Ничего не было

      Пара вышла из ресторана, обнявшись за талию. Приходилось изображать лёгкое опьянение, хотя Гермиона была до странности трезва — почти болезненно осознавая каждое движение, каждый взгляд.       Слишком близко. Слишком тепло. Слишком опасно. Она винила себя — и особенно тот момент, когда, словно в отчаянии, начала вспоминать вслух их прошлое. Зачем? Она не знала. Возможно, хотела разрубить вязкую тишину, что повисла между ними, или — и это пугало сильнее — отвлечься от ощущения, что весь вечер кто-то следит за ними. И этот взгляд точно не принадлежал Малфою. Убедив себя, что за ними наблюдает тот, кого они ищут, она сделала всё, чтобы они выглядели влюблённой, даже слегка возбужденной парой.       Утро принесёт сожаления — Гермиона знала это так же верно, как знала своё имя. Но сейчас ей оставалось только крепче прижиматься к нему и шаг за шагом двигаться к ближайшему тёмному переулку, надеясь, что хищник заглотил приманку.       Шли они долго. Слишком долго. Пустой переулок тянулся, как дурной сон, и она уже почти была готова признать, что всё зря, когда Малфой внезапно прижал её к стене. Его глаза — близко, слишком близко. В памяти, как вспышка, пронеслись сцены, о которых она запрещала себе думать: стены класса, резкий толчок в спину, обжигающий шёпот у самого уха, руки — в волосах и под юбкой. «Нет. Этого не было», — отчаянно закричал внутренний голос, но тело предательски помнило.       Он медленно приблизился к её губам. Этот поцелуй оказался странным: ни нежности, ни страсти, ни глубины — и всё же он был желанным. Жаль, что таким пустым. Он вызывал дрожь, но не трогал сердце, хотя ей этого безумно хотелось.       Один… Рука соскользнула с его плеча.       Два… Пальцы коснулись холодной кобуры.       Три… — Петрификус Тоталус! — Экспеллиармус! — выкрикнули они почти в унисон. Палочки были направлены на тёмную фигуру в начале переулка, и через секунду подозреваемый уже лежал на холодном асфальте.

***

      Партнёры не обменялись и парой слов после того, как доставили подозреваемого в Министерство. Им разрешили наблюдать за допросом из-за волшебного зеркала — видеть каждое движение, слышать каждое слово, оставаясь невидимыми. Гермиона стояла, вцепившись в подлокотник кресла, чувствуя, как под ногтями скользит ткань. В комнате за стеклом — чужое дыхание, чужие глаза. Она знала: он не видит их… но, возможно, догадывается.       Внезапно стало невозможно оставаться там. Воздух сгущался, слипался в горле, и она поспешно вышла. Коридор показался длинным, свет от факелов — слишком резким, почти режущим глаза. Вернувшись в кабинет, она рухнула на диван, сбросив ненавистные туфли, и только тогда позволила себе вдохнуть глубже. Но вдох оказался обманом — лёгкие сжало, сердце билось слишком громко, в ушах звенело, словно в них насыпали осколков стекла. Живот скрутило, руки стали липкими от пота. Пять признаков стресса из шести. Отлично. Она стояла на краю истерики.       В этот момент дверь распахнулась. — Грейнджер, с тобой всё в порядке? — голос Малфоя прорезал её оцепенение, но он звучал как будто из-под воды.       Она не ответила. Взгляд упёрся в одну точку на стене. Её сознание отступало. — Грейнджер, смотри на меня! — его руки неожиданно коснулись её щёк, тёплые, уверенные, чуть грубые. Он развернул её лицо к себе, но картинка перед глазами всё ещё дрожала. Он сунул ей в руку флакон. — Пей, — горький, обжигающий язык вкус, что-то похожее на бодроперцовое зелье, немного прорвал туман. Голоса стали чётче, воздух — плотнее. — Гермиона, вернись ко мне! — услышала она. Его большие пальцы, кажется, делали едва заметные поглаживания по коже. На секунду ей даже стало… приятно.       Она резко отстранилась, опасаясь, что прикрыла глаза от наслаждения и удовольствия. — Что ты мне дал? — голос сорвался, но подозрительность помогла собраться. — Лучше скажи, что с тобой случилось, — ответил он, не отводя взгляда.       В памяти мгновенно вспыхнули слова, сказанные подозреваемым за стеклом. Пальцы предательски задрожали. — Если ты сейчас опять уйдёшь в это состояние, я тебя оттуда вытащу, Грейнджер! — в его тоне было раздражение, замешанное с тревогой. — Что ты такого услышала? Она тяжело вдохнула. Пора. — Помнишь нашу курсовую по зельям? — произнесла тихо, не отрывая взгляда от собственных ладоней. Он усмехнулся, но без веселья: — Ещё бы. Но зелье не прошло тесты… — Ты несколько раз спрашивал, почему я настояла на теме восстановления памяти… — она перебила его, и голос дрогнул. — Тогда я говорила, что не готова тебе рассказать всего, и я очень тебе благодарна, что ты не стал давить на меня… Во время войны мне пришлось стереть память родителям. Убедить их, что у них нет дочери. Отправить в Австралию.       Он начал что-то говорить, но она подняла руку, пресекая. — Не в этом дело. Этот псих… он пытался изобрести зелье, чтобы вернуть память жене. Экспериментировал на похищенных девушках. — Я слышал, — он подошёл слишком близко, ближе, чем позволяла их привычная дистанция, и взял её за руки. Пальцы были тёплыми, но хватка — осторожной, почти неуверенной. Без каблуков она доставала ему лишь до подбородка, и от этого разница в росте ощущалась острее, чем когда-либо. — Ты не понимаешь… — она резко выдернула руки, будто его прикосновение обжигало, и начала ходить взад-вперёд. Волосы то и дело попадали на лицо, и она нервно заправляла их за уши, но через секунду снова трогала, снова путала пряди — жест, который выдавал её хуже любых слов. — Мне удалось… удалось сварить зелье… — слова вырвались, как сбившийся с цепи секрет. — Не перебивай! — в голосе мелькнуло отчаяние, когда она заметила, что он собирается что-то сказать. — Мне удалось… спустя пару лет после выпуска. Это был частный проект. Я… никому не говорила, — силы начали стремительно уходить. Она опустилась на диван, чувствуя, как кожа под пальцами скрипит и пружинит, когда ногти царапают обивку. — Никто не знал… ни Рон, ни Гарри… и уж тем более Министерство, которому и в голову не пришло проспонсировать наш проект, чтобы сделать нормальное зелье, — голос стал тише, будто каждое слово забирало по глотку воздуха, — Два года, Малфой… два года я пробовала. Экспериментировала на себе… стирала по несколько минут из своей жизни, записывала их в омут памяти… а потом пила зелье, надеясь, что верну их обратно… два года… — она повторила это, но уже едва слышно, словно сама не могла поверить, что действительно прожила всё это. — Ты восстановила память родителям? — спросил он, но по её взгляду, полному усталого отчаяния, уже знал ответ. — После нескольких успешных тестов… — голос дрогнул, и каждое слово словно застревало между вдохом и выдохом. — Я поехала в Австралию. Нашла их… — Она говорила медленно, будто отмеряя каждую деталь. — Это зелье варится под конкретного человека. Один ингредиент рассчитывается по росту, весу… даже по пульсу. Я пробралась к ним ночью, под дезиллюминационными чарами. Тень от штор падала на их лица… они спали спокойно. Я хотела провести диагностику, а утром подлить зелье в чай, — она замолчала. На несколько секунд комната наполнилась только её дыханием — прерывистым, неровным, — Но… у них был ребёнок. Девочка… — голос почти сломался, но она заставила себя продолжить. — На этот раз нормальная. Я проверила — у неё нет магической жилки, — слова стали тише, почти шёпотом. — И я просто… ушла. Не стала возвращать им память. Не стала тащить их обратно в этот ненормальный мир. Пусть живут своей жизнью. Жизнью, в которой нет места мне.       В кабинете повисла вязкая тишина. Ни дыхания, ни тиканья часов. Словно мир вокруг исчез. Только глухой гул в её ушах — остаток паники, превращённый в тяжёлую пустоту. — Я решила скрыть это ото всех, — продолжила она, глядя куда-то мимо него. — Никто не знает, что у меня получилось сварить зелье… кроме тебя. — И всё это время ты могла помочь тем девушкам? — его голос был не злым, но тяжёлым. — Да, но я собиралась им помочь… — слова вырывались рывками, будто через плотный ком в горле. — Я даже пришла в больницу, чтобы провести диагностику. К следующей неделе зелье было бы готово… Я хотела подлить его в напиток… — она выдохнула, опустив взгляд, — но не хотела, чтобы кто-то знал, что оно у меня есть. — Почему? — Я эгоистка, Малфой. — Голос дрогнул, и вместе с ним из груди вырвался короткий, хриплый всхлип. Она сжала кулаки, словно это могло удержать слёзы. — Я не помогла родителям. Не помогла никому… — первые капли упали на светлую ткань юбки-карандаш, оставив расплывающееся тёмное пятно.       Она услышала, как он подошёл ближе. Ожидала, что он сядет рядом, но вместо этого Малфой опустился на корточки прямо перед ней. Его взгляд — прямой, почти требовательный. — Я понимаю, Гермиона, — тихо сказал он, и её имя в его устах прозвучало странно… слишком интимно, почти нежно. Она не знала, нравится ли ей это или пугает. — Я не осуждаю тебя. Я — последний человек, который будет осуждать за эгоизм.       Она кивнула, чуть дрогнув губами в подобии улыбки, но говорить не решилась — знала, что стоит произнести хоть слово, и её прорвёт. Он, кажется, собирался сказать ещё что-то, но в дверь постучали. Вздохнув, он поднялся и отошёл к двери, впуская того, кто прервал их разговор.       Это оказалась миссис Гримблхог. Она вошла, чтобы сообщить: опрос завершён, преступника будут судить и скорее всего он отправится в Азкабан. Но, едва увидев Гермиону, резко замолчала. Лицо девушки было слишком бледным, взгляд — пустым, будто кто-то выключил в ней свет. Миссис Гримблхог знала — память родителей так и не была восстановлена. И догадалась без лишних слов, что именно сейчас терзало её подчинённую. — Мисс Грейнджер, — голос начальницы стал мягким, почти осторожным. — Я пойму, если вы захотите взять несколько дней выходных. Гермиона моргнула, медленно возвращаясь к настоящему. — Спасибо. Я… ценю это. — Голос был сухим, но в нём чувствовалась усталость, глубже физической. — Я действительно хотела бы слетать в Австралию… на пару дней. По личным делам. — Я бы хотел отправиться с Грейнджер, — неожиданно произнёс Малфой. Слова прозвучали спокойно, но в них было что-то, что зацепило её. Она и начальница одновременно повернулись к нему. — Для моральной поддержки, — добавил он, чуть приподняв подбородок. — Конечно, — миссис Гримблхог улыбнулась, будто это было очевидным решением. — Я запрошу портключ в Австралию на двоих на завтрашний вечер. Подойдёт? — Вполне, — ответил Малфой, даже не взглянув на Гермиону.       Она могла бы возразить. Сказать, что справится сама. Но внутри всё было так притуплено, что ей и правда стало всё равно.

***

      Портключ сработал ровно в десять вечера. В одно мгновение их вытянуло из прохладного, сумеречного Лондона в жаркую, шумную Австралию. Воздух здесь был густой, пахнущий солью и нагретым камнем. Солнце било по коже, словно проверяя на прочность, а шум улиц — голоса, смех, скрип велосипедов — казался неприлично жизнерадостным.       Малфой морщился, привыкая к яркому свету и разнице во времени, тогда как Гермиона шла уверенно. Она помнила это место слишком хорошо: когда-то сюда она трансгрессировала в полной тишине, прячась в тени домов. Тогда всё вокруг было безликим фоном её миссии. Сегодня — слишком живое, слишком настоящее. — Ты не против, что я полетел с тобой? — вдруг спросил он. — Решил уточнить только сейчас? — её усмешка была усталой, без искры. — Не против. Ты единственный, кто знает. — Почему ты не рассказала Уизли или Поттеру? — Малфой произнёс их фамилии с таким выражением, будто говорил о чём-то неприятном, даже грязном. — Они бы не поняли, — ответ прозвучал твёрдо, но в глазах мелькнуло что-то уязвимое. — Они стали бы уговаривать меня, убеждать… И я не хотела давления. Не хотела напоминаний. Не хотела сочувствия. Поэтому решила, что никому не скажу. — Почему тогда рассказала мне? — не отставал он, глядя так пристально, что ей хотелось отвести взгляд. Она замерла, не находя слов. — Не знаю… — наконец произнесла тихо. — Наверное, ты застал меня врасплох. — Её пальцы нервно сжали подол юбки. — И я знаю, что ты не станешь докучать мне этой темой. Ты… уважаешь мой выбор, — она опустила взгляд в пол, не видя, как в его лице на секунду промелькнуло что-то мягкое, почти человеческое.       Молчание снова вернулось, но не было тягостным. Малфой шёл рядом, чуть прикрывая её от солнца, и это почему-то раздражало и успокаивало одновременно. Они остановились в парке. Здесь пахло свежескошенной травой и сладким сиропом из ларька неподалёку. Гермиона опустилась на скамейку — та была горячей, и тепло тут же пропитало сквозь ткань юбки. — Мама обязательно будет здесь, — сказала она, глядя на пустую детскую площадку.       Малфой ушёл на несколько минут и вернулся с мороженым. — Зеленое яблоко, — она взяла рожок, и холод мгновенно пробежал по ладони. — Моё любимое. — Знаю. Моё тоже. — С каких это пор? — прищурилась она. — Я думала, ты любишь клубничное. — Любил, — кивнул он, откусывая приличный кусок холодной сладости. — Но вкусы меняются, — проговорил он с набитым ртом, что, к её удивлению, выглядело почти по-детски нелепо. Гермиона не сдержала тихий смешок. На секунду всё остальное — разговоры, признания, прошлое — будто отступило в сторону, оставив их в простом, почти нормальном моменте.       Она не успела ответить — за спиной раздался женский голос: — Гермиона, не беги так быстро! Упадёшь! — сердце на мгновение перестало биться. Мышцы сжались, как перед ударом. Она не обернулась. — Это она тебе? — спросил Малфой. — Как видишь, я сижу, — голос звучал хрипло. — Я думал, ты одна такая с таким именем, — сказал он, не отрывая взгляда от женщины, что подошла настолько близко, что им даже не пришлось поворачиваться. Гермиона же смотрела мимо — на девочку, смутно кого-то напоминавшую. Та бежала, заливисто смеясь, и не останавливалась ни на секунду, как будто весь мир принадлежал только ей. — Теперь нас двое, — тихо вздохнула она, и в этих словах слышалось больше усталости, чем радости. — Я… и моя сестра.       Он посмотрел поверх её плеча. Женщина в светлом платье бежала по траве, пытаясь догнать малышку, чьи кудри прыгали в такт шагам. И смех… звонкий, беззаботный… слишком знакомый. — Это она? — его голос стал тише. — Это они, — кивнула она.       Сцена перед глазами будто размывалась, как под водой. Руки стали холодными, дыхание неровным. Мама ловит ребёнка, подхватывает, целует в щёку. Девочка заливается смехом. В памяти всплыло то же самое движение, только девочка была другой — она сама. — Вы похожи… вы трое… — тихо заметил Малфой. — Да… мы обе похожи на маму, — ответила она, и голос её стал чуть тише, будто от этого слова что-то сжалось внутри. — Почему она так назвала её? — всё ещё в лёгком шоке спросил Малфой, наблюдая, как девочка, успокоившись, побежала к горке, а мама, улыбнувшись, помогла ей забраться наверх. — Ей всегда нравилось это имя, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от сцены. — С детства мечтала так назвать свою дочь… думала, оно будет уникальным. — Оно и есть уникальное… — Да уж… — губы её тронула грустная улыбка. Перед глазами встала яркая, почти осязаемая картинка: мама, ловящая её внизу горки, когда она, ещё маленькая, с визгом неслась вниз. Мама тогда всегда смеялась, но руки держала крепко — как будто боялась, что дочка выскользнет и разобьётся. В этом она не изменилась. — Сколько ей лет? — осторожно спросил Малфой. — Около четырёх, — безэмоционально ответила она. Силы едва хватало на то, чтобы удержать тонким, почти прозрачным щитом свои мысли. Гермиона не была мастером легилименции, но умела выстроить простую стену — хотя бы для того, чтобы не разрыдаться прямо сейчас, глядя на то, что ей уже никогда не будет доступно… но доступно этой девочке. Малфой чуть заметно нахмурился, словно его задело что-то в её тоне. — Не закрывайся, — произнёс он тихо, почти осторожно. — Тебе нужно это прожить. Пережить эти эмоции… тогда станет легче. — Откуда ты знаешь? — едва слышно спросила она, чувствуя, как хрупкая стена даёт первую трещину. — Я проходил это… после нашего расставания… — его голос на секунду стал ниже, и Гермиона уловила, как он отвёл взгляд, будто пряча что-то в себе.       Возражать не хотелось. Не хотелось даже напоминать, что именно он был виноват в их разрыве. Все силы уходили на то, чтобы выдержать сцену перед глазами: женщина подняла девочку и поцеловала её в щёку. Девочка звонко смеялась, обхватив мать за шею. И стена рухнула. Без остатка.       Она повернулась к нему и уткнулась лицом в его плечо, заливаясь горькими, беззащитными слезами. Малфой чуть замер, но почти сразу его руки сомкнулись вокруг неё. Один большой палец едва ощутимо водил по её лопатке, другой рукой он сжал ткань её пиджака так, что костяшки побелели. Он ничего не сказал — только дышал ровно, но чуть глубже, чем обычно, будто сам пытался удержать в себе всё, что поднималось в этот момент.