Ничего не было

      На первый взгляд — скоро весна, и вроде бы пора радоваться: длинные тени зимы отступают, сквозь холод уже пробивается дыхание тепла. Но для Гермионы Грейнджер февраль всегда был месяцем беззвучной, густой, как утренний туман, депрессии.       Это знали все, кто был рядом. И все уже давно усвоили: в феврале к Гермионе лучше не приближаться с наивной надеждой её развеселить или, не дай Мерлин, предложить что-то «весёленькое». Не поможет. Станет только хуже. Она не срывалась — нет, это было бы слишком просто. Но её мрачное настроение, будто ртуть, тонко растекалось по комнате, оставляя на других налёт раздражения и странной усталости. И если её «дёргать» слишком часто — можно было оказаться на острие ледяного взгляда, остаться с ощущением, что дотронулся до чего-то, к чему прикасаться не стоило.       Драко, разумеется, знал.       Он вообще знал куда больше, чем можно было бы подумать, и Гермиона это… ценила. Молча. Он не спрашивал. Не лез. Просто, как-то особенно тонко улавливая её молчание, стал приносить к кофе — тому самому, который она получала с самого начала их работы в паре — маленькие сладости: карамель, крошечные эклеры, миндальное печенье. Брал на себя рутинные задачи. Устраивал её день так, чтобы в нём было как можно меньше лишнего шума. Он знал, что ближе к марту её привычная сила вернётся: упрямство, собранность, свет в глазах. Но до тех пор — тишина была лучшей поддержкой.       И Гермиона пила утренний кофе.       Это стало ритуалом. Зайти в кабинет, увидеть на столе стакан — горячий, пахнущий пряностями и чем-то удивительно тёплым. Где он его брал — Драко не говорил. Иногда появлялся позже — тогда просто молча ставил кофе перед ней. Она благодарила его, почти не глядя, брала стакан, делала первый глоток.       И улыбалась.       По-настоящему.       На мгновение — и только себе.       Так пришёл март. Хандра, словно утренний иней, рассеялась. В лицо ударил поток дел. И вместе с пробуждением природы к ним в отдел пришло нечто куда менее поэтичное — Квартальный отчёт. — Ты это всерьёз? — приподнял бровь Малфой. — Что может быть ужасного в каком-то отчёте? — О, Малфой, ты понятия не имеешь. — Гермиона тяжело выдохнула, уже листая бумаги. — Мы должны поднять все дела. Каждое. Даже те, что закончились одним допросом. Отписаться по ним, составить таблицы, диаграммы, статистику раскрываемости… Это гигантская работа. А если мы хотим сдать всё в срок — а мы хотим — надо начинать сегодня. Сейчас. Немедленно. — Грейнджер, у нас три недели! Выключи своего внутреннего контрол-фрика. — Малфой, — с почти пугающей точностью она отразила его интонацию, — мой внутренний контрол-фрик не имеет кнопки «выключить». Ты должен был это понять ещё в Хогвартсе. Если мы не начнём сегодня, то в последнюю неделю будем спать по два часа и питаться отчаянием. Я знаю, что говорю. Я пережила семь квартальных отчётов. Я видела тьму. Если тебе так угодно — делим дела пополам, и ты можешь начинать хоть за день до дедлайна. Но знай: помогать тебе я не буду.       Она повернулась на каблуках, хлопнула дверью — звонко, как выстрел — и ушла.

***

      Следующие выходные они провели вместе. В квартире Гермионы пахло кофе, бумагой и чем-то неуловимо личным. Они разбирали дела — всё, к чему им доводилось прикасаться за квартал, составляли отчёты, сражались с табличками, формулировками и формулярами. Уже к концу первой субботы Малфой сменил саркастический тон на изумлённый: — Кто вообще ЭТО читает? — воскликнул он, словно в надежде, что мир признает абсурд происходящего. Гермиона лишь пожала плечами. — Ходят слухи, Министр сам иногда выдёргивает случайный отчёт… и читает? — Малфой не ответил. Возможно, задумался о судьбе.       Утро той самой первой субботы началось… странно. Гермиона выспалась. По-настоящему — впервые за долгое время. Потянулась с удовольствием, решила посвятить день себе, телу, дыханию — и занялась тренировкой на своих домашних тренажёрах. Мысли текли лениво. Малфой как-то… стёрся из утреннего контекста.       А потом камин вспыхнул зелёным, и из него вышел он — удивлённый, почти сбитый с толку, а потом — заметно замерший. Гермиона, в шортах и коротком спортивном топе, подтягивалась на турнике. Она почувствовала, как его взгляд скользнул по телу, задержался на голом животе.       — Чёрт, — выдохнула она, спрыгивая. — Малфой, я… я забыла. Совсем. Отвернись! — выпалила, бросившись в ванную. Краем глаза она заметила, как он сглотнул и, неохотно, но отвернулся.       Её сердце стучало с какой-то непрошенной силой. Ей было неловко. Не просто неловко — уязвимо. Проклиная свою забывчивость, она быстро залезла под душ, как будто вода могла смыть не только пот, но и это мгновенное и отчётливое напряжение между ними.       Но день продолжал подкидывать ей испытания. Выйдя из душа, она поняла, что в ванной остались только полотенце и грязная спортивная одежда. Привычка. Одежду она обычно приносила позже — не любила надевать что-либо на влажную кожу. Только теперь этот безобидный ритуал оказался против неё. Она приоткрыла дверь, не показываясь. — Малфой, можешь отвернуться ещё раз? Мне придётся… пробежать. В полотенце. — Голос её был тише обычного. Против воли она вдруг возненавидела свою студию — открытое пространство, где спальня и кухня были разделены всего лишь барной стойкой.       Он молчал. — Малфой! Если я выйду, а ты не отвернулся — ты не жилец! — резко добавила она, в панике прикрывая грудь руками. — Выходи уже, Грейнджер, — устало произнёс он, и ей даже показалось, что он закатил глаза.       Она выглянула: он действительно сидел спиной.       Гермиона проскользнула к шкафу, призвала забытую ширму и, прячась за ней, дрожащими руками натянула одежду. Почему всё казалось… слишком близко? Как будто воздух стал гуще. Ей давно не было так неловко. И тревожно.       Когда она вышла, он уже прохаживался по кухне, изучая магловскую технику. — Почему не используешь магию? — спросил он, не оборачиваясь. — Привычка, — пожала плечами. — Но ты живёшь в волшебном мире с десяти лет… — Не знаю. Наверное… ностальгия. Или сопротивление. Мне скучно в мире, где всё решается взмахом палочки.       Они работали. Часы, кипа бумаг, кофе, перекус — и вроде бы всё успокаивалось… До тех пор, пока камин не затрещал снова. Из него вышла Джинни, явно в предвкушении: — Гермиона, ты готова к сви… — она заметила Малфоя. — …данию.       Гермиона тяжело вздохнула и закрыла лицо руками. Не день, а театр неловкости. — Ты что, забыла? — в голосе подруги было больше удивления, чем укора. Гермиона кивнула, не отнимая рук от лица. — Мы тут работаем, — пробормотала она, поднимаясь с пола. Рабочий стол был бессмысленным — с таким количеством бумаг им удобнее было устроиться прямо на ковре. — Малфой, — обратилась она к нему, — на сегодня всё. У меня планы. Продолжим завтра?       На следующее утро Малфой вошёл в камин с осторожностью, будто ожидал чего-то. Но Гермиона уже сидела на полу, в том же месте, что и вчера. С кипой бумаг. — Чего ты на меня так смотришь? — спросила она, поднимая глаза. — Они тебя ждут, — кивнула в сторону дел. Он молча передал ей кофе. — Я просто подумал, что ты не одна, — сказал он тихо. — А с кем я должна быть? — она сделала глоток. — Какой он вкусный… Малфой, ты обязан показать мне эту кофейню, — он только хмыкнул. — С парнем. Вчера ты ведь была на свидании? — У меня нет парня, — пожала плечами она. — И если ты про вчерашнее… это была катастрофа.       Гермиона снова сделала глоток. Корица, молоко… и что-то ещё, непостижимое. — Что произошло? — спросил он. Она встретилась с ним взглядом. Что ты ищешь, Малфой? — мелькнуло у неё. Этот вопрос иногда появлялся без приглашения. Как и он сам.       Она смотрела ему в глаза. Долго. Молча. — Я не хотела идти, — сказала вдруг. — Джинни заставила. Им с Гарри на свадьбу нужна пара. Мне нужно прийти не одной. — Почему не хочешь пойти одна? — Потому что… — она на мгновение опустила взгляд. — Потому что невесты бывают противные, — соврала. Он ничего не ответил. Только хмыкнул. Тема будто бы затихла.       Под вечер, когда за окнами сгущались сумерки, и комната наполнилась тёплым светом ламп, они сделали перерыв на чай. — И что же этот твой… неудачник такого сказал, что оказался в немилости? — вдруг спросил он. Гермиона замерла. — Выглядишь так, будто весь день ждал, чтобы спросить, — засмеялась она. Он не ответил. Только смотрел. — Он ничего не сказал. Просто… — она закусила губу. — Я не захотела его.       Малфой поперхнулся чаем. — Не в этом смысле, — быстро добавила она. — Хотя, может, и в этом тоже. — Почему? — его голос был почти насмешлив. — Не знаю. Он был вежлив, внимателен, даже ласков. Видно, что я ему нравлюсь. Но… — она посмотрела на него. — Бывает такое чувство — будто человек рядом, а сердце всё равно ищет другого. Даже если вы просто друзья. Или… одноклассники. Когда его запах сводит с ума, когда разговор ни о чём — самый лучший в мире. Когда тишина с ним звучит громче любых слов. Когда кажется, что без него минуты проходят зря. Это зависимость. Безумие. Но настоящее.       Она замолчала. Воздух между ними дрожал. — Знаю, — прошептал он, отводя взгляд. Она не улыбнулась. Только тихо вздохнула. — Не знаю, правильно ли искать такие чувства уже на первом свидании… — Я ищу, — лишь ответил он.

***

      Гермиона была измотана. Физически — до ломоты в мышцах и мерзкого звона в висках. Эмоционально — до той самой тишины внутри, когда не хочется ни говорить, ни молчать. Только лежать. Смотреть в одну точку. Исчезнуть на день. Или два.       Бесконечные отчёты о раскрытых и нераскрытых делах вытягивали из неё силы почти с математической точностью. К этому добавлялись свидания — те, на которых настаивала Джинни с какой-то тревожно-навязчивой решимостью. И каждый вечер, проведённый с новым ухажёром, только усугублял её усталость.       Иногда, по ночам, она рыдала. Беззвучно. В подушку. А по утрам… Просыпалась с нежеланием. Подъём становился актом насилия над собой. Её тело будто сопротивлялось — вставать, одеваться, идти в Министерство, снова видеть его. Малфоя.       Проблема была не в нём — не в том, каким он стал. А в том, каким он был. Она всё чаще ловила себя на том, что привыкает. К его шагам в коридоре. К утреннему кофе. К редким, но метким фразам. К его молчанию. И к тому, как он иногда смотрел. Иногда в её голове проскальзывали мысли — тихие, предательские: а что, если бы всё тогда было по-другому? Но она каждый раз останавливала себя: «Ничего не было».       Это был якорь. Утверждение, которое она повторяла себе, как мантру. Потому что так было легче. Так проще не вглядываться в ноющую, уже почти незаметную боль под рёбрами. Так проще не искать в каждом новом мужчине те эмоции, которые она, увы, уже однажды испытала. С ним. Эти эмоции были как зависимость.       Даже с Роном она не чувствовала ничего похожего. Может, именно поэтому тогда, в попытке вернуть те ощущения, она иногда уговаривала Рона на близость в странных, рискованных местах. Словно хотела обмануть тело: вот сейчас — этот адреналин, этот почти страх, это быстрое дыхание… может быть, удастся почувствовать его снова. Но каждый раз, открывая глаза, она видела не пепельную макушку, а рыжие локоны.       И в этот момент всё внутри неё кричало. Хотелось вырваться, сбросить с себя Рона, закричать, чтобы он ушёл, оставил её в покое, перестал быть чьей-то неудачной заменой. Она подозревала, что он всё чувствовал. Может, именно поэтому ушёл к той, кто любила его по-настоящему. Кто не сравнивал. Не искал в нём другого.       Иногда ей казалось, что Малфой… Ревнует. Когда спрашивал о свиданиях, в голосе звучала насмешка, но в глазах — что-то иное. Тень. Осторожное напряжение. И каждый раз, когда она говорила, что «очередной не зацепил», он будто чуть выдыхал. Неуловимо, почти незаметно.       И с каждым новым свиданием, с каждой неудачной попыткой кого-то почувствовать, её мантра становилась всё тише. «Ничего не было». С каждым разом звучала менее убедительно.