Ничего не было

      Гермиона, как всегда в этот час, сидела в своём кабинете, погружённая в документы. Бумаги шелестели под её пальцами, как листья на ветру — бесконечные, похожие друг на друга, утомляющие. И всё же она читала — вычеркивала, подчёркивала, помечала карандашом. Когда дверь приоткрылась, и на пороге появился Малфой, она сразу поняла: что-то не так. Он ничего не сказал — просто стоял с нахмуренными бровями, задумчивый и… слишком тихий. Его мысли будто звенели в воздухе, и Гермиона почувствовала это физически. — Что случилось, Малфой? — не выдержала она. — Помнишь, сегодня вечером у меня должно было быть задание под прикрытием? — спросил он. Помнила. Он раз десять поблагодарил её за организацию той статьи в Придире — скандальной, яркой, «обеляющей» — в которой Малфой впервые после войны предстал перед обществом как человек, а не как чья-то тень. Статья разлетелась, как огонь по сухой траве. Даже сама Скиттер пыталась выудить у него эксклюзив. Он отказал с той самой дерзкой ухмылкой, сказав, что скорее съест собственный ремень, чем даст интервью их «жёлтушной макулатуре».       С тех пор к нему стали относиться чуть мягче. Начали поступать предложения — в том числе на операции под прикрытием, где требовался мужчина. — Да, — кивнула Гермиона. — Проблемы? — Праксон слегла с неизвестной болезнью, может какое-то проклятье, пока не ясно. И теперь вся операция под угрозой.       Она нахмурилась. — Но вы не можете позволить себе провал. Этот… маньячелло выходит «на охоту» только в полнолуние. Пропустим сегодня — придётся ждать месяц. А сколько ещё девушек исчезнет за это время?.. — Вот именно, — мрачно сказал Малфой. — Но найти замену за два часа — почти невозможно. Праксон работает в паре с мистером Боулзом. Думаю, он не подойдёт на роль моей… любовницы, — усмехнулся он, но усмешка вышла тусклой.       Гермиона откинулась в кресле. Внутри у неё шевельнулось беспокойство, знакомое, но не имеющее имени. Маньяк — он же похититель — всегда действовал по одному и тому же сценарию: влюблённые пары, поздний ужин, узкий переулок, и исчезновение. Девушки возвращались через день или два — живые, невредимые, но… пустые. Без памяти. Без себя. Не зная ни имени, ни возраста. Будто что-то из них вынули — и отпустили.       Операция была рискованной, но важной.       Праксон и Малфой должны были сыграть пару — влюблённую, настоящую. Заставить его поверить. Приманить. Гермионе всё это не нравилось. И вовсе не потому, что это было опасно. Не потому, что Малфой мог пострадать. Нет.       Что-то более тихое, темное, едва уловимое внутри поднималось каждый раз, когда она представляла Малфоя, смотрящего на кого-то с обожанием, целующего… даже если всё это было «игрой». Она убеждала себя, что это не ревность. Конечно, нет.       Конечно… нет. — Он нападёт, — сказала она. — Мы обязаны быть готовы. — Я это понимаю. Но с Праксон всё отменяется.       Помолчали. — Если хочешь, я могу пойти, — тихо предложила Гермиона.       Он посмотрел на неё внимательно. Слишком внимательно. — Ты уверена? — Нет, — честно призналась она. — Но выбора у нас нет. Мы не можем ждать ещё месяц. Мы должны выяснить, что он с ними делает. Почему приходится стирать память.       Малфой закрыл глаза и вздохнул. — Грейнджер… мы будем сидеть, держаться за руки, ворковать, обниматься. Смотреть друг на друга влюблёнными глазами. Ты уверена, что справишься? — Она прищурилась. — Ты сомневаешься в моём профессионализме? — Нет… — замялся он. — Извини. Это было глупо. Если ты согласна — я передам Боулзу. — Я согласна, — сказала она, и голос её едва дрогнул. Он сделал вид, что не заметил.       Следующий час они прорабатывали детали. Формальности. Прикрытие. Легенду. Большую часть Гермиона уже знала — она часто задавала вопросы об операции. Но кое-что оказалось новым. Например, то, что нападение, как правило, происходило в тёмном переулке рядом с рестораном — обычно, когда пара направлялась домой. — Мы выпьем оборотные зелья, — сказал Малфой. — Нас знает пол магической Британии. Он не должен нас узнать.       Гермиона кивнула, но внутри её начало потряхивать. Будь это кто-то другой — всё было бы проще. Но Малфой… С ним было то самое. То, что она так долго пыталась забыть. «Ничего не было».       Фраза, сказанная когда-то им — как якорь, как нож. Она сжала пальцы в кулак. Поздно отступать. Все уже в курсе, что она в деле. Flashback — Малфой, ты невыносим, — снова произнесла Гермиона, стараясь вложить в голос скучающее равнодушие. Но пальцы её дрожали. Она сидела за партой, упрямо делая вид, что спор её никак не касается — хотя внутри всё бурлило. Драко развалился на противоположной парте, лениво, почти с усмешкой. — И что же в этом такого невыносимого? — протянул он, продолжая упрямо гнуть своё. Их спор длился уже, кажется, вечность.       Один из пунктов их курсовой работы — рецепт зелья. Желательно — зелья в готовом виде. Их тема: восстановление памяти. Теоретическая часть была почти закончена, но, как водится, всё рушилось на мелочах. — Я уже объясняла. Гной бубонтюбера мы использовать не будем. Это токсично для маглов, — произнесла она сквозь стиснутые зубы. — Но при чём тут маглы? — не отставал он. — Министерство никогда не станет восстанавливать им память. Наоборот — стирают, если застукают. Они свидетели, Грейнджер! — Это зелье может использоваться не только министерством, — упрямо бросила она, поднимаясь из-за стола. — Не ты один здесь умеешь думать, Малфой. Кто знает, кому и когда это понадобится? Или ты записался к Трелони на курс пророчеств на чайных листах? — Не дожидаясь ответа, Гермиона подошла к доске и уверенным движением стерла надпись «гной бубонтюбера». — Ты не можешь просто вычёркивать ингредиенты! — возмутился Малфой, вскидывая палочку. Слово вернулось на доску с чётким щелчком мела. — Ты же знаешь, что если правильно его приготовить, он обладает сильными целебными свойствами! Сочетание с заунывником и клещевиной может быть идеальным! — Он. Опасен. Для. Маглов, — чётко произнесла Гермиона, снова стирая проклятую надпись. Она обернулась и обнаружила его в опасной близости. Буквально в шаге. Это сбило дыхание.       Она старалась удержаться. Сконцентрироваться. Не поддаваться. Но он подходил ближе, и каждый сантиметр этой дистанции отзывался жаром под кожей. Запах — тёплый, древесный, странно знакомый — ударил в голову. Близость стала почти физической пыткой. — Грейнджер, не выводи меня, — прорычал он. Его голос был сдержанным, но в нём чувствовалась хрипотца. Предостережение. Или вызов? Она подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Тогда не будь таким… — её голос дрогнул. — …гавнюком! — это должно было звучать резко. Но получилось… почти нежно. Почти по-другому. Почти как просьба.       Он молчал. Смотрел на неё — слишком долго. Слишком внимательно. На её губы. Не мигая. Гермиона почувствовала, как в ней поднимается тревога. И не из-за страха. Из-за того, что она знала, что произойдёт дальше. — Грейнджер… — голос у него был срывающимся, едва слышным. Он вернул взгляд к её глазам. Она ответила. — Малфой? — снова не получилось строго. Слишком тихо. Слишком близко. Слишком поздно.       Он шагнул. Или просто подался вперёд — и мир, казалось, распался на чёрно-белые вспышки. Губы. Стена. Его тело прижатое к её. Горячие ладони, захватившие талию. Всё случилось резко. Слишком резко. И она… ответила.       Потому что слишком давно боролась с этим желанием. Потому что уже не могла терпеть. Поцелуй был дерзким. Настырным. Слишком реальным для фантазии. Его губы двигались уверенно, будто он делал это уже тысячу раз — но в них была злость. Что-то большее, чем просто раздражение.       Гермиона потеряла ощущение времени. Только волосы в её пальцах были такими, как она представляла — мягкими, чуть колючими. Она провела по ним рукой, прижимая его ближе, и, кажется, на долю секунды он тихо выдохнул — так, будто тоже не мог больше бороться. Когда воздух в лёгких закончился, он резко отпрянул. И замер.       На его лице читалось… сожаление? Ужас? Неверие? — Прости, — выдохнул он. Слишком тихо. Что-то обрушилось внутри неё. Ощутимо и резко.       Он этого не хотел. И то, что он это начал, теперь не имело значения.       Она не сказала ни слова. Просто пыталась отдышаться, выровнять бешеный пульс, собрать разбегающиеся мысли. Но он снова заговорил. — Почему ты ответила? — его голос дрожал. Неуверенность? Или страх ответа? — Я не знаю, что тебе сказать, Драко, — почти шёпотом призналась она. Признаваться в своей симпатии к нему ей не хотелось. «Скорее всего, он, как обычно, усмехнется». — Мне так нравится, как ты произносишь мое имя, — сказал он тихо. Снова взгляд — на губы. «А может…» — А мне нравится его произносить, — еле слышно прошептала она, не отводя глаз, и в следующий миг снова оказалась прижатой к стене. Только теперь всё началось сразу — без колебаний, без пауз. Поцелуй был страстным, резким, — но в нём уже не было сдерживаемого гнева. В нём была жажда. Слишком многое сдерживалось, слишком долго.       Когда он прикусил её губу, она не сдержала стон. Сколько ночей она прокручивала это в голове? Сколько раз позволяла себе мечтать? И теперь всё это стало реальным. И пугающим до дрожи.       Когда воздух в их легких закончился, Драко не отстранился. Его губы скользнули ниже, к её шее, и от этого прикосновения Гермиона будто потеряла опору. Она перестала сдерживать дыхание, звуки, слетающие с губ, и те неосознанные, почти мольбы — продолжай.       Руки потянулись к его рубашке. Ткань была горячей от тела, и она потянула за край, освобождая её из-под пояса. Но и он не оставался безучастным: одна ладонь уверенно покоилась на её ягодице, вторая — скользила по шее, будто изучала каждую дрожь кожи. Когда он прикусил мочку её уха, из груди вырвался непроизвольный стон — громче, чем прежде. — Грейнджер… — прохрипел он в то же ухо, его голос был хриплым, плотным от сдерживания, — если ты продолжишь вот так стонать… я не смогу остановиться.       Снова этот стон. Слишком откровенный, чтобы быть случайным. Она и не хотела, чтобы он останавливался.       Она резко отстранилась. В его взгляде — секундное замешательство, уязвлённость, даже лёгкая боль. Она подтолкнула его назад, к стоящей за ним парте, и сама первой снова прижалась к его губам. — Во-первых… — выдохнула она в его рот, не давая ему и шанса заговорить. — У меня есть имя. Во-вторых, а что, если я не хочу… — он замер, напряжённый, словно предчувствующий отказ, — чтобы ты останавливался?       Он не ответил словами. Просто зарычал почти беззвучно, как зверь, сдерживаемый на пределе, и поднял её — легко, без усилия. Развернул, усадил на край парты. И снова — губы, жаркие, голодные, будто он давно голодал, и лишь сейчас получил право насытиться.       Её пальцы дрожали, когда добрались до пуговиц его рубашки. Она пыталась действовать быстро, но ткань не слушалась. Несколько пуговиц были попросту сорваны. Она не думала, не стеснялась — это было похоже на жажду: отчаянную, мучительную, долгожданную. А он уже был где-то под её юбкой. Сквозь тонкую ткань её белья она чувствовала его пальцы — нетерпеливые, умелые. От прикосновений дрожь проходила волнами по позвоночнику. Она выгнулась, открывая ему шею, и он не заставил себя ждать — касания губ, влажные, оставляли следы, и каждый из них будто метил её: здесь был он.       Когда её ладонь скользнула вниз, по его животу, и нащупала возбуждённую плоть под брюками, Малфой зашипел сквозь зубы. Он на миг прижался лбом к её плечу, будто пытался сохранить самообладание, но тут выдохнул какое-то заклинание — и её верхняя одежда исчезла.       Она осталась в одном белье, дыхание было тяжёлым. Он отстранился буквально на секунду, чтобы взглянуть. Не как хищник, а как человек, едва поверивший, что перед ним — сокровище, которое не осмеливался представить. — Не беспокойся… — прошептал он ей куда-то в ключицу. — Я всё верну… потом.       Но она уже не слышала. Он был между её ног, всё ближе. А его пальцы уже осторожно проникали под ткань, и весь мир в этот момент сузился до одной точки. До одного касания. Мысли пытались зацепиться за что-то важное. Она чувствовала: что-то не сказано. Что-то не должно быть забыто. Но язык отказывался подчиняться. — Сними… свою одежду… — её голос был хриплым, вырвавшимся сквозь прерывистое дыхание. Он не медлил. Новое заклинание — и теперь перед ней был он: почти обнажённый, в одних боксёрах, за которыми выпирала слишком откровенная правда их желания.       Он вновь приблизился, целуя её повсюду — не спеша, с почти болезненной нежностью. Где-то между этими поцелуями и стянутыми лямками лифчика она потеряла контроль. Всё происходящее переставало быть внешним. Оно было внутри неё — в крови, в лёгких, в спазмах желания.       Когда его рот обхватил её сосок, и она застонала — это уже был не просто звук. Это был крик души, разрываемой между страхом и жаждой.       Он сжал её бёдра и приподнял, устраивая в нужной позиции. Гермиона поняла: он готов. И в этот момент ускользающая мысль — наконец прорвалась. — Драко… — прошептала она, словно бы очнулась. — Погоди… — Не могу… — хрип его голоса был на грани. — Ты такая… мокрая. — Да… но подожди. Я должна… сказать… — дыхание сбивалось.       Он уже был у входа в неё, касался, водил, пробовал. — Все разговоры — потом, Грейнджер… — и в следующее мгновение вошёл.       Боль была резкой. Острой. Всё сладкое мгновенно сместилось в болезненный пульс между ног, как если бы огонь, согревавший, вдруг обжёг. Её тело сжалось, губы задрожали, глаза зажмурились. Он заметил. Заметил, потому что замер, внутри, и посмотрел на неё. — Грейнджер, ты что…? — голос всё ещё хриплый, но уже сбитый. — Да, Малфой, — выдохнула она, не открывая глаз. — Я… я девственница. Об этом я и пыталась сказать.       Он выдохнул. Резко. И уткнулся лбом в её плечо. — Идиотка… — пробормотал он. Слово резануло. Она напряглась, попыталась отстраниться, но он схватил её крепко. — Не двигайся. Будет хуже. — Почему ты… груб? — прошептала она. Он посмотрел ей в глаза. И в его взгляде не было злости. Там было нечто другое. Слишком много эмоций. Слишком мало слов. — Потому что не знал. Потому что ты сводишь меня с ума. — Его пальцы легли на её щеку, мягко, почти извиняюще. — Первые толчки будут… не очень. Я постараюсь быть осторожным.       Он медленно двинулся. Очень медленно. Боль осталась, но уже не пылала. С каждым движением она отпускала чуть-чуть, и где-то между этим он снова целовал её — шею, губы, грудь. Она старалась расслабиться. Дышать. Убеждать себя, что всё под контролем. И вдруг, в одном из движений — что-то изменилось. Пробежала волна. Странная, как электричество под кожей. И она застонала. Настояще. Признательно. — Грейнджер… — голос его дрожал. — Если ты так будешь стонать… у меня не получится быть мягким… — Он прижался к её уху, — а получится так, как я хотел с самого начала… быстро. Жёстко.       Она не ответила. Только снова застонала, громче. Это было разрешение. Это было прошу. — Чертовка… — выдохнул он, и ударился в неё новым толчком. — Откинься назад, — его голос стал резким. Она подчинилась. Спина легла на парту. Она почувствовала, как он смотрит на неё — и снова засмущалась. Но он прошептал: — Ты прекрасна.       И снова толчок. Глубже. Сильнее. Мир сузился до этих ощущений, до того, что он делает с её телом. Его руки не знали покоя. То гладили, то сжимали её грудь, то спускались вниз. Один палец нашёл её чувствительную точку — и она вскрикнула. Это был отклик тела, которого она не могла контролировать.       Он двигался быстрее. Настойчивее. Толчки нарастали. И где-то в глубине себя она чувствовала — он приближается. Край, за которым уже не будет мыслей, только падение.       Он потянулся, поймал её губы. Рукой зарылся в волосы, притянул ближе. Его дыхание слилось с её. И всё стало одной пульсацией, единым телом. Она знала, что захочет этого снова. Снова и снова. Один.       По ее спине скатилась капля пота, а горло начало болеть от лихорадочного дыхания. Два.       Волосы сбились в его ладони, в то время как он кусал, целовал и посасывал ее шею. Три.       Стоны девушки звучали громко и протяжно, и она уже точно не контролировала себя. Четыре.       Что-то внутри девушки взорвалось и сжалась, тело скрутило спазмом наслаждения. Это был ее самый громкий стон за сегодня. Пять.       Драко излился в нее с не менее громким стоном.

***

      Первое, что она услышала, когда пришла в себя, — их дыхание. Глубокое. Сбитое. Переплетающееся. А затем — ощущения: липкость, тепло, ускользающее чувство наполненности. Смешанные тела, смешанные следы.       «Сейчас бы в душ», — подумала она рассеянно. «С ним».       Он вышел из неё медленно, как будто не хотел… или не знал, как иначе. Несколько мгновений он молчал, затем поднял палочку и произнёс заклинания. Она вздрогнула от направленной в ее сторону палочки, и он это заметил. — Одно из них — очищающее, — сказал он, не поворачиваясь, будто сам стеснялся. — Другое — противозачаточное. — Она почувствовала, как жар поднимается к щекам. — Третье… возвращает тебе одежду.       Она обернулась. На соседней парте лежали аккуратно сложенные рубашка и блузка. Пальцы дрожали, когда она застёгивала пуговицы. Ткань была прохладной, слишком реальной и слишком остро напоминала, что всё уже произошло.       Молчание между ними давило. Не то чтобы оно было тяжёлым — скорее… неловким. Неназываемым. Зачем? Почему? Что теперь? Она чувствовала, как в ней шевелится тысяча мыслей: что он думает о ней? Жалеет? Будет ли смеяться? Понимает ли, что она отдала ему то, что бережно хранила столько лет?       Она могла бы просто спросить. Он стоял совсем рядом. Молчал. Смотрел. Казалось, он хочет что-то сказать — или ждёт, что скажет она. Но она не решилась. Слова застряли в горле, как рыбья кость. — Мне… пора, — выдохнула она, не поднимая глаз. И прежде чем он успел хоть как-то отреагировать, выбежала из класса.       Ночь была бессонной, она лежала, глядя в потолок, чувствуя, как в груди копится что-то острое, распирающее, а потом слёзы сами нашли дорогу.       Она перебирала в голове каждый его взгляд, каждое движение, каждый фрагмент сцены, прокручивая их снова и снова. Но главное — она искала смысл в том, что он не пошёл за ней.       Не догнал.       Не остановил.       Может, и не должен был.       Может, он почувствовал, что она хочет побыть одна.       Может… ей действительно этого хотелось?       Да.       Она хотела оказаться в его объятиях. Хотела, чтобы он сказал хоть что-то — просто чтобы не было этой тишины, в которой её мысли распадались на острые осколки. А теперь… теперь она сама придумывала ответы на все свои вопросы. И почти каждый из них — делал больно.       Уснула она только под утро. И даже во сне ей казалось, что тишина между ними всё ещё продолжается. End Flashback