Ничего не было

      Погода была — как по заказу. Мрачная. Свинцово-серая. Небо будто вот-вот провалится под собственной тяжестью — и раздавит всё под собой. Солнце не пыталось даже пробиться: будто сдалось заранее. Изредка — вспышка молнии. Где-то вдалеке — глухой, ленивый рокот грома. Весь мир затаил дыхание перед дождём. И всё в этом дне кричало: «Уход».       Люди, звери — следуя своему инстинкт, все спешили укрыться от непогоды. Но Гермиона знала — дело не в погоде. Не она была причиной того, что на похоронах Нарциссы Малфой было так мало людей. Почти никого. И это её не удивило. Имя этой женщины оставалось клеймом. Её осуждали, не вникая в суть. Просто — как «жену и мать пожирателей смерти». Как будто этого было достаточно. Как будто бы этого всегда достаточно. Даже Гарри не пришёл. Он хотел, обещал. Но — «срочные дела в отделе». Она не винила его. Не вслух. Не по-настоящему. Но в тот момент, глядя на пустые стулья, ощущая под кожей нарастающее напряжение воздуха, Гермиона вдруг остро почувствовала, как легко людей забывают.       Гроб — стеклянный, защищённый магией, — парил над могилой, как нечто нереальное. Почти красивое. Почти неприлично красивое для чего-то настолько окончательного. Священник, единственный согласившийся провести обряд, произносил слова, которые, как казалось Гермионе, он нашёл наспех, будто зачитанные с чужого листа. Он закончил аккурат в тот момент, когда первые капли начали стучать по камню.       Косые, хлёсткие, холодные — дождь словно бил её по лицу. Как укор. Как пощёчина. По традиции в этот момент кто-то из родных должен был сказать прощальные слова. Но родных не было. И слова остались на ней. Она готовилась. Ночью. Мысленно. Репетировала. Один раз даже вслух перед зеркалом. Но когда настал момент — слова исчезли. Просто испарились. Она что-то сказала. Что-то про верность. Про любовь. Про одиночество, наверное. Но потом — она не могла вспомнить ни фразы. Только вкус дождя на губах. И как дрожала палочка в руке.       После того как земля сомкнулась над телом, Гермиона, не дожидаясь, пока кто-то предложит помощь (да её и не было), приступила к ритуалу. Она учила его всю ночь. Читала старые манускрипты, сидела на полу, кутаясь в одеяло, со свечами вместо света. Не столько потому что надо. Потому что… нужно было что-то. Какой-то способ сказать: «Ты была важной. Я помню. Я не боюсь».       Руны в воздухе дрожали вместе с её рукой. Это были защитные символы. Старые. Без практической пользы. Чисто ритуальные. Но в них была суть: традиция, память, жест.       Наконец, она вызвала могильный камень. Тот, который выбрала заранее. Без лишнего пафоса. Чёрный, гладкий, строгий. И — белые волшебные розы. Никогда не увянут. Никогда не исчезнут.       Как и её память об этой женщине. Женщине, которая оказалась рядом в трудный момент. Женщине, которую она оплакивала, как родную мать.

***

      На следующее утро весь дом разбудил её крик. Вернее — мат, громкий, злой, срывающийся в ярость. Скорее всего, проснулись даже соседи сверху, хотя они обычно не реагировали даже на падающие шкафы.       Гермиона стояла посреди кухни в одной рубашке и сжимала в дрожащих пальцах свежий номер «Ежедневного Пророка». Лист хрустел, как будто сам протестовал против написанного. На главной странице — она. Та самая фотография, где она стояла, вся промокшая, с дрожащей палочкой, направленной на стеклянный гроб. Выражение лица у неё было отрешённое, глаза — будто не здесь. А крупный жирный заголовок пестрел во весь разворот:       «Героиня войны, золотая девочка, верная подруга — Гермиона Грейнджер похоронила Нарциссу Малфой» — Ублюдки… — процедила она сквозь зубы, — ничего святого у этих ублюдков нет…       Она отбросила газету на стол так, что кофе в кружке дрогнул. Скитер, конечно. Кто бы ещё. Конечно, она подловила момент. Конечно, она знала. И конечно, ей было плевать.       Гермиона понимала, к чему всё это приведёт. Если Драко ещё не знал — то сегодня узнает. Утренний выпуск Пророка доставляют в любую точку страны. Он прочтёт. Увидит. И придётся… держать лицо. Но она знала, что он справится, как бы тяжело ему не было.       Она опустилась в кресло и сделала глоток холодного, уже выдохшегося кофе. В голове крутились обрывки их разговоров. Драко говорил о матери с каким-то странным, сухим трепетом. Без пафоса. Без попыток обелить. Но с уважением. С болью, которую он не пытался скрывать. Он никогда не обвинял её — скорее, жалел. За то, что её втянули. За то, как быстро от неё отвернулись.       Он любил её. Настоящею, сложную, противоречивую — как всё, что оставалось у него после войны.       Взгляд Гермионы упал на мусорку. Газета уже смята, но слова о том, какой неблагодарный сын — Драко Малфой, спихнул похороны на напарницу, а сам даже не явился проститься, ещё горели перед глазами. Она почти слышала издевку в этих словах. Почти видела, как Скитер улыбается, макая перо в яд.       Гермиона встала. Она не знала, увидится ли с ним сегодня. Или завтра. Или когда-нибудь вообще. Но она знала, что будет рядом, если он… если что.       Аппарируя в министерство, она старалась не думать. Последний рабочий день перед каникулами — и, возможно, всё изменится после него. Но пока — шаг вперёд. Не оглядывайся. Не показывай, что дрожишь. Как он.

***

Малфой младший появился на её пороге в канун Рождества. Она не называла его по имени. Даже в мыслях. По имени звали кого-то другого — того, кого она когда-то, совсем немного, но любила на последнем курсе. Того, кто, казалось, был ей другом. Но не того, кто предал ее после…       Он просто позвонил в дверь. Без предупреждения, без знаков. Как он узнал её адрес, она не знала — но решила не спрашивать, да это и не было чем-то важным, не в тот момент. Одного взгляда на него хватило, чтобы забыть о всех вопросах. Лицо осунувшееся, глаза потухшие, жесты — почти ломкие. Он не был зол. Или, может, был. Она не знала. Слишком много слоёв в нём сейчас — злость, боль, вина? Но точно — не радость. И уж точно — никакого духа Рождества. Впрочем, она и сама его больше не чувствовала.       Он молча прошёл вглубь квартиры и сел за барную стойку, что делила её студию пополам: кухня — на свету, спальня — во тьме. Поставил на стол полупустую бутылку огневиски. Гермиона без слов достала два бокала. Это было проще, чем говорить. Он кивнул, будто понимая её молчание, и наполнил оба бокала до краёв.       Так, в полной тишине, под треск камина, забывания ветра за окном и тиканье маггловских часов, они сидели и пили. Час. Может, два. Время исчезло.       Слов не было. Не потому что не было что сказать, а потому что ничто сказанное не могло бы помочь. Гермиона знала — все слова сострадания и поддержки были бы пустыми, жалкими. Он знал это тоже. Единственное, что он выдавил — спустя долгое молчание: — Жизнь — дерьмо! — и отключился прямо за стойкой.       Гермиона ничего не ответила. Только кивнула себе в темноте. Да, дерьмо. Бесформенное, горькое, липкое… Она трансфигурировала стул в кресло, чтобы ему было удобно, и ушла спать. Без одеяла, без ритуалов — просто исчезла в тишине своей комнаты. Так она встретила Рождество. И с грустью осознала: это было не самое худшее из всех.       Утром всё было так, будто ничего и не случилось. Кресло — снова стул. Бокалы — чистые. Бутылка — исчезла. Только записка на столе, написанная торопливо: «Спасибо».       Тихая, тёплая тоска сдавила грудь. Горечь. Сожаление. Потеря. Больше не будет случайных встреч с Нарциссой. Не будет обсуждений книг, кофе в переулках, полуулыбок за чашкой эспрессо. Нарциссы больше нет. А он — Малфой — опять исчез. И на этот раз Гермиона даже не знала, появится ли он снова.       Следующие дни — тишина. Рождественские каникулы дали возможность запереться дома. Гермиона читала, отрабатывала заклинания, подолгу тренировалась на маггловском турнике — мускулы отвлекали от мыслей, а мысли были опасны. Тело не лжёт, в отличие от разума. С Гарри и Джинни она встретилась в маггловском кафе. Спокойная, нейтральная территория — как перемирие. Разговоры были легкими. Работа. Дом. Их свадьба. Всё привычно. — Гермиона, — неловко начала Джинни, — я бы хотела сделать тебя одной из подружек невесты, - это не было неожиданностью. Это — должно было случиться, ведь они были лучшими подругами. — Конечно, Джин, — искренне улыбнулась Гермиона. — Я с радостью. — Это значит, что ты не имеешь права пропустить мою свадьбу! — Обещаю, — рассмеялась девушка. — Только скажи дату заранее. — 23 мая. Шафер — Рон.       Имя ударило. Как струна, задетая не в том аккорде. Гермиона замерла. Готова ли она? Увидеть его. Заговорить. Притвориться, что ничего не было, или наоборот — что всё уже позади. — Ну, это… логично, — пробормотала она. — Он твой брат. И лучший друг Гарри. Я переживу. — Спасибо, — прошептала Джинни. Гарри хмуро молчал.       Гермиона кивнула, будто принимая приговор. Она больше не любила Рона. Давным-давно. Но разрыв был рваным, неоформленным. Как будто всё ещё болело, хотя рана уже зажила.       Когда Гарри вышел в туалет, Джинни резко подалась вперёд через стол: — Слушай, ты обязана кого-то привести с собой. На свадьбу. — Что? — Гермиона чуть не поперхнулась. — Зачем? — Потому что мой братец придёт не один. И ты не должна отставать. Возьми хоть Малфоя! — Малфоя? — она прищурилась. — Джинни, ты в порядке? — Он, между прочим, чертовски привлекателен. И ты это знаешь. — Это… — Гермиона попыталась уйти в иронию, — не значит, что я приглашу его на свадьбу Гриффиндорцев. Это же как зайти в нашу школьную гостиную в мантии Слизерина. Запрещённая магия! — Мы уже не дети, — настаивала Джинни. — И ты не говоришь «нет», значит, идея не так уж и плоха. — Джинни, я прошу тебя… — Гермиона закатила глаза. — А я тебя предупреждаю — ты обязана прийти с кавалером. Красавцем. И пусть газеты трещат — пусть думают, что вы пара. — Я тебя ненавижу, — прошипела Гермиона. — Любишь ты меня, — фыркнула Джинни. — Всё, вопрос решён. Вернувшийся Гарри посмотрел на них с подозрением. — Что-то случилось? — Да, — спокойно ответила Джинни. — Гермиона будет не одна.       И… Гермиона кивнула. Автоматически. И даже не знала — почему.       На новогоднем приёме в Министерстве она не ожидала его увидеть, но он пришёл. И каждый взгляд в его сторону был — как лезвие. Он не пришёл на похороны матери, но пришёл на праздник. Все молчали, но осуждение висело в воздухе, как дым.       Он подошёл к ней первым. — Мы можем выпустить опровержение, — тихо сказала она. Он усмехнулся — устало. — Зачем мне это, Грейнджер? Тем более тебе. — Потому что ты мой напарник. И потому что ты хотел, чтобы тебя воспринимали всерьёз. Это шанс, рассказать всему миру, что ты больше не тот, кем был в школе, ты — не твой отец! Ты трудишься на благо общества… — Скиттер не напечатает это. А «Придира» — никто не читает. — Вот увидишь, — усмехнулась она. — благодаря этой статье мы сделаем неплохие продажи этой газетенке! - Он улыбнулся. Грустно. Но искренне. — Мне жаль, Малфой… — Мне — жаль, что тебе пришлось всем этим заниматься, — он опустил взгляд. — Это было не в тягость, — прошептала она. — Она была достойна прощания. — Спасибо… я должен был сказать это тогда. Лично. Но… — он замолчал. — Я всё поняла, — она взяла его за руку. Коротко. Тихо. — Тебе не нужно оправдываться. — Знаешь… я думал, ты не откроешь мне тогда. Или вообще не будешь дома… — Видишь, как всё вышло. Лучше, чем ты ожидал, - он хмыкнул. — Это, наверное, было худшее Рождество в твоей жизни. Она качнула головой. — Было и хуже. — И что тогда случилось? — Лучше сменим тему… — с трудом улыбнулась она. — Хочется оставить праздник хоть немного праздником.       Когда он пригласил её на танец, она удивилась, но согласилась. Медленная мелодия. Танец, как тысячи других. И всё же — нет. Не такой.       Когда он обнял её, его рука коснулась голой спины — платье с вырезом оказалось ошибкой. Или нет? Мурашки — как предательство. Слишком чувствительно. — Ты напряжена, Грейнджер, — прошептал он. — Просто… — выдохнула она. — Я всё ещё не привыкла. — К чему? — Что ты снова… в моей жизни, - они оба замерли. Она не могла посмотреть ему в глаза, находясь так близко… практически на расстоянии поцелуя. «Так, Грейнджер, хватит вспоминать представлять, как целуется Малфой… Ничего не было!» — Прости, — сказал он. — Все в порядке… я не говорю, что мне это не нравится… — говорила она ему в плечо. — Просто… после школы наши дороги, так сказать, разошлись, и я убедила себя в том, что это нормально, что мы больше не… — девушка замялась, — не работаем вместе. — Так ты называешь то, что между нами было? — девушка остановилась, зло посмотрев на него. — Да, именно так! — упрекнула она его. — Именно так, как ты мне приказал называть это! — Малфой тяжело вздохнул. Мелодия сменилась. Им повезло. Не пришлось ни продолжать, ни прерывать. Ни объяснять. Гермиона сделала шаг назад. Но мурашки всё ещё не исчезали.