Свет уходящего солнца

— Я считал, что путь от депрессии к самоубийству занимает месяцы или годы. Оказалось, что это может случиться практически мгновенно.

***

Результаты рефлексии полились бурным потоком, Водоворот прошлого утягивает на дно. Казалось, всё было не так уж страшно, не сложно… Но я почему-то разбит и поломан жестоким роком.

***

      Суббота, четырнадцатое марта.       Мартовский Сеул окутывал лёгким морозом. Прохожих на улице практически не было. Вероятнее всего, многие либо завтракали, либо ещё спали. Девять утра всё-таки.       Чонгук аккуратно ступал по мокрому, местами замерзшему, асфальту. С неба порошил белый снег. Чон с небольшой дорожной сумкой направлялся к дому своих родителей. Чонтэ сейчас там.       В воскресенье после ухода из бара, ему позвонили с работы и вызвали на новый объект.       Гук создаёт проекты зданий под застройку. Он работает удалённо, но иногда возникают проблемы с реализацией плана строительства, поэтому ему приходится оставлять сына бабушке и дедушке, а самому ехать на место застройки. Места разные, как и города, как и время отсутствия.       Прошло больше недели с тех пор, как он видел Чонтэ.       Прошла неделя со встречи с Тэхёном. «Ким Тэхён… Странный парень! — думал Чон, неспешно покидая вокзал. — Он не вызывает раздражения своей грубостью. Меня не злят его высказывания и поведение. После ухода Лин я вёл себя также. Я понимаю его».       Мысли о Тэхёне пленили его разум. Всё о чём думал Чон в своё отсутствие — Чонтэ и Тэхён. «Этот парень сильно врезался в память, да и сознание во снах часто выдаёт его облик… Что происходит?» — Чонгук устало потирал лицо ладонями, останавливаясь у проезжей части.       Двадцать два года — небольшой возраст, но разнообразного опыта у Чона предостаточно для того, чтобы результаты рефлексии полились бурным потоком.       С Шин Лин было так же.       В прошлом всё начиналось схожим образом. Они случайно встретились в первый раз, потом во второй… Шин поселилась в голове Гука надолго. К слову, она была всем, о чём он мог думать. «Если вернуться к Тэхёну, сейчас всё происходит, как тогда. Правда, есть одно отличие. Ким Тэхён — парень. Поэтому, здесь есть два варианта. Первый — мне понравился парень, а второй — из-за пережитого у меня просто включился синдром спасателя», — Чонгук, продолжая свой путь, буравил взглядом асфальт. «С Лин у меня ведь тоже он присутствовал. Когда мы познакомились, она была, как Ким сейчас, — подавленная, закрытая, усталая, с постоянной апатией… Я хотел ей помочь… И влюбился», — мысли о прошлом и нынешнем путались в кашу. Чонгук тяжело вздохнул и принялся массировать виски пальцами. «Похоже все-таки есть и третий вариант. Он включает в себя и симпатию, и спасательный синдром. Видимо, этот вариант ближе всего», — сделал выводы Чон.       Улицы Сеула постепенно заполнялись людьми. Фонари погасли, машин на дорогах становилось всё больше, а небо с каждой секундой делалось всё светлее и светлее. «В тот вечер, когда мы пили чай с Кимом, тогда, слушая его, я видел в нём себя. Когда Лин ушла, я спрятался в своём панцире, как улитка, от всего и всех. Закрылся в квартире с ребёнком и никого не подпускал ни к себе, ни к новорожденному малышу. Абсолютно никого, даже родителей. Если же кто-то пытался поговорить со мной или давал совет пойти к психологу, реакция у меня была одна — мы мгновенно ругались. Ведь что они могут понять? Они оценивают ситуацию со своей колокольни, но, чтобы действительно осознать всю тяжесть сложившегося, им нужно находиться на моей собственной колокольне или быть мной. Человек, ни разу не упавший, не будет знать, каково это — разбивать колени».       Дверные китайские колокольчики вырвали Чонгука из водоворота мыслей. Оторвавшись от изучения асфальта, Гук повернул голову в ту сторону, откуда прозвучала мелодия. Прямо перед глазами находилась небольшая кофейня. Он, без раздумий, открыл дверь и вошёл внутрь. Кафе располагало к семейному отдыху. Здесь было тихо и очень уютно. Кремовые цвета и маленькие белые лилии, что стояли на столиках, позволили окунуться в атмосферу спокойствия и гармонии.       Витрина кофейни предоставляла огромный выбор сладостей: тортики, кексы, пирожные, круассаны… — Здравствуйте, можно мне, пожалуйста, торт «Наполеон» и упаковку чизкейков, — сделав свой выбор и оплатив покупку, Гук присел за столик, ожидая свой заказ. «Та встреча на мосту, когда Ким попал в больницу… Во мне тогда проснулось сильное беспокойство. Я испугался за его жизнь. Что с ним случилось? Почему Тэхён стал таким? Почему он не хочет бороться?» — сотни вопросов о Тэхёне звучали в его голове. — Господин, ваш заказ готов, — продавщица поставила упакованные сладости перед Чоном. — Хорошего дня! — поклонившись, девушка вернулась за прилавок.       Двери кофейни открылись и мартовский мороз вновь окутал Чонгука, который продолжил свой путь к родительскому дому. «Когда мы сидели в баре в воскресенье, мне было комфортно с ним, несмотря на диалог, который у нас сложился. Я хочу ему помочь. Мне почему-то хочется стать его якорем. Мне хочется, чтобы он жил».       Входная железная дверь открылась и Чон быстренько вбежал в подъезд, прячась от холода. Зайдя в лифт и нажав на восьмой этаж, Гук вновь вернулся к мыслям о Тэхёне. «Что, если он не выиграет войну с депрессией? Что, если он уйдёт, как Лин? Выдержу ли я вторую смерть?», — размышления заставили Гука поникнуть.       Стоя у порога квартиры, он попытался вернуть себе безмятежное выражение лица, чтобы войти в дом родителей спокойным и ничем не выдать своё тревожное состояние. Все плохие мысли должны оставаться за порогом дома — золотое правило для хорошей погоды в доме. Как в той песне поётся: «Главней всего погода в доме, а всё другое — суета…»       Простояв у входной двери несколько минут, Чон постучал. — Привет, проходи, — госпожа Чон пропустила сына внутрь. — Где Чони? — поставив дорожную сумку на пол и сняв верхнюю одежду, спросил Чонгук. — На кухне, — ответила коротко и без радости. Женщина явно не в настроении. — Я торт купил и чизкейки. Ставь чайник, будем пить чай, — с улыбкой на устах парень протянул коробку с десертами. — Ты не в настроении, — утвердительно произнёс. — Что-то случилось? — Поговорим позже. Проходи на кухню, — госпожа Чон с абсолютно безразличным выражением лица, сложила руки на груди и, развернувшись, направилась к внуку. Коробка так и осталась в вытянутой руке Чонгука.       Закрыв глаза и сделав глубокий вдох, продолжая стоять в прихожей, Чонгук опустил руку со сладким и медленным шагом последовал за матерью. — Папа, привет! — радостно произнёс испачканный в шоколадной пасте Чонтэ, замечая на пороге комнаты отца. — Я скучал по тебе, — озаряясь самой что ни на есть широкой улыбкой. «Хоть кто-то в этом доме рад меня видеть», — прозвучало в мыслях молодого родителя. — Я наелся, — сообщил Чони, глядя на папу. — Я пойду, соберу игрушки. — Стоять, — дал указание Чон, а затем достал с навесного шкафа кухонное полотенце. Смочив его, мужчина принялся стирать с лица сына остатки пасты. — Какой замурзанный, — ласково проговорил Чонгук, лучезарно улыбаясь при этом. — Весь в тебя, — сказал Чонтэ и рассмеялся, убегая в другую комнату. — Мама, что-то случилось? — спросил Чонгук, присаживаясь за обеденный стол.       Давящая атмосфера в квартире родителей угнетала его. Хотелось побыстрее собрать сына и уйти с ним в их квартиру, где можно было расслабиться, посмеяться, провести время с любимым ребёнком, а не выслушивать упреки и ловить на себе яростный взгляд. — Случилось? — с укором посмотрела на сына госпожа Чон. — Случилось?! — повышая голос вторили она, размахивая кухонным полотенцем, находящимся в её руках. — Ты хоть о ком-то думаешь, кроме себя?! — с вызовом задала вопрос женщина. — Конечно! Мама, к твоему сведению, у меня есть маленький ребёнок, — от тона матери юный отец начал моментально злиться. — Как я могу думать лишь о себе? — риторический вопрос. Здесь и так всё очевидно. — Лишь о себе ты и думаешь! — утверждала госпожа Чон. — Ребёнок должен воспитываться в полной семье, — сделала особое ударение на слове «должен». — Я устроила тебе встречу с хорошей, умной, воспитанной девушкой. Без проблем с головой, с нормальным поведением. А ты что? Что ты?! — причитала мать.       Диалог неприятный от слова совсем. Чонгука приводило в ярость каждое слово. Решив, что слов сказано было достаточно, он поднялся из-за кухонного стола. — Я тебя об этом не просил! — сквозь зубы проговаривал каждое слово юноша. — Это моя жизнь! Мне так комфортно! К твоему сведению, много родителей растят своих детей в одиночку. И знаешь, что? Их дети счастливы, — высказывался Чонгук. — Лучше я буду воспитывать своего ребёнка сам, — он специально выделил слово «своего», — чем с кем попало!       Чон хотел было уйти с кухни и оставить мать в одиночку, но фраза, брошенная в спину, заставила его замереть на пороге. — А заделать ребёнка кому попало — это в пределах разумного? — ядовитым потоком лились слова из уст госпожи Чон. — Тебя не смутило связаться с больным человеком, а с уравновешенным растить своё дитя — смущает? — Хватит! — закричал Чонгук. — Не лезь в мою жизнь! Я сам разберусь с кем и как мне растить сына.       Почему так сложно не лезть в жизни других?       Каждый родитель хочет для своего чада лучшей жизни. Ирония в том, что у каждого своё понятие «лучшего».

***

      Окна квартир осветились светом. Сеул погрузился бы в темноту, если бы не фонари. Людей было мало, а снега на улице много. Чего дома сидеть? — Чони, на улице снега много выпало. Пойдём в снежки поиграем или снеговика слепим? — предложил юный отец. — Пойдём, — глаза ребёнка загорелись огоньками. — Морковку и колпак для снеговика возьмём? — Возьмём. Пошли собираться.       Несмотря на то, что на улице март, снег оседал большими хлопьями на замёрзший асфальт, а мороз так и кусал за щёки и нос. — Как много снега, — с восхищением произнёс Чони. — Папа, смотри, как могу! — с этими словами малыш, как пингвинёнок, побежал и прыгнул в груду снега.       Улицу заполнили громкий смех отца и звонкий смех ребёнка. Чонгук взял пример со своего сына и, проделав всё то же самое, упал рядом с Чонтэ.       Его сын — его отрада. Рядом с ним он забывает обо всех проблемах и тяжестях. Рядом с Чонтэ он безгранично счастлив. Его разговоры и улыбки придают Чону сил. Чонтэ — его панацея. — Снеговика лепить будем? — спросил младший, поворачивая голову в сторону папы. — Поднимайся, будем лепить, — наблюдая за медленно опускающимися с неба снежинками, проговорил Гук. — Подними меня, — скомандовал Чонтэ, протягивая свои ручки к небу.       Отряхнувшись от снега, отец с сыном принялись лепить снежок, чтобы в процессе сделать из него снеговика.       Чонгук, сидя на корточках, начал катать маленький шарик по снегу, чтобы тот увеличивался. Вдруг, ни с того ни с сего, ему в спину прилетел снежок, затем ещё один, и ещё один. Сложно не догадаться, кто мешал Чонгуку лепить снежную бабу, так как все снежки сопровождались детским смехом. — Так не честно, — наигранно обиженным голосом произнёс старший.       В ответ Чони бросил ещё один снежок в спину отца.       Гук быстренько слепил несколько снежных шаров и принялся бросать в ответ.       Чоны резвились на заснеженной траве, играли в снежки, не замечая ни людей вокруг, ни течения времени. — Папа, осторожно! — Чонтэ попытался предотвратить столкновение отца с прохожим, но было поздновато. И Чонгук, и прохожий свалились на холодную землю. — Папа, ты как? В порядке? — Чони сразу же подбежал к отцу, с беспокойством в глазах задавая вопрос. — Я в порядке, — ответил Гук с улыбкой. — Поможешь мне подняться? — спросил он у сына. — Нет, ты тяжёлый, — отрицательно махнул головой Чонтэ. — А я тебе помог выбраться из сугроба, — поднимаясь на ноги, проговорил Чон. — Я лёгкий, в отличие от тебя. — Весомый аргумент, — согласился с сыном.       Чонгук хотел было уже возвращаться домой, но копошение рядом с семейством заставило их повернуться на звук.       Наконец отряхнувшись от снега, Тэхён выпрямился. Первым, кого он заметил, был ребёнок. Ким перевёл непонимающий взгляд на Чона. — Привет, Тэхён. Ты не занят? — спросил Чонгук. — Можешь пойти с нами и выпить чай, — предложил юный отец, взяв сына за руку.       Тэхён немигающим взглядом метался от ребёнка к Чонгуку и обратно, пытаясь понять, как так получилось, что у архитектора есть сын. — Пойдём уже, — устало произнёс Чонгук, не дождавшись ответа. — Папа, а это кто? — задал вопрос Чонтэ, потянув отца за руку. — Приятель.       Войдя в дом и сняв верхнюю одежду, Чонгук обратился к Тэхёну: — Проходи на кухню. Я умою Чонтэ, уложу спать и вернусь.

***

      Закончив с вечерними процедурами и уложив сына спать, Гук прошёл на кухню. Он молча сделал чай и, поставив две кружки на стол, сел напротив Тэхёна. — Та девушка, к которой ты приходил, — мама твоего ребёнка? — осторожно задал вопрос Ким, первым нарушая тишину. — Да. — Что с ней случилось? — тихо и всё так же осторожно спросил психиатр.       Ещё утром Чонгук думал о том, как сделать так, чтобы спасти Тэхёна, а уже вечером Ким сидит на его кухне и интересуется его прошлым. Чонгук решает сделать первый шаг и, прикрыв глаза, достаёт из ящика воспоминаний самые болезненные. — Мы познакомились в старшей школе. Мне тогда было восемнадцать. Я увидел, как она плачет однажды, и подошёл, чтобы успокоить. Лин тогда час без остановки рыдала навзрыд.       Слова давались сложно, погружаться на дно воспоминаний было ещё сложнее. — У неё было много причин плакать… Родители постоянно унижали, одноклассники тоже. Друзей и знакомых не было. С ней никто даже парой слов не перекидывался, — Чонгук смотрел лишь на горячую воду в чашке, потому что так было легче рассказывать. — У неё была клиническая депрессия, панические атаки… Видя её слёзы, моё сердце сжималось от боли. После того случая я постоянно искал её в школе, провожал домой… А со временем я осознал, что влюбился. Со мной она улыбалась… Психическое состояние Лин улучшалось, — он замолчал. В горле пересохло. — Спустя год наших отношений Лин пришла вся на нервах. Она хваталась за голову и постоянно задавала вопрос в пустоту: «Что делать?» Я не понимал, что происходит. Оказалось, Лин беременна. Она тогда сильно кричала, плакала, говорила, что ненавидит меня…       Тишина заполнила кухню. Чонгуку нужна была пауза. Погружаться в прошлое было слишком тяжело.       Слишком больно.       Просто слишком… — Мне удалось её успокоить. Через несколько недель всё уже было хорошо. Лин улыбалась, малыш рос здоровым. Лин сказала как-то: «Хочу, чтобы ты стал архитектором. Они много зарабатывают, а значит, у тебя будет много денег, чтобы обеспечивать нас. К тому же ты любишь рисовать!» В тот момент у меня появилась цель — стать высокооплачиваемым архитектором, чтобы мои будущие жена и ребёнок ни в чём не нуждались. Я учусь на архитектурном, работаю архитектором, мой сын ни в чём не нуждается. Всё, как Лин хотела. Правда женой моей она так и не стала.       Чай остывал в кружке. Ещё немного и слёзы польются водопадом из глаз. — Незадолго до рождения Чонтэ, Лин начала задаваться многими вопросами, которые угнетали её: «А что, если я буду плохой матерью? Что я смогу дать своему ребёнку? Как его воспитывать? Чему я смогу его научить? Как я смогу справиться с ребёнком, если я с собой справиться не в силах?» Лин повторяла всё это раз за разом, без умолку. Я пытался успокоить её, но не получалось. Лин лишь плакала и говорила о ненависти ко мне. Я пытался отвести её к психологу, но она наотрез отказывалась. Её состояние ухудшалось с каждым днём, а её семья лишь способствовала этим ухудшениям. Лин часто слышала от них фразы: «Возьми себя в руки! Это всё от безделья! Есть проблемы и посерьёзнее!» Ей было трудно… Ей было страшно…       Сдерживать эмоции было тяжело. Слёзы одна за другой катились по щекам и разбивались о поверхность стола. Чонгук продолжал сидеть с опущенной головой. Так проще. Он не видел, но Тэхён тоже лил слёзы. — Когда Лин родила, и ей принесли ребёнка, она начала плакать и умоляла унести его. Лин не видела сына. Вообще. Она боялась его, не хотела смотреть. Она ни разу к нему не прикоснулась. Она закрылась от всех. Ни с кем не разговаривала, лишь плакала. Я думал, что это просто период такой, нужно дать ей время принять новую роль — роль матери. Я верил, что всё наладится. Я считал, что путь от депрессии к самоубийству занимает месяцы или годы. Оказалось, что это может случиться практически мгновенно.       Слёз становилось всё больше и больше. — Через две недели после рождения Чонтэ, Лин ушла. Всё, что от неё осталось, — мой сын и записка: «Я посплю немножко дольше сегодня. Я больше не смогу подарить улыбку».       Рассказ окончен. Стены кухни поглощали страдания и слёзы. Больше никто не проронит ни слова. Это ни к чему. Это лишнее.       Слишком…       Они просидят в молчании пять часов. Их чай так и остынет не выпитым.       Слёзы высохли, глаза покраснели, голова разболелась. Хотелось просто забыться, просто забыть.       Не сказав ничего напоследок, Тэхён поднялся и молча опустил свою руку на чужое плечо в знак поддержки. А дальше обулся, оделся, открыл входную дверь…       Гук продолжал сидеть в тишине и смотреть в свою кружку.       Входная дверь уведомила об уходе.       К черту…       Чонгук сорвался с места.       Лифт практически закрылся, но Чон вовремя протянул руку в кабину, чтобы тот не уехал.       Двери открылись вновь и Чонгук смог пройти внутрь. Схватив Тэхёна за локоть и притянув его к себе, он настойчиво впился в его губы.       Ким опешил, но поддался. Опустив свои руки на талию Чонгука, он прикрыл глаза и слегка приоткрыл губы, что позволило углубить поцелуй.       Когда легкие уже покалывало от недостатка кислорода, они отстранились и заглянули в глаза друг другу.       В глазах у каждого много боли. Оба настрадались в прошлом.       Может, пришло время для улыбок и радости? Может, они искали друг друга? Может, они нужны друг другу?       Они встретились с искалеченными и израненными сердцами и душами.       Может быть, это начало новой истории? Их истории?       Соприкоснувшись лбами, Чонгук произнёс в губы Тэхёна то, о чём думал последнюю неделю: — Я хочу стать твоей личной причиной счастья.       Свет в кабине лифта погас. В тишине не было слышно ни слова. Слышны были лишь звуки поцелуев и ускоренное сердцебиение.

А за окном всё так же падал снег…