Мой ласковый и нежный зверь

      Поддерживать с Калленом связь на этой неделе — задача не из легких. И как ни крути, Дориан переживает. В ту ночь Резерфорд был такой изнеможденный, с тех пор то и делает, что ведет себя отстраненно. Даже пристыжено, от того, наверное, что плакал перед ним, хотя Дориан надеется, что причина не в этом. Дориан думает о мужчине, который не проронил бы даже скупую слезу, кроме той пары всхлипов посреди совершенно неловкой ночи.       Во вторник он сам идёт на медитацию. Каллен остался прикованным к постели, и отказался от предложения.       Этот отказ разочаровал его больше, чем нужно было. На душе больно, хоть Дориан и понимает, почему Каллен хочет побыть один. Опростоволоситься вот так перед другим, хоть и по причине нездоровья, ему бы тоже не хотелось, так что он понимает. Однако не может не чувствовать, что, возможно, неправильно понял степень их ухаживаний. Такое уже случалось прежде, раз или дважды, когда Дориан считал, что кому-то интересен куда больше, чем оказывалось на самом деле.       Вот только… это больно полагать, что так оно и может быть в случае с Калленом.       В пятницу утром приходит ещё один е-мейл от отца. Дориан удаляет не глядя, но так как ему жалко в первую очередь самого себя, он выуживает треклятое сообщение из корзины и читает. По несколько строк за раз.       Та, на ком отец хотел жениться, вышла замуж за другого. Дориану стоило бы передать ей свои поздравления и добрые пожелания.       На такое он способен. Ему всегда нравилась Ливия. Она заслуживала лучшее, чем пьяный фарс, которым выдастся их брачная договоренность, хотя женщина все равно могла на него согласиться. Дориан по-настоящему рад за нее.       Впрочем, он все равно ошарашен, когда не сразу понимает, что на этот раз отец попросил от него нечто вполне разумное. В аду, должно быть, сегодня выходной.       В ту ночь он идёт гулять с Сэрой. К одиннадцати они напиваются до ручки, и заканчивают, слушая какое-то кошмарное живое выступление рослой девушки с гитарой в руках, настроенной совершенно серьезно петь серенаду Сэре, стоявшей в первом ряду. Дориан узнал девчонку, вспомнил, что познакомился с ней в клубе, когда последний раз ходил туда отрываться с подругой, а потому невольно пихнул ее под ребра.       Певица голословит о какой-то опасной любви, не сводя блестящих глаз с Сэры, когда у Дориана загудел телефон. В стакане у него пусто, так что он идёт к бару за добавкой и проверяет входящие.       «Соскучился по тебе за эту неделю, — от Каллена. Секунду спустя: — Хочешь приехать ко мне завтра?»       Он смаргивает. Перечитывает сообщение. Оно не меняется в отказ; не исчезает.       «А вино будет?» — пишет в ответ.       «Белое и красное», — отвечает Каллен.       «Знаешь, как соблазнить. Во сколько?»       Они договариваются после обеда, и Каллен скидывает ему адрес, который Дориан мигом открывает на карте. Поездка займет два часа на север, но дорога сносная.       Он думает, будет ли тактично прихватить с собой сумку с вещами, и решает, что может оставить ее на заднем сидении, пока не будет знать наверняка, что может остаться на ночь.       На барной стойке появляется его коктейль, Дориан за него расплачивается и идёт к Сэре с ее новой лучшей подругой — бледной девчонке в очках и странной шляпе. Невольно соглашается сыграть на мандолине, и, хотя искусства ему не занимать, песни его полны загадочности на грани жуткости.       Вскоре к ним присоединяются ещё друзья Сэры, и Дориан начал ощущать себя среди них самым старым, так что, рискуя как жизнью, так и здоровьем, ерошит подруге волосы и уходит. В автобусе домой он понимает, что не стоило так много пить, его едва не вырвало на чью-то клумбу с цветами в квартале от дома. Угроза миновала, когда он поднимается в квартиру чтобы выгулять Титанию, но ещё долго не спит, стараясь протрезветь. Перед глазами вертолетики, даже с закрытыми глазами, если пытаться уснуть пьяным.       Похмелье — та еще дрянь. Поздним утром Дориан глотает пару таблеток аспирина, и пьет кокосовую воду, пока готовит яичницу. После ему намного лучше.       Где-то в обед он собирается, пакует вещи собаки, грузит все в машину и выезжает. Дорога оживленная, но живописная; веселая. Сразу за Пембертоном он переезжает мост через Резерфорд-Крик* и невольно смеется себе под нос. Позже нужно будет спросить у Каллена, не эта ли причина, почему он поселился в этих краях. Вскоре целых десять минут Дориан думает, что потерялся, думает, как это у него так получилось, пока, наконец, не понимает, что уже на месте. Он глушит машину перед небольшим треугольной формы домиком посреди засаженного деревьями участка. На крыльце стоит Каллен и приветливо машет ему рукой.       Дориан открывает дверь, и Титания мчится во все четыре лапы к мужчине, прижимаясь к его ногам.       — Быстро доехали? — интересуется Каллен, он развел руки в стороны, чтобы обнять гостя.       — Было потерялись, но не критично. — Дориан утыкается ему в нос, и Каллен согласно целует. — Как ты себя чувствуешь? Уже лучше, надеюсь?       Каллен выглядит куда измученнее, чем раньше, но Дориан слишком хорошо воспитан, чтобы заметить это вслух. Все не так серьезно, но круги под его глазами темнее обычного, и Дориану отчётливо кажется, что он пропустил пару обедов. Что бы он не подхватил, болячка за неделю здорово его подкосила.       — Ну… сойдет. А у тебя как дела?       — Как пчёлка, так сказать. Слегка перепил вчера, если честно.       — Никаких громких звуков, понял, — говорит Каллен. Он машет рукой Дориану следовать за ним.       Вместо дома Каллен ведёт их на заднее крыльцо, с большой террасой и маленькой лужайкой. Титания бегает повсюду как любопытный оленёнок, то и дело разнюхивая все, до чего может дотянуться. По большому счету, на участке только деревья вперемешку с подлеском, а также небольшой огородик и сарай.       Также здесь есть гамак, от чего Дориан невольно втянул через сложенные трубочкой губы воздух.       — Мамочки. — Подойдя к сетке, он провел по ней рукой. — Можно?       — Валяй.       Улегшись в гамак, Дориан смотрит на верхушки деревьев и виднеющееся между ними голубое небо.       — Как в раю, — протягивает он. — Скажи, а он выдержит двоих?       — Может, но проверять пока не советую, а то я не уверен, сможем ли вообще из него вылезти потом. Давай сперва поедим? — Каллен указывает на столик, на котором Дориан замечает тарелки с крекерами, сыром, рыбой и мясом, а также две бутылки вина — белого и красного, как и обещано.       — Ну раз уж ты настаиваешь.       Проходит полчаса, пока они ели, а собака металась от одного к другому, желая урвать себе колбаски. Дориан отдает предпочтение бокалу белого вина, а Каллен — минералке. Он и вправду выглядит усталым, ест мало, но все равно выглядит счастливым.       И когда Дориан в третий раз смотрит украдкой на гамак, Каллен не сдерживает смех.       — А ты не теряешь надежды, как погляжу.       На сетку гамака упал лучик солнца, такой теплый, манящий и идиллический.       — К сожалению, меня уже мало что останавливает. — Поднявшись, он протягивает Каллену ладонь и тянет его за собой. — Так что тебе пора уступить.       Любопытно, но им все же удалось влезть в гамак, не убившись.       Лежать так вместе — настоящее блаженство. И никак иначе. Титания растянулась ковриком на лужайке рядом, счастливая поспать после обеда, пока они лежат, покачиваясь, пестрые от пятен солнца, что светит через листья.       — Итак, что заставило тебя повесить гамак? Или ты по секрету профессиональный отдыхальщик?       Каллен сонный. Он не сразу шевелится под Дорианом.       — Он для кемпинга.       Стоило ожидать.       — Должен был догадаться, что он служит какой-то конкретной цели в твоей жизни, — дразнит Дориан. — Часто ходишь в походы?       — В последнее время нет. В основном, когда был моложе. — Одним из своих грубых пальцев Каллен трет себе грудь. — Я… я ушел в армию сразу после школы, так что исчезнуть в лесах для меня не проблема.       Дориан приподнимает голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Карие, по-щенячьему ласковые — они всегда такие искренние.       — Ты служил?       — Да. Недолго.       В том, как Каллен произнес это, намек, что такая тема — неудобная для разговора.       — Решил, что не твое? — спрашивает Дориан, надеясь, что вопрос прозвучал достаточно уклончиво, чтобы не вызвать нежелательную реакцию.       Каллен уставился на листья вверху. Над ними промелькнул ворон.       — Уволен с почетом, — тихо проговаривает он.       Интересно, что это значит. Дориан не знаком со всеми тонкостями армейского жаргона, но не расспрашивает дальше. Если Каллен захочет рассказать, то расскажет. Сейчас видно, что он хочет поговорить о чем-нибудь другом. Все это неожиданно напоминает, что они по-прежнему, даже не смотря на их отношения, мало что знают друг о друге. Снова наступает уютная тишина.       День клонится к вечеру, воздух становится по-осеннему прохладным. Дориан прижимается к Каллену ближе, от чего они едва ли не упали с гамака.       — Замерз?       — ..нет, — врет Дориан, вынудив тело, к которому он прильнул в поиске тепла, содрогнуться от хохота.       — Можем пойти внутрь, если хочешь. — Каллен по-прежнему остается лежать.       Судя по всему, решение остается за Дорианом. Он старается не обращать внимания на мурашки, покрывающие его предплечья, но не может унять нарастающую дрожь. Скоро настанет пора кормить собаку и, по правде говоря, вино дало на него эффект.       — Ладно. Сдаюсь. — Он осторожно отрывается о Каллена и вылезает гамака, а после помогает вылезти из него и самому Каллену. Подойдя к дому, Дориан спросил: — Ты сам его построил?       Сказано в шутку, но если да, то он не удивится.       Каллен мотает головой.       — Предыдущий хозяин. Первоначально это должен был быть лесной участок. Наверное, он собирался переехать сюда, но получил работу где-то на севере и не хотел, чтобы дом пустовал.       Они заходят внутрь через заднюю дверь, Дориан интересуется, где можно поправить галстук.       — Дальше по коридору и слева, — подсказал, указывая, Каллен.       Дориан находит ванную — недавно отремонтированную, с обновленной сантехникой. Здесь есть окно, через которое можно выглядывать на улицу, пока занят своими делами, и почему нет, если соседей нет? Не то, чтобы диким животным было до тебя какое дело. В отличие от сантехники полотенце для рук выглядит так, как будто ему столетий два, но оно приятное на ощупь.       Его голова до сих пор звенит как колокол. Стоило пойти домой вместо того чтобы соглашаться на ещё один стакан, но где-то между е-мейлом от отца и странным, даже неуместным, чувством разбитого сердца от вторника, его решения были… ну, в общем, его мало что парило. Дориан прошел уже полкоридора, когда решился попросить об услуге:       — Полагаю, ты не будешь против, если я одолжу у тебя пару таблеток аспирина?       — Там есть анальгин в зеркале над раковиной, — доносится голос Каллена с кухни.       — Сойдет.       Дориан снова бредет в ванную и открывает шкафчик, готовый увидеть старые тюбики из-под зубной пасты, набор для бритья, а также такие мелочевки как ватные палочки, бинты, мази, лосьоны хотя, не прям такие уж, как у него дома. Однако уж точно он не ждал увидеть целое море новеньких пузырьков с таблетками, выставленные вряд — и все, как один, этикеткой на свет — на нижней полке. Он не присматривается, а потому не может разобрать мелкий шрифт. Лучше не читать названия, притвориться, что не заметил, чтобы не казаться бестактным. Ему интересно, хоть он и озадачен, — куда же без этого, — но, как взрослый, Дориан понимает, что лучше не вникать. Такое поведение наплевательское, не говоря уже невежливое — потакать любопытству. Разве только…       Каллен наверняка бы все ему рассказал, если это то, о чем он подумал. Дориан не такой лицемер, чтобы он ничего ему не сказал.       Вот только Дориан лишь сегодня узнал, что Каллен служил в армии. А что ещё он утаивает? Чувства сгрызают изнутри. На прошлой неделе, когда он был такой усталый и больной… Дориану остаётся только гадать.       Он схватывает анальгин с верхней полки, закрывает дверку и выдавливает две таблетки на ладонь.       На кухне Каллен просматривает почту.       — Где тут можно обжиться стаканом? — интересуется Дориан, указав на таблетки в руке.       — Ой, давай я…       — Да все нормально, просто покажи где.       — Справа от тебя. В верхнем шкафу. В холодильнике есть соки, если хочешь запить вместо воды.       Он достает стакан — высокий и обычный, такой можно купить по шесть штук в пачке — и открывает кран.       — Хватит и воды. Спасибо.       Кухня выглядит по-простому, но не лишена индивидуальности. Стены выкрашены в нейтральный теплый оттенок серого, а мебель — современная. Бытовая техника из нержавеющей стали, и все новое. К дверце холодильника прикреплено несколько фото магнитиками в стиле модерн. Как «Ша Нуар»* и прочие. На одной из фотографий видны две девушки, они стоят на фоне Эйфелевой башни, а на другой — парень — совсем как Каллен, только худее — с гитарой в руках.       — Твои родные? — интересуется Дориан через плечо.       — М? А. Это мои сестры с братом, да.       — Так вас четверо! До чего же очаровательно. А вы очень похожи. — Дориан получше всматривается в улыбающихся людей. У всех такие же кудрявые волосы и прямые носы, хотя волосы у одной из сестер русые, а не светлые.       Каллен смеется.       — Мне об этом уже все уши прожужжали. Веришь или нет, но никто из нас не похож на родителей. Разве что носом. Прошу во всем этом винить мою мать.       — Винить? Не правильнее будет «благодарить»?       — Ну, это уже как карта ляжет. — Каллен откашливается. — Ты один в семье?       — Ты смотришь на единственного и неповторимого наследника имени Павус. Родители ненавидели друг друга — что ж, правильнее сказать: ненавидят, потому как они до сих пор враждуют — и, насколько я понял, когда я родился, то оба вздохнули с облегчением, потому что больше не нужно было спать вместе. Хотя что-то мне кажется, что они сожалеют о таком решении. Так что вот и я — единственное тухлое яйцо в пустой корзинке.       — Мне жаль. Это звучит… трудно.       — А-ах, — отмахивается Дориан. — Забей. — Он подхватывает фото с сестрами Каллена, чтобы получше рассмотреть. Они выглядят счастливыми — по-сестрински обняли друг дружку за плечи. — Это сложно и все. В моей семье принято слушаться родителей. По крайней мере, так было до меня. — Фотоснимок остужает пальцы, и он вещает его обратно. — Я таким не страдаю.       — Типа паршивая овечка?       Дориан улыбается, надеется, что улыбка получилось не очень грустной, буквально источая искреннюю грусть, идущую от самого сердца, грусть, которую он дробит на мелкие кусочки, а после сжигает каждый раз, когда говорит о доме.       — Овечка высшего звена.       Несомненно, Каллену не нужен такой негатив в своей жизни, учитывая, что творится за его зеркалом в ванной.       По правде говоря, Дориан переживает не только из-за пузырьков с таблетками. Судочек на тумбе полон баночек с витаминами: антиоксиданты по большому счету, вздорная подборка рыбьего жира. Бумажки, виднеющиеся внизу кипы почты — явно медицинские брошюрки. И Каллен выглядит таким уставшим.       Все напоминает Дориану о доме Феликса, когда парень только-только узнал, что болен ВИЧ, диагноз, который не пугает его так сильно, как пять лет назад. Дориан открывает холодильник, берет пакет с морковным соком и наполняет стакан. Вообще, сейчас Феликс чувствует себя хорошо, и с учетом того, насколько эффективны и действенны все новые лекарства, то, что когда-то было смертным приговором, теперь гораздо легче пережить. Разумеется, клеймо позора никуда не делось, чего и следовало ожидать, учитывая историю открытия и природу болезни.       Он кладет пакет обратно и делает глоток. Свежевыжатый и сладкий на вкус.       — Каллен, мне не хочется об этом говорить, но я не мог не заметить твою коллекцию в ванной.       Каллен вскидывает голову, встретившись с ним взглядом, черты лица разительно округляются от осознания. От медленного выдоха надуваются щеки, и он закрывает глаза.       — Точно, — говорит он. — Я… — его пальцы невольно сами скачут к затылку и он туго сглатывает. — Я забыл. Мне жаль, что ты их увидел.       — О, нет, не нужно, тебе не стоит этого стыдиться. Ты недавно узнал… диагноз? — тихо спрашивает Дориан.       — А, да. — Каллен кивает. — Да, несколько недель назад. Я хотел рассказать тебе. Только…       Слава тебе Господи, что они хотя бы предохранялись.       — Ну, хотелось бы чтобы ты сказал раньше, но все… все в порядке. У меня есть друг, который тоже положительный.       Темные брови Каллена сдвинулись на его переносице. Не прошло и секунды, как удрученность сменяется замешательством.       — Положительный… — его глаза широко распахиваются. — Ой! Нет, нет! — он трясет головой. — У меня рак.       Вздох, почти что с облегчением. Наконец до него доходит.       — Ах, — отвечает Дориан.       После похоже никто не знает, что и говорить. Холодильник щёлкнул и зажужжал; от звука тишина нагнетает, она тяжёлая, как шерстяное покрывало.       — У меня рак легких, — повторяет очень тихо Каллен. — Он поддается лечению или типа того. Они… они не могут сказать наверняка. Я прошел только две химиотерапии, но пока ничего не изменилось, ну… — Он перемешивает кипу почты, отодвинув ее в сторону, так что теперь она плотно прилегает к проводному телефону. Должно быть, Каллен последний человек на планете, у кого есть такой телефон. — Пока слишком рано делать выводы, — заканчивает он, слегка кивнув головой словно в подтверждение сказанному.       — Мне очень жаль.       Каллен пожимает плечами.       — Прими как должное, да? — Он улыбается, но улыбка не доходит глаз, в них столько боли, что Дориан невольно отводит взгляд.       — Тогда, когда тебе нездоровилось, ты был…       — Я был после химиотерапии, — говорит Каллен. Он проводит пальцами по столешнице, поочередно прижимая то один палец, то другой. Как будто играет на пианино, вот только то и дело будет извлекать резкие звуки, пока нажимает на белые клавиши, наплевав на черные. — Я сперва даже не думал, что это так повлияет на меня. — Он замирает. — Мне стоило рассказать тебе тогда. И я хотел, но… — Он мотнул головой.       Теперь стало ещё хуже. У Дориана уже сложилось первое впечатление, но теперь, когда он узнал правду, она оставила его разбитым в пух и прах. Потрясённым как последняя ступенька, не замеченная в незнакомом подъезде. С Феликсом все стало обыденностью — они говорили об этом, это реальность, но реальность полностью контролируемая: вирусная нагрузка в крови неопределяема уже несколько лет. Он тот ещё везунчик.       Но вот повезет ли Каллену, ещё не известно.       — Я… пойму, если это все разрушит между нами. Это очень сложно, сразу все понять, — говорит Каллен. Он снова чешет затылок. — Поверь, я знаю, э-это не самые лучшие обстоятельства, чтобы начинать отношения. Я правда хотел сказать тебе, но было так хорошо иметь… друга. Я не хочу, чтобы, ну…       От этих слов Дориану становится дурно. Не то, чтобы Каллен лжет — совсем наоборот. Видно, что он верит всему, что говорит. Невыносимо то, что в голосе его отчётливо слышна надежда, она заметна в том, как он держится: сгорбленно, смирившись, но спокойный. Отчаяние — это достаточно хреновая, вполне разумная, если не ужасная, причина уйти и больше никогда не оглядываться назад.       Вот только его нет. Все, что Дориан слышит, это слабая спокойная надежда. Независимо от того, как поступит, это будет похоже на то, как если бы он сломал шею неоперившемуся птенцу.       — Мне жаль, я… — Дориан поднимает руку и тут же ее опускает. — Я даже не знаю, что и говорить. — Он мало что знает о раке, разве только то, что откинет от него копыта однажды. Трое из его предков умерли так, но он был слишком маленький, чтобы понять, что такое смерть. — Какая стадия?       — Вторая, — отвечает Каллен. Пальцами одной руки он трёт глаза, потом костяшками другой — стучит по груди. — Справа. — Он продолжает кивать сам себе; маленькие, едва заметные, как будто мужчина впервые раз услышал эту новость из собственных уст.       А может, это и есть первый раз.       — Мне… мне жаль, — повторяет Дориан. А что ещё тут говорить? Дело ведь не в нем, и бурной реакции здесь не место. Титания стала между ними, тихонько поскуливая. Он гладит ее по бедру, так что девочка подходит и жмется носом ему в колено. Она всегда так чувствительна к напряжённой обстановке. Дориан чешет ей за ухом.       Каллен снова трёт глаза, но держится молодцом. Он ещё не плачет, но скоро начнёт. В любую минуту.       — Мне… нужно время, — тихо проговаривает Дориан. — Мне пора.       Тугой глоток, и Каллен кивает. Скрещивает руки и опускает голову, выглядя юным и старым одновременно.       — Я понимаю, — хрипит он.       Подойдя к нему, Титания уткнулась ему в живот, от чего Каллен дергано улыбается. Он опускает руку и гладит ее по голове, а она — зазывно машет ему хвостом. Собака никогда не ведёт себя так с малознакомыми людьми, но Каллен ей нравится — он понравился ей с самого начала.       Пора уходить. Дориану нужно уйти, уйти раньше, чем он расплачется и этот тихий шторм превратится в настоящий ураган из слез. Он ставит стакан с соком на стол и подходит к Каллену впритык.       Дориан осторожно притягивает его к себе и держит, намерено не замечая теплый, особенный запах, исходящий от его щетинистой шеи.       — Увидимся на медитации, — говорит он, прижимая к себе напоследок и отступает. Оба понимают, что это ложь. Дориан оборачивается, чтобы не видеть, как поник Каллен, но почувствовал это. Ощутимая, последняя капля горящей между ними энергии. Это написано в опущенных плечах Каллена, в том, как безвольно опустились его руки.       Втроём они идут к двери, из которой выходит только Дориан и собака. Ранний вечерний свет здесь золотистый, он куда рассеянней, чем в городе. Дориан машет рукой, когда садится в машину, и Каллен стоит как призрак в дверях. Он поднимает руку — маленький незавершенный жест.       Дориан уезжает прочь.       — Прости, — произносит он вслух в салоне. — Прости. — Запускает пальцы собаке в мех, желая ощутить между ними его шелковистость.       Проходит час, когда Дориан глушит машину на парковке, глаза его полны слез.       — А вот и подвох, — говорит сам себе, костяшки пальцев побелели от усердия, так сильно он сжимает ими руль. Он стискивает зубы и зажмуривается, ощутив как по щекам забежали горячие слезы. Клекочущая, бессильная злоба, о которой он уже несколько лет как не вспоминал, закипает в животе. — Сраный подвох, Дориан. — Он прикрывает рот, чтобы не заорать и испугать собаку, уже пригнувшую уши, она тычется ему носом в локоть. Он кладет ладонь ей на теплую спину, а другой трёт глаза.       — Прости, — говорит он снова.       И не знает, за что извиняется.