серёжа. — Почему это так плохо? Я правда умираю, Олег.       От собственного имени Олег дёргается: Птица предпочитал обращаться на «эй!» или что-то такое, но никак не по имени. Болезнь сделала из него что-то среднее между размазнёй и отчаявшимся психопатом. Короче… Просто Серый, но в плохом настроении — вот только жёлтые глаза выдают присутствие Птицы, и Олег не знает, что чувствует: за это время он успел прикипеть к бесконечному сарказму и летящим между делом угрозам, это даже забавляло и походило на безобидный неосознанный флирт, потому что вряд ли Птица умел флиртовать осознанно. Обаятельная сука, это точно, но всё ещё слишком наивная.       — Сейчас получше будет, обещаю, — Олег склоняется над кроватью, чтобы убрать рыжие пряди с влажного от пота лица, и впервые за долгое время видит искреннюю улыбку на любимых губах, а не жалкую пародию в виде кривой ухмылки. — Пока не засыпай, я всего на три минуты.       — Честно?       — Честно, птенчик, — и ласково целует взмокший лоб напоследок.       Если он и замечает, как Птица довольно хнычет от прозвища и мягкого касания, то не подаёт виду, чтобы наутро, когда дурьей рыжей башке станет легче, не было очередных истерик.

***

      Просыпается Олег от того, что кто-то притыкается под боком и крепко вжимается; именно кто-то — не Птица, поэтому и резко распахивает глаза, но… руки те же. Чуть обветренные, покрасневшие от холода и с редкими веснушками. Олег поддаётся моменту и гладит нежные руки, в процессе вдруг осознавая: он так напугался, потому что это не Птица — да, это Серёжа. Его Серёжа. Вернулся? Олегу даже не надо разглядывать радужки, чтобы отличить их.       — Серый? — хрипит сонно и осторожно, боясь спугнуть, а в ответ ему только хныканье.       Серёжа жмется теснее.       — Ему не понравилось болеть, поэтому и ушёл, — голос у Серого уже не такой сипящий, но в том, как тяжело тянутся слова, всё ещё ощущается больное горло. Олег осторожно переворачивается. — Привет.       — Как ты себя чувствуешь?       Наверное, это попытка отвлечь не столько Серёжу, сколько самого себя: внутри всё кипит и бурлит из-за того, что, казалось бы, вот оно, наконец-то Серый с ним, но и внезапная тоска по Птице бьёт со спины, будто ножом — настолько это больно. Почти предательство самого себя.       — Извини, — бурчит Серёжа, — за всё.       — Это не ответ на вопрос, — говорит по привычке быстрее, чем успевает подумать, потому что с Птицей всегда приходилось давить и огрызаться, только так он хотя бы немного слушался, а с Серёжей надо помягче. — Я беспокоюсь, ладно? Считай, ты прощён. Давно, между прочим.       — Я тебя не заслуживаю, — ну вот, совсем размяк. Точно его Серый.       — Зато меня заслуживают твои деньги, — хмыкает Олег и снова хочет себя стукнуть. Ну да, обиделся чутка за те слова, но тут вопросы к Птице, на нем и надо срываться, чем Олег успешно занимался два месяца, а вот Серёжа от одного вскользь брошенного напоминания начинает тяжело сопеть. — Шутка, просто шутка.       — Нет, ты прав. Как ты вообще меня терпишь? И его…       Олег прикусывает язык, чтобы не ответить: «с огромным удовольствием».       Касается губами лба, чтобы проверить температуру, и радуется, когда обнаруживает лёгкий жар — там максимум тридцать семь, не выше, с этим работать можно, так что Олег медленно выпутывается из вороха одеял, чтобы приготовить завтрак и нарыть противопростудный чай, но Серёжа вдруг хватает его за предплечье с испуганными глазами.       Что ж, общее у них определённо есть: страх оказаться покинутым. Как хорошо, что Олег не собирается съебываться — только не теперь.       — Всё хорошо, — обещает Олег, легко целуя нежные руки Серёжи, — я буду здесь. Поспи пока.

***

      Птица не даёт знать о себе где-то неделю, и Олег впервые осознаёт, что такое эмоциональные качели: это лучшая неделя в его жизни со времен ухода в армию, она же — худшая, потому что вперемешку с всепоглощающей нежностью, по которой Олег безумно скучал, появляется тревога за Птицу. Куда делся бешеный? Спрашивать об этом напрямую неловко, а Серый только пару раз обронил, мол, ему просто болеть не понравилось очень, ну, неудивительно, но Олег вылечил Серого, отпоил и откормил, а теперь тревожно наслаждался его мягкими объятиями.       Сегодня они, вроде, пытаются зайти дальше: Серёжа плавится в руках Олега, как мягкий пластилин, и горячо стонет от вполне невинных (пока что) поцелуев в шею. Хочется нависнуть, придавить своим телом и завладеть, но рана у Серого не до конца затянулась, да и вряд ли затянется в ближайшее время, так что они выбирают более удобную позицию: Серёжа сам седлает бёдра Олега, откидывая голову с очевидным разрешением продолжать. Олег чуть прикусывает кожу на ключицах, когда слышит стон, который не похож на звуки, издаваемые Серёжей.       — Развлекаетесь без меня? — ухмыляется Птица, сверкая бесовской желтизной глаз.       Олег убирает ладони с бёдер и отстраняется, хотя был бы не против продолжить, но это же измена. Да? Или нет?       — Сам ведь ушёл, — парирует Олег, пытаясь вернуть в голос твердость.       — Как ушёл, так и вернулся, — а теперь кое-кто явно обижен. Олег улыбается. Стояк всё ещё упирается в худую задницу, из-за этого соображать значительно сложнее. — Я, может, тоже хочу.       — Бля, — Олег откидывается, когда Птица начинает ёрзать, слишком быстро перехватывая инициативу в свои… когти. Ага. Если Серёжа даже с такой позиции был нежным и ведомым, то Птица с собой такого не позволит. — Переговорите там друг с другом по этому поводу, а.       — Ты даже не скучал?       Олег почти верит в этот ревностный тон.       — Слушай…       — Тебе и правда нравится он, а не я, — Птица стекает с колен и дёргает домашнюю футболку повыше, прикрывая свежие засосы. Забавно, что у них обоих есть тенденция называть друг друга он в моменты особой уязвимости. — Знаешь, а ведь я мог бы запереть его навсегда. Если показать нужные картинки, он становится как шёлковый, я часто этим пользовался. И что ты будешь делать тогда, Олег?       Олег вздыхает.       — Не надо, — просит с надеждой, что Птица поймёт в конце концов, что его тут любят не меньше, чем Серёжу, — и сам не уходи. Блять. Поговорите друг с другом, реально, порешайте проблемы, не знаю. Могу притащить семейного психолога, если надо.       — Ты идиот, — хмурится Птица, кажется, путаясь в том, что происходит. Олег и сам запутался, но у него было время, чтобы начать наслаждаться клубком неопределённости.       — Скучал ли я? Да, — признается Олег с уставшим вздохом, — и беспокоился. Доволен?       — Ты так говоришь, чтобы я снова присел тебе на член, — бурчит Птица.       — Напомнить, кто из нас первый отстранился?       О том, что стояк упал, решает благоразумно умолчать.       — Ты не любишь меня, — настойчивости Птицы можно позавидовать.       Олег закатывает глаза и садится рядом, приобнимая за плечи и чмокая в висок. Птица шипит, но вырываться не торопится, и Олег принимает правила игры. Ой, нет. Без игр. Это лучше оставить Грому.       — Люблю, — подумав, отвечает Олег.       — Не любишь.       — Люблю.       — Не…       — Господи, я тебя сам сейчас прирежу, даже ночи дожидаться не буду.       — Лю-юбишь, — довольно скалится Птица, для которого угроза, судя по всему, является лучшим признанием, — больше, чем его?       Олег снова вздыхает. А кто говорил, что будет просто?