Ничего не было

      Драко не понимал, что на него нашло, но когда он увидел её в том платье, открывавшем спину, словно лишился кожи — всё внутри стало оголённым, болезненно чувствительным. Он заставил себя выпрямиться, натянуть привычную усмешку, но дыхание всё равно сбилось. Казалось, что стоит ей обернуться — и он выдаст всё.       Он хотел её каждую секунду. Губы ныли от желания коснуться её губ, руки — от желания удержать её. Это было не просто влечение: отчаянное, почти паническое чувство, что если он не сделает шаг сейчас, второго шанса не будет. И это его пугало больше всего.       Он вцепился в танец, как в спасательный круг. Музыка была не к месту — слишком лёгкая, слишком чужая, — но он делал вид, что слышит её. На деле он слышал только собственное сердце. Когда её пальцы коснулись его плеча, он едва не сжал зубы до боли, чтобы не дрогнуть.       Каждый взгляд на Уизли рядом с ней наполнял его яростью. Челюсти сжимались так сильно, что он ощущал, как пульс бьётся в висках. Но снаружи — только насмешливый прищур. Единственное утешение: её глаза. Она не смотрела на Рона так, как смотрела на него. Эта разница давала надежду, которую он боялся назвать вслух.       Слова младшей Уизли упали в их пространство тяжёлым камнем. Он почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Она знала. Или догадывалась. Тайна, которой он цеплялся, рассыпалась, но в этом было странное облегчение — словно бремя больше не нужно было нести одному.       А потом — поцелуй. Шесть лет ожидания и один миг, в котором он растворился. Клубничный вкус её блеска, сбивчивый ритм сердца, её запах, врезающийся в память так глубоко, что невозможно вырвать. Когда её пальцы скользнули в его волосы и мягко потянули, он почувствовал, как по спине пробежала дрожь. Чуть-чуть — и он бы застонал, сорвав маску.       И именно в этот миг всё разрушил Уизли. — Чего тебе надо, Уизли? — злость в его голосе была не столько на рыжего, сколько на себя. Он пытался совладать с дыханием, сердце билось так, что больно, а возбуждение выдавалось в каждом движении. — Не подходи к ней, урод! — зарычал тот. Драко улыбнулся криво — привычный щит. — Тебе-то что? Вы уже не вместе, — внутри же всё клокотало. Хотелось врезать, закричать, но он держал лицо — ледяная усмешка, холодный тон. — Рон, какого чёрта? — услышали они голос невесты. Драко внутренне вздрогнул — сердце ухнуло вниз. — Я услышал твою речь и подумал, что ты говоришь про нас с Гермионой, и хотел найти её. А когда вышел, увидел, как они целуются, — младшая Уизли довольно улыбнулась. — Он приставал к ней!       Внутри Драко всё сжалось. Так вот как это выглядит со стороны? Он видел в глазах Гермионы ответ, но одно обвинение могло перечеркнуть всё. — Рон, ты тупица! Про тебя я думала в последнюю очередь во время своей речи! Ты всё испортил!       Сердце Драко дёрнулось — он не ждал такой защиты. И всё же он не позволил себе облегчения: слишком хрупкий момент. — Что? — растерялся рыжий тупица. — Ты всё испортил, Рон. Уходи! — прокричала она ему, чуть ли не в слезах. Драко чувствовал, как ему хочется шагнуть к ней, удержать, вытереть слёзы. Но он стоял неподвижно, будто боялся спугнуть её поддержку. — Какого чёрта, Джин? Ты на его стороне? — Драко задержал дыхание. Ответ решал всё. — Да! Жаль, что поняла это слишком поздно, — с горечью сказала она, и Рон, сказав ещё пару «ласковых», трансгрессировал. Только тогда Драко позволил себе выдохнуть, но дыхание сорвалось, будто он бежал всю дорогу. — Прости моего брата за его тугодумство, — с грустью сказала Джинни, обращаясь к Малфою. Он кивнул, сохраняя каменное лицо, но пальцы незаметно дрожали. — Как давно ты знала о нас? — в ответ лишь спросил он. Голос прозвучал ровно, но внутри кипела смесь недоверия и боли: он не мог отделаться от мысли, что она знала всё это время, что у Гермионы был тот, с кем она могла разделить секрет их отношений и их окончания, он жил с этой тайной и болью один. — Это неважно. Где Гермиона? — Убежала, — с горечью произнёс Драко. Слово обожгло язык: убежала от него. — Это плохо, — тяжело вздохнула невеста. — Малфой, пообещай мне, что не будешь её тревожить сегодня. Ей надо побыть одной. Он резко вскинул голову, кровь ударила в виски. — Ещё чего, я иду к ней! — в груди всё рвалось наружу, пальцы сами сжались в кулаки. Он уже видел, как идёт за ней, как хватает за руку, не даёт уйти. — Нет, послушай, оставь её. Дай ей неделю. Потом она сама придёт к тебе. Обещаю! — он едва не рассмеялся — горько, зло. — Ты не можешь давать такие обещания. — Могу. Просто поверь мне. И он замолчал. Слово «поверь» словно приковало его к месту. Он чувствовал, как сопротивление ломается, и от этого было ещё хуже: внутри — крик, снаружи — тишина и кивок, которого он сам от себя не ожидал.

***

      Неделя. Слово, которое прозвучало из уст Джинни, оказалось хуже проклятия.       Каждый день для Драко превращался в испытание. Он делал вид, что читает, — страницы расплывались, буквы сливались в чёрные разводы. Делал вид, что ест, — но не чувствовал вкуса. Вежливо улыбался на людях, отшучивался, но внутри всё время держал себя за горло, чтобы не сорваться.       Утро начиналось с мыслей о ней. Каждый вечер заканчивался тем, что он мысленно перечёркивал ещё один день, как заключённый в Азкабане, ведущий счёт зарубками на стене.       Его руки предавали его чаще всего. Стоило закрыть глаза — он вспоминал её волосы, и пальцы сжимались в пустоте, будто хватали призрак. Сердце колотилось каждый раз, когда мимо проходила любая девушка с отдалённо похожим силуэтом. И всё это время он держался за обрывок веры. «Потом она придёт к тебе». Эти слова Джинни жгли ему память, то давая слабую надежду, то превращаясь в издевательский приговор.       Он не шёл к Гермионе. Хотя мог. Каждую ночь он вставал, бродил по комнате, делал шаг к двери, но снова оказывался у окна, стиснув зубы так, что сводило челюсть. Он боялся разрушить ту хрупкую возможность, которую ему пообещали. Эта неделя стала самой длинной в его жизни.       Оставался один день, когда он уже почти сдался и достал палочку, когда услышал стук… в окно. Драко вздрогнул так, будто его застали врасплох. Сердце сжалось, и рука с палочкой замерла в воздухе.       За стеклом сидела белоснежная сова — до боли похожая на ту, что когда-то принадлежала Поттеру. Он почти машинально открыл окно, осторожно забрал у неё довольно большой свёрток. На другой лапке висел мешочек для денег — сова прилетела из общественной совятни. Он машинально бросил туда несколько сиклей, но пальцы при этом дрожали.       Сова улетела, оставив его одного со свёртком, и тут Драко понял, что боится его открыть. Уже по запаху зелёного яблока он догадался, от кого это. В груди что-то оборвалось: ему показалось, что внутри будет прощание, окончательный разрыв. Что письмо закроет всё — и он никогда больше не увидит её.       С трудом заставив себя, он развязал упаковку. Помимо письма, внутри оказались две склянки, пронумерованные «1» и «2». Сердце забилось сильнее. Он развернул письмо — всего несколько строк, но каждая будто оставляла порез. На бумаге виднелись засохшие капли, и Драко понял: она плакала, пока писала. «Малфой, Драко, Спасибо, что дал мне это время на раздумья, это помогло мне понять, чего я действительно хочу. Сегодня я узнала много нового о своей жизни и друзьях. И, наверное, это стоит узнать и тебе. Конечно, лучше было бы рассказать это лично, но не уверена, что смогу. Поэтому просто доверься мне. Первый флакон используй в омуте памяти, я очень надеюсь, что он у тебя есть, как ты всегда и мечтал, а второй флакон выпей, после того, как посмотришь первый. Твоя напарница Гермиона»       Он перечитал последнюю строчку снова. «Твоя». Улыбка коснулась его губ, но это была не лёгкая насмешка, к которой он привык, а дрожащая, уязвимая. Уизлетта оказалась права — неделя ожидания стоила хотя бы этого одного слова.       Драко не стал медлить. С затаённым трепетом он вылил содержимое первого пузырька в омут памяти и склонился над серебристой гладью. Ему казалось, что дыхание вот-вот сорвётся, но он жаждал увидеть то, что Гермиона сочла нужным доверить ему.       И он шагнул в глубину.

***

      Серебристая гладь сомкнулась над головой, и мир потонул.       Драко оказался внутри чужого воспоминания. Сначала — шум, голоса, смех, но очень быстро всё сменилось её лицом. Гермиона. Та, какой он её никогда не видел: усталой, измученной, с тенью боли в глазах, которую она скрывала от всех вокруг.       Растрепанная девушка лежала на кровати, свернувшись клубком. Казалось, она не поднималась уже несколько дней. Волосы торчали во все стороны, напоминая её школьную неуклюжую причёску, а майку покрывали пятна от соусов. Она ничем не походила на ту женщину, которую Драко держал в объятиях всего неделю назад. Эта Гермиона была сломлена. Разбита.       Он перевёл взгляд на настенные часы и календарь. Утро. Утро сегодняшнего дня.       Девушка всхлипнула так громко, что у Драко сжалось сердце. Ему хотелось шагнуть вперёд, обнять, прижать к себе и прошептать, что он рядом. Что всё будет хорошо.       Раздался резкий звонок в дверь. Гермиона буркнула что-то про «горгульин геморрой» и не сдвинулась. Но звонок повторился, за ним — стук, потом почти удары. И наконец — голос Джинни Уизли: — Гермиона! Я взорву эту дверь, если ты не откроешь! — со стоном девушка поднялась и поплелась к двери. На пороге стояла рыжеволосая подруга, смерившая её взглядом с ног до головы. — Мерлин, что с тобой? — прозвучало осуждение и тревога. — И тебе привет, — буркнула Гермиона. — Чего тебе? — Поговорить. Гермиона попыталась закрыть дверь, но Джинни подставила руку. — Гермиона Джин Грейнджер, если думаешь, что твоя мрачность меня отпугнёт, ты глубоко ошибаешься. Иди умывайся и переоденься. Я жду на кухне. У меня твой любимый имбирный чай для депрессий. — С чего ты взяла, что у меня депрессия? — недовольно буркнула девушка, но впустила подругу. — Я учуяла тебя ещё с первого этажа. Ты что, всю неделю не мылась? — голос Джинни был резким, но за ним слышалась тревога. — Возможно, — тихо бросила Гермиона. Она подчинилась, направилась в ванную, оставив подругу на кухне.       Драко пошёл следом — не по своей воле, а потому что память вела его туда. И в этот момент он проклял омут: видеть всё и не иметь возможности вмешаться было пыткой.       Когда она сбросила одежду, первая мысль должна была быть о её теле, обнажённой близости, о воспоминаниях, которые он так часто гонял в голове. Но он даже не успел — взгляд впился в её руки и ноги. В красные полосы. В царапины, свежие и старые, оставленные самой собой.       У него сжались кулаки. Это было хуже пытки — видеть, что она сама наказывает себя. Что каждый порез — это её способ заглушить боль, которую он даже не знал, как утолить.       Когда вода коснулась её волос, Гермиона разрыдалась. Громко. Беззащитно. Так, что внутри у Драко всё оборвалось. Джинни наверняка слышала — но не пришла. И он понимал: правильно, ей нужно выплеснуть это. Но сам он рвал бы стены голыми руками, лишь бы быть рядом.       Время текло мучительно медленно. Она вытирала тело, и вдруг губы её зашевелились. Шёпот был слишком тихим. Он пытался ухватить хоть слово, напрягал слух, будто это могло что-то изменить. Но омут не позволял. Только намёк — и пустота. Это сводило с ума. Быть рядом, видеть её такой — и не услышать самое важное.       Позже, обмотанная полотенцем, она вернулась в спальню. На кровати лежала чистая одежда. Джинни знала её слишком хорошо. — Ты опять это делала? — спросила рыжая, заметив истерзанное тело.       «Опять?» — пронеслось в голове Драко. — Да, — огрызнулась Гермиона. — И что? — Ты моя подруга. Я не могу смотреть на тебя такой. — А я не могу нравиться всем, — бросила она, натягивая топ. — Не могу и не хочу…       Джинни вздохнула, обняла её и повела к барной стойке. — Я тебе сейчас кое-что расскажу, но прежде чем начать… знай: я люблю тебя. Ты для меня — как сестра. И мне страшно говорить то, что я должна. — Спасибо, Джин, — грустно улыбнулась Гермиона, поднеся к губам кружку с чаем «для депрессий». — Я это знаю и очень ценю. — Я говорю это сейчас, потому что дальше… дальше тебе вряд ли понравится то, что я скажу. Ты можешь меня возненавидеть, — голос Джинни дрогнул.       Драко почувствовал, как у него внутри всё сжалось. В этом дрожащем голосе было слишком много предчувствия беды. — Не говори глупостей, Джинни. Что ты натворила? — Гермиона нахмурилась, но в её тоне ещё оставалось недоверие, будто это шутка. — Я готовилась к этому разговору слишком долго… — рыжая опустила голову и спрятала лицо в ладонях.       К удивлению Драко — и, судя по ее реакции, Джинни — Гермиона рассмеялась. Смех был короткий, надтреснутый, но в нём звучала попытка оттолкнуть тягость момента.       — Эй, ты пришла вытаскивать меня из депрессии или решила присоединиться и будем ныть вместе? — Джинни вымученно улыбнулась, но в её глазах промелькнула тень. — Джинни, мы столько всего прошли… все твои склоки с Гарри, обиды, примирения, наши с Роном отношения… И я молчу про войну. — Гермиона качнула головой, в её голосе слышалась почти нежность. — Так что не думаю, что сейчас может быть что-то, что изменит моё отношение к тебе.       Драко сжал зубы. Он знал — именно сейчас прозвучат слова, которые изменят всё. И её доверчивая улыбка разрывала его сильнее, чем любой крик. — В общем… просто помни об этом. И я надеюсь, что когда-нибудь ты меня простишь, — выдохнула Джинни. Гермиона закатила глаза, будто это была очередная драма подруги, и ничего не ответила. — Это касается ваших с Малфоем отношений… — У нас с ним нет отношений, — отрезала Гермиона. Драко едва заметно вздрогнул. Эти слова прозвучали слишком твёрдо. Словно выстрел. — Я знаю, — не сдалась Джинни. — Но они ведь были? — С чего ты взяла? — холодно спросила Гермиона. Драко замер. Он был уверен, что это Гермиона ей рассказала еще в школьные годы. А выходит… нет? — Гермиона, я не слепая, — рыжая чуть нахмурилась. — И не перебивай меня, прошу. Я слишком долго готовилась к этому разговору, в любой момент могу передумать. — Гермиона лишь кивнула, давая ей продолжить. — Я начала подозревать вас спустя пару месяцев после того, как вы взялись за ту курсовую по зельям. Если раньше встречались раз-два в неделю, то потом — почти каждый день, даже по выходным. Мой послевоенный параноидальный мозг просто не мог это не заметить. На людях вы держались как друзья, но иногда… иногда вы смотрели друг на друга так, будто весь мир исчезал. Взгляды, которые понятны только влюблённым.       Сердце Драко сжалось. Он помнил эти взгляды. И как прятал их за маской равнодушия. Бесполезно — она, оказывается, всё видела. — Спросить я у тебя боялась, — продолжала Джинни. — Всё равно бы ты соврала, — Она тяжело вздохнула. — Меня это тревожило, ведь я мечтала, что однажды ты будешь с Роном. Что мы станем семьёй… Но мой брат всё испортил. Да и, если честно, я понимаю, что ты его никогда по-настоящему не любила, — Гермиона молчала, сдерживая слово не перебивать. — Помнишь Хогсмид? — Джинни не поднимала глаз. — Мы тогда впервые за долгое время пошли вместе. Я подумала, что вы с Малфоем поругались. Ты выглядела спокойной, даже слишком. Но потом я увидела его в толпе. Увидела, как он пошёл за тобой в туалет.       Драко резко вдохнул. Память больно ударила по нему. — Боже, Гермиона, — Джинни закрыла лицо ладонями. — Я тогда… я тогда, будучи девственницей в недоотношениях с Гарри… я позавидовала тебе. Потому что услышала, как ты стонешь его имя. А он произносит твоё. Я хотела барабанить в дверь, закатить истерику… но вместо этого просто наложила заглушающее и ушла.       Драко прикрыл глаза. Он вспомнил тот день — и собственное удивление, когда заглушающее заклинание оказалось уже там. Гермиона, слушая, улыбалась. Но улыбка была странной — нерадостной, скорее отстранённой, словно эти воспоминания грели её только потому, что принадлежали прошлому. — Я думала, вы расстанетесь после курсовой, — продолжала Джинни. — Но этого не произошло, — Драко стиснул челюсти. — А потом выпускной. Я застала вас, целующихся в холле. Слышала, как ты сказала ему, что всё будет хорошо, что ты всегда с ним. А потом… я смотрела, как холодно ты держалась с Роном. И как это убивало его.       Драко почти физически почувствовал, как воздух вокруг сгустился. Каждое слово Джинни было словно лезвие — режущее и его самого, и Гермиону. — Джинни, — всё-таки перебила Гермиона. В её голосе сквозило что-то странное: то ли осторожное подозрение, то ли извинение за то, что так и не смогла полюбить её брата. — Я ещё не закончила! — резко отрезала рыжая. — В тот самый момент, когда увидела убитого Рона, у меня созрел план. Я наблюдала за вами весь вечер: кроме этих ваших «понятных только вам» взглядов вы себя ничем не выдавали. Но потом Рон пригласил тебя на танец… и видела бы ты, как Малфой взбесился! — Драко сжал кулаки. Он прекрасно помнил это чувство, но не понимал, почему оно тогда вспыхнуло так дико. — Я украла у Слизнорта несколько зелий, — Джинни опустила глаза, — и подошла к нему. Сказала, что всё про вас знаю, что я только за. Подала два бокала шампанского. В его бокал добавила пару зелий… — Каких? — голос Гермионы стал стальным. — Зелье гнева… и зелье перемены чувств, — едва слышно выдохнула Джинни.       Драко похолодел. Всё внутри него будто обрушилось. Зелье гнева — пустяк, истерика на пустом месте. Но второе… проклятое «так-сяк», как называли его в народе. Оно переворачивает чувства: любовь обращает в ненависть, ненависть — в одержимость. В сочетании с гневом… он мог наговорить ей чудовищное. Сделать больно именно потому, что любил. Теперь он понял. Понял до конца, почему Гермиона годами отталкивала его, почему на её лице столько раз появлялось то выражение, которое он считал необъяснимым.       — Ты тогда подошла ко мне и сказала, что меня искал Малфой, — со злостью прошептала Гермиона. — Указала направление. Я пошла туда. — Я не знаю, что он тебе сказал… но ты выбежала с того балкона вся в слезах, — Джинни уже почти плакала. — А я оглушила его и стёрла память. — Он… ничего не помнит об этом вечере? — голос Гермионы дрогнул. — Нет, — всхлипнула Джинни. — На следующий день ты была сама не своя. Ты плакала, и в глазах твоих не было ни жизни, ни желания жить. Я тогда едва не стёрла память и тебе, чтобы вы оба все забыли о том вечере и снова были вместе. Но потом увидела Рона. Увидела, как он счастлив, когда утешает тебя, думая, что всё это просто сантименты по поводу выпускного. И я решила… дать ему шанс, — она закрыла лицо руками. — А потом… спустя почти год, когда ты вышла из депрессии, я думала, что это благодаря брату, что это он тебя вытащил, что ты полюбила его. Но когда он изменил тебе, и ты не почувствовала ничего… я поняла. Поняла, что ошиблась. Что лишила тебя того, кто тебе был действительно нужен.       В комнате воцарилась звенящая тишина. Драко кипел. Его рвало на части: хотелось закричать, вцепиться в Джинни, обрушить на неё весь гнев. Но он не мог — перед ним было лишь воспоминание. И от этого становилось только хуже. — Убирайся, — вдруг прохрипела Гермиона. — Прости меня, — послышалась всхлипывание ей ответ. — Я сказала: «Убирайся!» — Ты обещала, что поймешь и простишь, — снова всхлипывая ответила ей Джинни. — Ты оказалась права. Такое не прощают! Вон. из моего. дома, — спокойно, но грозно, говорила Гермиона, хотя по ее тону была ясно, что она вот вот взорвется. — Я люблю тебя, Гермиона, и на тот момент я была уверена, что так будет лучше для тебя, — это и стало последней каплей хозяйки этой квартиры. — Для меня?! — закричала она. — Ты думала только о себе, Джинни, и о своем слабохарактерном брате. Так с любимыми людьми не поступают! Ты предала меня, разлучила с любимым человеком! Я провела так много лет, делая вид, что я в порядке, когда все было далеко не так. И только в последние месяцы, как бы я себе не противилась, только с ним я стала чувствовать себя лучше! — Я знаю, дорогая, я все видела! — Ни черта ты не видела! — взвизгнула девушка. — Сегодня я думала о том, чтобы стереть себе память о нем… так мне было больно! Хотела стереть себе память обо всех вас и уехать жить к маглам! Я резала себя и делала больно, я наказывала себя за свою бесхарактерность, потому что даже после того, как Драко меня предал, я все еще любила его, все эти годы! И эта любовь причиняла мне боль, ведь я думала, что не нужна ему! И ты все это видела и молчала? Пошла к черту! — кричала Гермиона. Она стояла напротив девушки и ее волосы начали наэлектризовываться, а между пальцами начали появляться слегка заметные сгустки магии. Она была недалеко от сильнейшего выброса магии. Джинни это тоже заметила. — Я уйду, Гермиона, — сбивчиво ответила девушка, пятясь к двери. — Просто знай, что я буду счастлива, если в один день ты поймешь, что готова простить меня. Может это будет завтра, а может через 10 лет… — Я сказала: «Убирайся!» — снова прокричала девушка и произошел взрыв, после чего Малфоя выкинуло из воспоминаний девушки.

***

      Он был зол. Зол на Уизли — за то, что она сотворила. И зол на себя — когда, выпив флакон под номером два, понял, что именно забыл. Это было зелье, отменяющее действие «Обливиэйт», и стоило ему коснуться его горла, мозг как будто молния пронзила. Всё вернулось. Каждый миг. Каждое слово. Каждая слеза Гермионы. — Ты меня хотел видеть? — подошла она, счастливая, сияющая, ничего не подозревающая. — Не особо, — холодно усмехнулся он. — Жаль, что приходится, — её улыбка дрогнула. — Что ты имеешь в виду? — Что мне противна ты. И каждое мгновение рядом с тобой. — Драко… ты пьян? — она попыталась рассмеяться, но голос дрогнул. — Я трезв, как никогда, грязнокровка! — Зачем ты так? — прошептала она, касаясь его руки. Он резко отдёрнул ладонь, отряхивая костюм, будто она испачкала его прикосновением. — Не прикасайся ко мне, тварь! Я позвал тебя только затем, чтобы сказать: надеюсь, больше никогда тебя не увижу, — слёзы выступили на её глазах. — Но… почему? — Потому что ты — грязнокровка, — в его голосе звенел яд, — недостойная жизни, недостойная знать о существовании магии, недостойная стоять в этом зале наравне с другими волшебниками, недостойная любви! — Что с тобой, Драко?.. — её голос сорвался, слёзы уже катились по щекам. — Я тебя ненавижу, поганая ты, грязнокровка! Между нами никогда и ничего не было, ты уяснила? Мы просто работали вместе, и ничего более! Если ты кому-нибудь расскажешь о чем-то большем, тебе не жить! Я прокляну тебя, я убью тебя, — со злостью и особой жестокостью во взгляде говорил Драко Малфой, — Я УНИЧТОЖУ ТЕБЯ! — Не беспокойся, сукин ты сын, — выдавила она сквозь рыдания, — я больше никогда не потревожу тебя! - она выбежала с балкона, захлёбываясь в собственных слезах.       Он остался один. Стоял, глядя в темноту сада, и лишь отголоски её плача звенели у него в голове. Секунды тянулись вечностью. А потом — шорох за спиной. Он не успел обернуться: палочка сверкнула, и сознание погасло. Джинни Уизли оглушила его.