champions league

Он выходит из отеля заранее, накинув лишние полчаса на случай того, если умудрится заблудиться в хитросплетении столичных улиц, и уже на подходе к многоэтажной стекляшке Kim Entertaiment успевает десяток раз пожалеть о таком своем решении. В Сеуле жарко, и лучи солнца, отражаемые десятками стеклянных зданий в центре, заставляют асфальт чуть ли не плавиться под ногами. Так что за двадцать минут до начала встречи Чонгук становится счастливым обладателем мокрой от пота рубашки, чья ткань сминается как гребанный фантик под его пиджаком, укладки в стиле «только что проснулся и не мыл голову неделю», красного запыхавшегося лица и воистину удивительной для футболиста отдышки. Его не приводит в чувство даже кондиционер и прохлада холла, в который он вваливается под пристальным наблюдением охраны. - Вам куда? – с едва заметным презрением на лице спрашивает его девушка со стойки администрации, явно не доверяя человеку с таким вот внешним видом. Он в это место не вписывается. Костюм кажется ему слишком строгим, подогнанный под размер пиджак сдавливает его грудную клетку, мешая свободно размахивать руками, твердый воротник слишком сильно натирает шею, галстук обвивается вокруг горла похлеще удавки. И дело не в том, что Чонгук ходит только в спортивных вещах, нет, у него половина шкафа забита повседневными вещами, в которых есть и рубашки, и пиджаки. Просто он здесь вписаться никак не может, он не из этого мира офисных людей, решающих какие-то важные проблемы, и даже костюм, идеально на нем сидящий, сейчас кажется теснее обычного. Ну или он просто набрал вес с последнего посещения клубных медиков. - У меня назначена встреча с Ким Сокджином в три часа дня, - отвечает он, роясь в телефоне в поисках нужного письма. Презрение с лица администратора никуда не уходит, но к нему добавляется очевидное недоумение: глаза девушки чуть расширяются, а губы опускаются в смешном подобии грустного смайлика. Она, наверное, ломает голову, зачем Сокджину с таким, как Чонгук, встречаться. После еще пары минут, в течение которых администратор с увлеченным видом щелкает мышкой, роясь в своей базе, а Чонгук прислоняется к стойке, подставляя лицо под холодное дуновение работающего на полную мощность кондиционера, ему наконец выдают временный пропуск. На задней стороне белого прямоугольника карандашом подписано «футболист» и стоит полустертый знак вопроса, будто девушка так и не смогла точно понять, кто он и что тут делает. Ему хочется пожать этой девушке руку, потому что это идеально подходит его собственным ощущениям по поводу приближающейся встречи. Kim Entertaiment похож на что угодно, но только не на компанию, связанную с футболом. Медиа, шоу-бизнес, индустрия моды, айдолы – да, в этом списке периодически мелькает название этой компании, но футбол? Боже, Чонгук даже не уверен, что Сокджин хоть раз смотрел нормальный полноценный матч целенаправленно, а не во время ужина переключая каналы. В лифт он заходит с еще парочкой офисных сотрудников, о чем-то тихо переговаривающихся с пакетами из бургерной неподалеку. В просторной кабинке с зеркалами достаточно много места, но он все равно вжимается в самый угол, ограждая себя от любопытных взглядов остальных. Они смотрят на его одежду, на его лаковые черные туфли, на слишком широкие плечи и на вспотевшее лицо, и во взглядах их читается: «Ты не отсюда». Им интересно, зачем он здесь, почему нажал кнопку самого верхнего этажа, где располагаются кабинеты руководства, почему он так одет, если он совершенно точно чужой здесь. Чонгук их взгляды игнорирует. Он смотрит только на горящий красный кружок вокруг кнопки девятнадцатого этажа и пытается успокоить бешенно бьющееся в груди сердце. У него нет никаких причин волноваться: не то чтобы эта встреча вообще имеет какое-то значение для его будущего, - но он все равно волнуется. На четырнадцатом этаже в опустевшую уже кабину заходит женщина с короткой мальчишеской стрижкой и идеально нарисованным стрелками, тянущимися от уголков глаз к вискам. Этакая корейская Клеопатра. Клеопатра бросает короткий взгляд на кнопки, убеждаясь в том, что нужная уже нажата, и обращает все свое внимание на замершего в углу Чонгука, пытающегося слиться с лифтом воедино, лишь бы этого пристального взгляда избежать. Ему не очень хочется вдаваться в объяснения, что он тут делает, учитывая тот факт, что сам себе на этот вопрос он толком ответить не может. - О, это вы – Чон Чонгук? – говорит Клеопатра хриплым прокуренным голосом. – Прошу прощения, господин Ким не сможет принять вас раньше. Нужно будет подождать до трех часов ровно. А вот эта интонация ему знакома. Магия секретарей, умеющих подделывать собственный голос, встречается ему не впервой, но все равно каждый раз ставит его в тупик. Ли Чонха, в его голове до этого представлявшаяся милой молодой девушкой, обретает куда более интересные черты в виде прокуренного голоса, размашистой походки и этих без сомнения шикарных стрелок. - Конечно, - быстро кивает он, - я и не ждал того, что встречу передвинут раньше из-за того, что я так приехал. - Хорошо добрались? – без особого интереса поддерживает разговор Чонха с видом человека, владеющего small-talk на совершенном уровне. Видимо, его скованные движения подсказывают женщине, что он не в состоянии сейчас думать о чем-то, кроме надвигающейся встречи, так что она только кивает сама себе, когда лифт останавливается. – Присядьте в кресло. Чай, кофе, вода? - Ничего не надо, спасибо. Он сваливается в мягкое кожаное кресло, благодаря великие умы человечества, придумавшие электричество и кондиционеры, и разглядывает просторное помещение. Кабинеты не похожи на те, которые Чонгук представлял, насмотревшись американских старых сериалов: вместо закрытых дверей здесь все в стекле, разделяющем этаж на условные зоны. У половины кабинетов, если их так можно назвать, есть стены, отделяющие их от других, в виде маленьких аквариумов с плавающими там разноцветными рыбками. Какой-то топ-менеджер даже стоит возле такой перегородки, едва заметно шевеля губами и хмуря брови, будто действительно этих самых рыбок считает. Эти люди действительно управляют сумасшедшим потоком денег, они влияют на экономику страны и на мировую экономику тоже, и Чонгук не может не задаваться вопросом: каково им. Сам он ни на что не влияет. Это вроде бы развязывает руки и снимает обязательства с плеч, но легче от этого не становится: он сидит на диетах, следит за весом, ходит на тренировки так же, как эти люди ходят в свои удобные офисы. Он зарабатывает, наверное, меньше, чем зарабатывают они, но мог бы грести деньги лопатой, повернись удача к нему нужной стороной, а не задницей. Но у них есть то, чего у него самого никогда не будет: свобода выбора. Эти люди встречаются с кем хотят, их лица не ищет камера, они не умирают вместе со своим клубом и всегда могут все бросить. Чонгук так не может. У Чонгука с детства одна мечта: поднять над головой кубок Лиги Чемпионов Европы. Он ради этого отказывается от всякой личной жизни, запрещает себе на людей слишком пристально смотреть, перестает товарищей обнимать слишком сильно, чтобы никто не подумал лишнего. Для общества все это может казаться излишним, мол, спорт спортом, но жить же тоже надо. Да только футболисты – такие же сумасшедшие, как люди, готовые отдать жизнь за то, чтобы взобраться на вершину мира. У них свой Эверест, они на нем точно так же умирают, оставаясь лежать на самых подступах к вершине, и те, кто идут дальше, говорят остальным: «Этот парень играл за Севилью и мечтал, что его купит Реал. Парень отыграл за Севилью двадцать лет. Парня Реал не купил». И те, что помоложе, только-только в профессиональный спорт пришедшие, будут смотреть на лежащие тела с ужасом, но уверенностью в том, что с ними такого никогда не случится. - Могу я называть вас просто Чонгук? – прохладный тихий голос звучит у него над ухом, и он поворачивает голову, встречаясь взглядом со склонившимся над креслом Сокджином, одетым в идеально выглаженный черный костюм. На этот раз легкий макияж скрывает все недостатки чужого лица, и над Чонгуком стоит действительно тот, кто красуется на обложках модных журналов, а не очередной богатенький мальчик, решивший побаловаться футболом. Сейчас Сокджин в своей стихии. Он выглядит настолько спокойным и уверенным, словно эти стены, эти гребанные аквариумы с плавающими в них рыбками придают ему сил. Это как в видеоиграх, в которые любит играть Дэсон: «Этот персонаж находится в локации Инферно, сила и скорость персонажа повышаются на десять очков». Костюм сидит на нем как влитой, и он явно чувствует себя спокойнее, одеваясь по дресс-коду, точно так же, как Чонгук чувствует прилив сил, когда носит свою форму (канвоновской формы это не касается, та слишком дерьмовая). Чонгук выпрямляется, выбираясь из кресла, и протягивает Сокджину ладонь: - Могу я называть вас просто Сокджин? Сокджин мягко смеется, пожимая его руку, и едва заметно кивает: - Конечно. Мы здесь не для формальностей. И я не намного вас старше, - в его глазах мерцают искорки смеха, когда он моментально исправляется: - Давайте пройдем в кабинет, чтобы не греть чужие уши. Печатающая что-то на клавиатуре Чонха, услышав это, только закатывает глаза. Вкупе с огромными черными стрелками закатившиеся белки выглядят еще более устрашающе – теперь она похожа на персонажа из фильма «Мумия» с Томом Крузом, и Чонгук машинально сдвигается вправо, увеличивая расстояние между собой и пугающим секретарем. Судя по тому, каким извиняющимся выглядит Сокджин, тот испытывает по отношению к своей помощнице схожие чувства, что не может не веселить: влиятельный миллионер, боящийся Клеопатры, приносящей ему кофе. Что-то, впрочем, подсказывает Чонгуку, что такими делами, как сделать кофе и его принести местная Клеопатра не занимается – и не потому, что это не входит в список ее обязанностей, а по простой причине нежелания любого менеджера лишний раз с этой дьяволицей связываться. Кабинет Сокджина от остальных отличается только наличием сразу двух аквариумных стенок вместо одной. В левой, смежной с другим кабинетом, рыбок почти нет – те, видимо, подохли от невнимательности менеджера по соседству. Здесь все до невозможного стерильно и минималистично: начиная от идеально чистого стола и выровненной по краям стопки каких-то бумаг и заканчивая водруженной посередине столешницы фигурки какого-то человека в доспехах. - Спартак, - замечает его взгляд Сокджин, садясь напротив, пока сам Чонгук садится с другой стороны стола. Медный Спартак смотрит на него своими кривыми маленькими глазками оценивающе, и меч, который он над своей головой держит, угрожающе направлен ему прямо в глаз. – Об этом я и хотел поговорить. - О Спартаке? –с новым удивлением спрашивает Чонгук, разглядывая фигурку внимательнее. Строить дурачка перед такими людьми не всегда выгодно, но он прекрасно знает, что делает: по крайней мере, так Сокджин поймет, что он вообще ни малейшего понятия о целях их встречи не имеет. Это вызывает призрак улыбки на губах Сокджина: - О революции. По скромному мнению Чонгука, Спартак не совсем относится к революции – там больше про восстание, которое по меркам умных людей от революции все же отличается. Но что куда больше интересно: революция в чем? В футболе? И про революцию в футболе ему говорит человек, к этому самому футболу никак не относящийся. О, он таких революционеров уже насмотрелся: тренеры, пытающиеся сломать то, что и так работает, игроки, выдумывающие бредовые идеи, клубы, бросающиеся громкими словами, чтобы сразу же сдуться на деле. И зачем вообще говорить о мнимой революции с Чонгуком, у которого его собственная маленькая революция закончилась позорным возвращением на родину и обещаниями самому себе никогда больше сумасшедших целей не ставить. - Боюсь, я не совсем понимаю, о чем идет речь, - признается он, и Сокджин понимающе кивает: он явно ждал такого ответа. - Вы можете думать, что я глупец, никогда не игравший в футбол, - начинает мужчина, потирая пальцами подбородок. – Так и есть. Я смотрю европейские матчи, знаете, слежу за Бундеслигой. Не пропустил ни одного матча плей-офф Лиги Чемпионов, - тут он усмехается, явно догадываясь, что Чонгук о нем думал до этого. – Я не спортсмен, да. И я не тренер. И я даже не ставлю перед собой цель возродить корейский футбол, не говоря уж о том, что невозможно возродить то, что всегда было мертво. Скажем так, у меня есть деньги и есть возможности. Люди ожидают от меня больших вкладов в благотворительность, постройки детских домов и больниц, и я, наверное, этим буду заниматься тоже, но… - Но это не то, чего вы хотите, - заканчивает за него Чонгук, наконец начиная понимать, что именно Сокджин пытается ему сказать. Он меценат, но меценат не искусства. Парень с буквальным мешком золота за плечами хочет сделать что-то, что позволило бы ему наслаждаться жизнью чуть больше, и именно эта эгоистичная причина заставляет Чонгука действительно вслушиваться в чужие слова. Благотворительность – вечный бич богатых людей и знаменитостей, она так же обязательна, как и их работа. И Сокджин, хитрый и чертовски умный Сокджин, пытается обмануть систему, вкладывая сумасшедшие деньги – да, в благотворительность, но не в ту, что все от него ожидают. - Мне нравится футбол, - просто говорит Ким, разводя руками в стороны. – Я мог бы купить любую команду. Но мне не интересен ни один корейский клуб. Все они похожи на жалкую пародию того, что я действительно хочу видеть и за что я действительно готов платить. Я создам клуб с нуля. - Клуб без истории, без традиций, без болельщиков никому не нужен, - возражает Чонгук. Никто не хочет видеть пустые трибуны на своих домашних играх, никто не захочет слышать лишь оглушающую тишину во время матча, в которой каждый выкрик разносится по стадиону эхом. Футбол без болельщиков – ничто, это давно уже ставшее аксиомой высказывание. - Он будет располагаться в городе, где нет футбольного клуба, так что люди будут болеть за вас просто потому, что вы играете там, - пожимает плечами Сокджин. По его быстрому ответу очевидно, что он тоже об этом думал, и это лишь добавляет еще несколько очков этому человеку в глазах Чонгука. Обычно владельцы клубов не думают о таких мелочах, а этот умудрился действительно потрудиться, выстраивая свою идею. Это не значит, что она идеальна, нет, в ней больше прорех, чем действительно смысла, но такая идея хотя бы заслуживает существования. – Я позвал вас, потому что вы были в Европе, да. Думаю, вы и сами догадались. Но в Корее есть и другие европейские игроки, хотя и немного, и я хотел поговорить с вами не только из-за Европы. Я смотрел ваши матчи за Атлетико, где у вас не получалось абсолютно ничего, но вы все равно горели. И я смотрел ваши матчи сейчас. Признайтесь, Чонгук, вам надоел этот футбол. Вы видели нечто прекрасное, а теперь вынуждены торчать здесь. Сокджин хорош со словами – каждое из них звенит в голове Чонгука пронзительным эхом, когда он думает об этом. Он пытается вспомнить, когда в последний раз чувствовал этот всепоглощающий огонь, заставляющий кровь кипеть в его венах, и не может вспомнить ни одного дня после возвращения в Корею, когда в нем бы это пламя горело. Он потух, как спичка, так ярко и сильно разгоревшаяся, и его талант, его умения остались на месте, но огня – огня не было. - Вы предлагаете мне перейти в ваш несуществующий клуб? – усмехается он, заталкивая горечь подальше в сердце. – Это сродни самоубийству. У вас нет игроков, нет тренеров, ничего нет. Это, наверное, звучит слишком жестко и ему стоило бы подобрать другие слова, но Сокджин только откидывается на спинку кресла, мягко покачиваясь в нем, и улыбается: - Нет. Я предлагаю вам помочь мне в создании такого клуба. Канвон мертв, Чонгук. Он будет распродавать вас в маленькие клубы просто, чтобы оставаться на плаву еще немного, и вы никогда не выберетесь из этого болота. Это может звучать так, будто я протягиваю вам руку помощи, но я предпочитаю считать это взаимовыгодным сотрудничеством. У вас будет неограниченный бюджет, вы сможете купить любого игрока, если уговорите его. Вы найдете лучшего тренера. В конце концов, Чонгук, вы создадите команду, заточенную под себя. Корейский футбол вряд ли станет лучше, но вы начнете побеждать – и тогда вы сами найдете свою дорогу обратно в Европу. А я потешу себя парочкой действительно качественных матчей в нашем национальном чемпионате. Забавный факт: когда Чонгук думал о том, что именно на этой встрече будет говорить ему Сокджин, он проговаривал все возможные аргументы, которыми тот начал бы сыпать. И эти конкретные слова он проговаривал тоже, прекрасно понимая, насколько все это близко к утопии, которая никогда не станет реальностью. Но сейчас, глядя на этого совершенно серьезного человека, готового выдать ему карт-бланш на любые вещи, он почему-то не может найти ни одного аргумента против. Дело не выгорит? К черту, Канвон уже мертв, Чонгук уже просрал всю свою карьеру. Клуб не наберет достаточно игроков? Плевать, Чонгук всегда может вернуться к любому другому дерьмовому клубу. Но если получится? Если они поднимут над головой сначала кубок чемпионата Кореи, а потом Лиги Чемпионов Азиатской Конфедерации Футбола? Европейские клубы вряд ли будут сходить по нему с ума, но кто-нибудь точно захочет его купить – а второй раз он уже не облажается. Да, это будет не топ-клуб, но Чонгук и желания свои давно изменяет под суровую реальность, он будет в восторге, если даже пятая-шестая команда в европейской национальной Лиге его захочет. - Я могу выбрать… Попробовать выбрать любого тренера? – недоверчиво переспрашивает он, в голове прокручивая возможные варианты. Никто из действующих не согласится точно, им в случае неудачи такой позор с себя точно не смыть, значит, придется искать среди завершивших карьеру игроков – желательно европейских. – Вы не будете давить на меня? - Я не футболист, - повторяет Сокджин. – Я не хочу, чтобы мой статус в обществе хоть как-то влиял на решение человека, который действительно в этом разбирается. Так вы согласны? У вас будет три месяца – ровно до начала игр, чтобы собрать команду. - Да, - без промедления отвечает Чон. Правильно было бы попросить немного подумать и ответить хотя бы на следующий день, но он знает свой мозг, знает, как тот начнет накручивать его по пустякам. Я ничего не теряю, напоминает он себе. Нет ничего, что бы я еще не потерял. Возможно, это глупость, это абсолютный риск, ведущий его к очередной разгромной неудаче, но Сокджин прав – он тонет в этом болоте и понятия не имеет, как иначе из него выбраться. – Да, конечно, я согласен. Это похоже на сделку с дьяволом, думает он, глядя, как расползаются чужие губы в хищной улыбке. Но на этот раз Чонгук с дьяволом на одной стороне – и, может быть, это выгорит.

***

Он приступает к работе мгновенно: сразу после возвращения в отель открывает ноутбук и листает статистики футболистов, закончивших карьеру за последние несколько лет. Искать игроков – это хорошо, но сначала нужно найти тренера, который на эту авантюру бы согласился, и уже тогда с его помощью подбирать состав. Он даже связывается с некоторыми из них, за две недели успевая съездить в Испанию, чудом выбив себе шенген на посещение Европейского Союза, останавливается на пару дней в Риме, обсуждая возможные варианты с футболистами, которые когда-то занимали средние места в рейтингах своих стран. На лучшее Чонгук и не надеется: никто из знаменитых в такое дерьмо лезть точно не будет. Но даже эти, средние, на предложение Чонгука только делают удивленные глаза и качают головой. Один из итальянцев даже советует ему перестать маяться херней и не придумывать себе лишние проблемы, а просто играть в футбол и не париться. Удивительно, но постоянные отказы не вызывают в нем разочарования, а наоборот – подстегивают его. На этот раз он останавливается в Севилье, не имея здесь ни малейшего профессионального интереса, но просто решив расслабиться и дать себе пару дней временной передышки.В испанском городе проходит какой-то местный праздник, и Чонгука закручивает в переплетениях алых, золотых и коричневых лент уличных танцоров, заполонивших севильские узкие улицы. Это так не похоже на все, что он когда-либо видел в Корее, что он не может не останавливаться каждые пару минут, разглядывая выражения абсолютного счастья на чужих загорелых лицах. Город поет, город танцует, город живет и полной грудью вдыхает раскаленный летний воздух, и все здесь покрыто золотом. Какая-то пожилая испанка на рынке вручает ему громадный апельсин, похожий на маленькое оранжевое солнце, и он долго перекатывает его в ладонях, сидя на маленькой площадке на набережной Гвадалквивир, реки, разрезавшей город на две части. Мягкий гул центральных улиц практически не слышен здесь, его перекрывает шелест воды, бьющейся о каменное подножье моста, и Чонгук впервые за долгое время чувствует себя дома. Город принимает его, протягивает ему свои позолоченные солнцем руки, треплет его отросшие волосы ладонью и целует его кожу, заставляя ту блестеть в закатном солнце. Севилья похожа на маленькое лето, думает он, глядя, как вода окрашивается в насыщенный розовый, когда солнце начинает садиться где-то за городом. Чонгука здесь никто не знает. Никто не думает о нем, как о разочаровании, никто не ждет от него побед, он просто очередной турист, остановившийся в этом городе, и это кажется невероятным облегчением. Он развязывает шнурки на кроссовках, снимая их с ног вместе с носками, и опускает ступни в нагретую за день воду. Спасибо, Севилья. Сумерки опускаются на город, и тени становятся длиннее, растекаясь длинными темными линиями по брусчатке. Мягкими огнями вспыхивают фонари вдоль набережной, освещая улицы теплым оранжевым светом, и первые звезды проявляются на темнеющем небе. Он запрокидывает голову, упираясь локтями в камни, и вглядывается в бесконечное пространство над собственной головой. Люди все еще поют, все еще танцуют, и то и дело за его спиной проходят склонившиеся друг к другу парочки, не переставая целоваться, словно боясь самой возможности отойти друг от друга чуть дальше. Чонгук завидует им белой завистью. Он бы хотел идти по этой улице с кем-нибудь. Он хотел бы держать кого-то за руку, какого-нибудь смуглого улыбчивого парня с кудрявыми волосами, как тот танцор, что подарил ему утром розу, он хотел бы целовать чьи-то губы, испачканные апельсиновым соком, и знать, что это ничего не испортит. На мгновение он даже думает о том, чтобы снова открыть тиндер и найти себе кого-нибудь на ночь, но сразу же качает головой: лучше не надо. Это только разобьет ему сердце еще больше, если он позволит себе расслабиться настолько, если он позволит себе касаться кого-то только для того, чтобы потом уехать в холодную отстраненную Корею и всю жизнь вспоминать, каково это было. Лучше уж вовсе не знать. Но не мечтать он не может. - Эй, - звучит из-за его спины, и глубокий грудной голос интересуется на приличном английском: - У тебя не найдется зажигалки? Судя по раскатистой «р», которую незнакомец так и не смог смягчить, это либо немец, либо выходец из скандинавских стран, точно так же занесенный в Севилью попутным ветром. Чонгук оборачивается, пытаясь рассмотреть чужое лицо в сгущающейся темноте, но свет фонаря слепит его глаза, так что попытка оказывается провальной. Он разводит руками: - Не курю, извините. - А я так хотел начать, - с искренним сожалением отвечает ему мужчина, опираясь обеими руками о стальную решетку бортика, и что-то в его голосе звучит так тоскливо, что Чонгук не может не спросить: - Обычно люди пытаются бросить. А ты пытаешься начать? Человек запрокидывает голову, и, чуть подвинувшись, чтобы фонарь светил не прямо в глаза, Чонгук может наконец рассмотреть лицо собеседника. Первые мгновения он тупо пялится на лицо, которое видел десятки раз по телевизору, и из его груди вырывается удивленный вздох, когда мужчина, заметив его взгляд, расстроенно кривит губы: - Только не автограф, пожалуйста. Я не выдержу. Вживую он гораздо красивее, чем в телевизоре, онемело думает Чонгук, разглядывая отросшие светлые волосы, собирающиеся в кудри над висками, и сильную линию челюсти, переходящую в твердый подбородок и удивительно мягкие щеки. Куда более измученный, куда более живой, он выглядит куда более естественным, чем когда-либо. Его пронзительные голубые глаза изучают Чонгука в ответ, и немец – а это точно немец – чуть склоняет голову набок, когда слабое узнавание проскальзывает на его лице: - Я откуда-то тебя знаю. Это могло бы прозвучать обидно из уст легенды, но Чонгук и не ждет, что любой другой футболист, тем более закончивший карьеру на такой неудачной ноте, будет знать в лицо каждого игрока европейских клубов. В тот момент, когда сам Чон только пришел в Атлетико, этот человек ушел из спорта, так что у него вряд ли было время и желание следить за футболом в то время. Не после того, как футбол с ним обошелся. - Я футболист, - просто говорит он, не чувствуя ни обиды, ни раздражения. – Год назад играл в Атлетико. Чон Чонгук. - Можешь звать меня просто Ману, Чонгук, - легко кивает ему немец, проскальзывая между бортиком и лестницей и с легкостью спрыгивая на площадку. Он высокий, выше большинства людей, которых Чонгук раньше видел – метр девяносто три, если быть точным, но его присутствие не чувствуется угнетающим. – Могу я присоединиться? Он поспешно сдвигается в сторону, и немец повторяет его позу, с удовольствием выдыхая, когда вода обволакивает его ноги. Бутылка пива в его руке выглядит не начатой, и он только задумчиво вертит ее в своей большой ладони, длинными тонкими пальцами обхватив горлышко, но почему-то не пьет. Пиво не входит в список футбольных запретов, так что Чонгук разглядывает этикетку бутылки с завистью: прохладное темное сейчас идеально дополнило бы вечер. Мануэль протягивает ему бутылку, и он с удовольствием прикладывается к ней, позволяя холодной газированной жидкости пройти по пищеводу. Тепло разливается под его кожей, когда алкоголь попадает в кровь, и мягкие огни фонарей начинают мерцать чуть сильнее – он пьет слишком редко, так что даже пиво влияет на его организм сильнее обычного. Это не то дешевое дерьмо, которое продается в канвоновских магазинах, и приятный чуть горьковатый вкус растекается по его языку, когда он делает второй глоток. Все вокруг кажется приглушенным. Он снова думает о футбольном Эвересте и о том, что человек рядом с ним поднялся на эту вершину слишком много раз, чтобы потом погибнуть при спуске с нее. Это должно быть еще больнее, чем никогда до нее не дойти, и тонкие змейки морщин, проходящих через высокий открытый лоб, будто доказывают это вместе с темными кругами под глазами и посеревшей кожей. Этот человек отравлен футболом, разбит им – и вот такой вот севильский вечер никак не может быть лекарством от боли. Такая же временная передышка, побег от суровой реальности, но точно не способ справиться. Когда-то Мануэль был похож на атланта, на кого-то из древнегреческого эпоса, наказанного богами за гордыню и силу, да он и сейчас на него похож – только люди собственноручно его разбили, оставили лежать на обочине как сломанного бесполезного идола, в которого больше не смогли поверить. У людей короткая память, они плохо помнят победы, но отлично помнят поражения – и они жестоки. Мир – странное место. Он сидит на севильской набережной, и Гвадалквивир гладит его ступни волнами, и легенда распивает одну на двоих бутылку пива вместе с ним. Это настолько не похоже на реальность, что ему кажется, будто это гребанная сказка – и скоро наступит двенадцать, и все очарование вечера разрушится. И он проснется в своей пустой холодной кровати в маленьком убитом городе, чтобы поспешить на тренировку в своем загнивающем клубе. - Я вспомнил, - нарушает тишину Мануэль. – Ты тот мальчик, про которого все говорили. Корейская счастливая звезда Атлетико. Я… Извини, я не смотрел футбол долгое время, так что не смог сразу вспомнить. Двадцать седьмой… Нет, двадцать девятый номер, верно? Ему не нужно извиняться, потому что это совершенно нормально, что звезды не помнят имена обычных людей, но немец говорит это так искренне, что совершенно другое тепло, никакого отношения к алкоголю не имеющее, вспыхивает у Чонгука в груди. Даже несмотря на то, что он вовсе не счастливая звезда, а если и звезда – то только падающая. - Первый номер Баварии, - с уважением склоняет голову он. – Первый номер сборной. - Значит, все-таки автограф? – тихо смеется Мануэль, и маленькая, но искренняя улыбка вспыхивает на его губах. - Я бы предпочел майку, - легонько толкает его в плечо, обтянутое тонкой тканью майки, Чонгук, не зная, может ли он позволить себе такую вольность. Немец его действиями разозленным не выглядит, только чуть приподнимает бровь, прежде чем ответить: - У меня есть с собой. Только не Баварии, а Шальке. Все время с собой таскаю зачем-то. Будто еще хоть раз смогу надеть, - он определенно немного пьян, раз говорит так открыто. Видимо, эта бутылка далеко не первая. –Зачем ты в Севилье, Чонгук? Ищу тренера, замерзает у него на языке. Мануэль смотрит на него вопросительным взглядом, прикусив полную нижнюю губу, покрасневшую от укуса, но Чонгук застывает, пораженный идеей. Ему нужен был тренер, да, но почему он решил искать только полевых игроков? Да, вратари не участвуют в игре полноценно, но этот конкретный – боже, он участвовал в игре больше, чем половина его одноклубников. Тупое клише того, что вратари должны тренировать только вратарей, кажется ему сейчас безнадежно глупым – а идея, которую он собирается озвучить, невыполнимой. На официальных встречах с теми, кого он рассматривал в качестве возможных тренеров, он всегда говорил заранее подготовленные слова, заранее выстраивал себе сценарий встречи. Сейчас алкоголь поет в его венах, и он не знает ни одного достойного аргумента в пользу того, что хочет сказать, но не сказать не может тоже. - Что ты думаешь о том, чтобы стать тренером корейской футбольной команды? Мануэль давится пивом. Абсолютно некрасиво и нелепо давится пивом, потому что Чонгук не пытается перевести это в шутку и говорит абсолютно серьезным тоном. Откашлявшись и вытерев лицо, он недоумевающе переспрашивает: - Тренером корейской футбольной команды? Правда в том, что Мануэлю тоже нечего терять. С ним и так уже обошлись незаслуженно жестоко, просто вырвав его из его мира и выбросив умирать в стороне, и ничто уже не может сделать это хуже. Опозориться, став тренером нового корейского клуба? Люди посмеются с него, но никто особо не обратит внимания, потому что на азиатскую Лигу вообще никто никогда не обращает внимания. Сейчас это кажется Чонгуку гениальной идеей, так что он перехватывает уже занесенную для глотка бутылку пива, накрывая длинные влажные пальцы своими и тесно сжимая. - Мне нужен тренер. А тебе нужен футбол. Разве это не взаимовыгодная сделка? Боже, думает он. Боже, я превращаюсь в Сокджина с его взаимовыгодными сделками. - Я не тренер, - не слишком вдохновленный, Мануэль отрицательно качает головой. – Я не могу взять на себя такую ответственность.Тебе нужно поискать кого-то более опытного. Чонгуку не нужен кто-то более опытный. Чонгуку нужен тот, кто на такое предложение отвечает не «ты с ума сошел, какой корейский клуб» и не «ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь», а говорит про ответственность. Чонгуку нужен тот, с кем футбол обошелся так же жестоко, кто-то, кому есть еще показать людям, доказать им, что им не стоило вот так вот сбрасывать его со счетов и лишать его той жизни, что он знал. Он, впрочем, не сильно расстраивается. Точнее, он все еще расстраивается больше положенного, учитывая обстоятельства, но все равно не так сильно, как мог бы. В конце концов, такие контракты вот так просто не подписываются – и такие предложения делаются в официальной обстановке, а не на берегу реки с пивом в руках и этим же пивом в желудке. Ожидать чего-то большего было бы глупо, так что он только кивает, принимая чужой отказ, но уйти не пытается. Они сидят так долго. Пиво заканчивается быстро, но алкоголь не выветривается из крови, и Чонгук обустраивается чуть удобнее, опираясь спиной на каменный бортик, и всматривается в чужое красивое лицо. Мануэль успевает стрельнуть у какого-то пьяного прохожего зажигалку в обмен на автограф – и теперь жадно курит свои MarlboroGold, старательно выпуская дым в сторону. Какое-то время Чонгук позволяет себе притвориться, что это и есть его жизнь: ночная Севилья, красивый мужчина, обхватывающий своими полными губами сигаретный фильтр, клубы дыма, скользящие сквозь длинные пальцы, и сумасшедшее ощущение свободы. Ему кажется, будто сейчас ему позволено все. Он позволяет себе притвориться, что может в любой момент податься вперед, обхватывая чужую шею ладонью, и поцеловать этого мужчину. Это, конечно, не может быть правдой, но сейчас ему нравится думать об этом, как об несбывшейся реальности. - Эй, - тихо говорит Мануэль, привлекая его внимание, и какое-то время они просто смотрят друг другу в глаза. Сломанный корейский парень, разбивший собственное будущее своими дырявыми руками, и человек, у которого отобрали и прошлое, и настоящее. У них нет ничего общего, кроме футбола и страсти, и ни в каком из возможных миров они не могут встретиться вот так вот, но волшебство Севильи делает это реальным. – Ты хороший нападающий. У тебя все еще впереди. - Ты отличный вратарь, - эхом отзывается Чонгук, и что-то внутри него сжимается от осознания, что у этого человека больше нет этого самого «впереди». – Хотя, я думаю, ты и так это знаешь. - Знаю, - соглашается Мануэль без излишней скромности, и они снова погружаются в уютную тишину. Приходит рассвет. Он поднимается над землей, выключая фонари, и окрашивает все в бледно-голубой, так схожий с цветом глаз немца, и утренний прохладный ветер касается их своими ладонями, гладит их лица, как любимых детей. Чонгук чувствует себя уставшим, но не позволяет сну победить, из последних сил удерживая глаза открытыми и вбирая в себя картину севильского утра. Он не знает, когда еще доведется возможность увидеть что-то настолько умиротворенное, так что он смотрит. Он смотрит, когда они поднимаются, с трудом заставляя затекшие конечности работать, и медленно бредут по опустевшим улицам. Он смотрит, когда они проходят через центральные улицы, устланные алыми лентами, и их руки касаются друг друга при каждом шаге. На прощание Мануэль обнимает его вместо того, чтобы пожать руку. От немца пахнет алкоголем и сигаретами, смешанными с горьким запахом духов, так и не выветрившихся за всю ночь, и он настолько высокий, что ему приходится нагнуться, чтобы это было удобно. Два человека, встретившихся так случайно, два человека, чьи линии никогда не должны были пересечься – и они никогда больше не пересекутся. Странная нежность по отношению к совершенно незнакомому человеку кажется такой сильной, что Чонгук с трудом может отпустить того и позволить ему уйти. Они не обмениваются номерами телефонов. Иногда вселенная оказывается права – и, наверное, в номерах телефонов нет смысла, потому что эта странная теплая связь может жить только здесь, в Севилье. Не существует мира, в котором Чонгук переписывается с кем-то вроде этого человека, не существует такого мира, в котором Чонгук получает все, что хочет. …А на утро, когда он открывает дверь, готовую вот-вот сломаться от настойчивого стука, Мануэль в толстовке с капюшоном, закрывающим его лицо, говорит ему: - Мне есть, что показать миру. Один год – не больше. Чонгук, столько раз проигрывавший, на этот раз выигрывает в лотерею у вселенной. Он думает об этом, возвращаясь в Сеул первым же самолетом, и черная майка бывшего голкипера Шальке лежит у него на коленях как счастливый билет в возможное будущее. Теперь он не может проиграть, теперь у него просто нет такого права.

***

Сокджин не верит ему до того самого момента, пока не приходит конверт со вложенным в него подписанным годовым контрактом, и даже после этого умудряется коситься на Чонгука странным взглядом, когда они встречаются в очередной раз в его офисе. Чонха больше не реагирует на его частые появления и воспринимает его скорее, как забавный предмет интерьера, а девочка-администратор даже выдает ему пару сдержанных и не совсем искренних улыбок. Итак, Сокджин не верит до тех самых пор, пока их новоиспеченный тренер не прибывает в Сеул, с ошалелым видом пытаясь разобраться в окружающих его надписях на корейском. И даже тогда Сокджин смотрит на Чонгука так, словно тот нашел ему точного двойника легендарного вратаря и пытается выдать подделку за действительность. Вопросы с бюрократией решаются удивительно быстро. Сокджин исчезает на пару дней, окапываясь в приемной официального представительства Кей-Лиги, пока Чонха мечется по бухгалтерии и банкам в попытках выбить из них все нужные справки. Еще через день по новостям объявляют: корейский миллионер создает футбольный клуб. Это подают как забавную шутку, но Чонгука мало волнуют, каким именно образом их показывают в новостях. Сокджин приносит заламинированные бумаги, на которых красуется название их нового клуба, и впервые это действительно становится реальностью. Бантан. Он повторяет это название про себя так часто, что оно должно потерять смысл, но оно не теряет. Въедается ему в подкорку сознания, горит там неоном и отказывается исчезать. Это их шанс начать с нового листа, потому что теперь только им решать, каким Бантан будет. Сокджин не успокаивается: сразу вбухивает кучу денег в покупку полузаброшенного футбольного стадиона в Пусане, нанимает несколько десятков стаффов, доводит стадион и прикрепленное к нему офисное здание до совершенства. Всего за пару недель одна только эфемерная идея становится чем-то осязаемым, и Чонгук больше не позволяет себе сомневаться. Риск стоит свеч, и ему нравится рисковать, ему нравится думать о том, как все пойдет дальше. Канвон продает его за какие-то смешные деньги, и Ибом, узнав об этом, только закатывает глаза. Я развязываю вам руки, хочется сказать Чонгуку. Я развязываю вам руки, но вы не идете за мечтой. Разве есть в этом моя вина? Дэсон желает ему удачи и дарит на прощание глупую футболку с его фотками за время выступления в Канвоне, так что Дэсон остается единственным его бывшим одноклубником, чей номер Чонгук из контактов не удаляет. Наступает время для самого сложного. - Мне нужен восьмой номер Стилерс, - Мануэль наводит курсор на фотографию Ким Намджуна, и удручающая статистика вратаря вспыхивает рядом с фото. Пятьдесят пять процентов сейвов за сезон – это меньше, чем должно быть у любого хорошего игрока. Намджун пропускает каждый второй мяч, и это точно не то, что Чонгук понимает под словами «хороший вратарь». Заметив сомнение на его лице, Ману тычет пальцем в экран ноутбука: - У парня хреновая техника игры на ленте, но посмотри на процент точных пасов. Девяносто три процента! Тридцать пять касаний мяча за пределами штрафной за весь сезон. Технику можно улучшить, но научить человека рисковать – невозможно. Мне нужен человек, который сможет подчищать за защитой и раздавать пасы из глубины. - У тебя было двадцать одно касание мяча в одном матче, - напоминает ему Чонгук, все еще не убежденный. – А Намджун пропускает каждый второй мяч. - Мы не ищем второго Буффона, - пожимает плечами Мануэль. – И мне нравится этот парень.При правильной тактике защита будет забирать половину мячей, а оставшуюся половину он сможет отбить. - Стилерс половину сезона держали его на скамейке, - Чонгук стоит на своем. Итоговое решение все равно будет за немцем, ему-то эту команду потом тренировать, но сам факт того, что его мнение учитывается тоже, не может не радовать. – Это значит, что они думают, что он провальный игрок. - Атлетико держали тебя на скамейке больше, - Мануэль говорит это без издевки, просто констатируя факт. Его длинные пальцы поглаживают колесико мышки, и он выглядит задумчивым, но уверенным в своем решении. – Они держали тебя на скамейке куда больше, и я все еще не думаю, что ты провальный игрок. Хотя по поводу Намджуна их мнения расходятся, дальше они работают быстро, отсеивая половину имеющихся на продажу игроков и оставляя только тех, кто мог бы согласиться на сумасшедшее предложение. Чонгук добавляет в список возможных нападающих Чимина, согласившись, что тот отлично может сыграть и в опорной зоне, на собственном опыте. Мануэль каждое его предложение выслушивает, подолгу листает все имеющиеся статистики, читает даже комментарии под видео с чужими успехами, которые Чонгук ему старательно переводит на английский. В корзину с вариантами отправляется Хосок из Ульсан Хёндэ, пропустивший сезон из-за травмы плеча, и Юнги, на выбор которого Чонгук кривит лицо, но молчит. Маленький, но юркий защитник с каменным лицом и дурным характером по своей статистике кажется чуть ли непроходимой стеной. ( - Главное, чтоб он перестал фолить в штрафной. - Мне все равно, где он будет фолить. Один пенальти на фоне двадцати удачных отборов при сто процентном выходе один на один – хороший результат). Уже середина ночи, и Чонгук собирается идти спать, когда Мануэль поворачивается к нему, потирая воспаленные от недосыпа глаза. Смятые банки энергетиков валяются на полу в хаотичном порядке, и в комнате явственно стоит запах электронных сигарет, на которые тот временно перешел, не восхитившись вкусом обычных. Они сидят вот так больше семи часов подряд, и боль, назойливо пульсирующая где-то в затылке, не успокаивается даже после двух таблеток обезболивающего. Им нужно расходиться. Завтра тяжелый день: им нужно ехать на встречу с теми игроками, что они выберут в Ульсан Хёндэ, а потом пытаться если что отбить их у руководства. К счастью, неограниченный бюджет позволяет им просто засыпать глаза клубных менеджеров и владельцев миллионами евро, чтобы те не возмущались. Он уже поднимается с дивана, когда Мануэль тихо говорит: - Ким Тэхен. - Нет, - категорично отрезает Чонгук, сам не понимая, почему звучит так резко. Ким Тэхен, новый корейский звездный мальчик, не кажется ему плохим человеком, учитывая что Чонгук его как человека совсем не знает, но что-то в его груди вспыхивает болезненным огнем при одной лишь мысли. Это будет как Атлетико. Они купят перспективного форварда, а его отправят на скамейку, смотреть на чужие победы и мечтать о том, чтобы однажды оказаться на поле. И все слова о будущем окажутся такой же лживой сказкой. Он не может позволить никому отобрать у него эту слабую надежду. И это так эгоистично с его стороны, потому что Мануэль включается в работу этого странного корейского клуба, рискуя своей репутацией, и искренне пытается воплотить задуманное в жизнь, но Чонгук просто не может. Только не этому мальчику, который берет все, что Чонгук взять не сможет. Мануэль поднимается тоже. Его выражение лица отражает только понимание, так идеально подходящее этим мягким чертам, и Чонгуку кажется, будто он разваливается прямо перед этим человеком. Ему больно, и он не знает, как выразить эту боль, не знает, как ее объяснить без того, чтобы выглядить глупым или эгоистичным придурком. Но Мануэль подходит ближе, протягивая ему руку, и он касается ее пальцами, совсем как в Севилье, и тепло чужой кожи огнем вспыхивает на кончиках его пальцев. - Я ни за что не собираюсь менять тебя на него, - шепчет ему Ману, потирая пальцами его запястье. – Но теперь я тренер. И Ким Тэхен нужен этой команде. - Он не согласится, - севшим голосом отвечает Чонгук, но знает, что этот спор уже проигран. Этой ночью ему снится безликий мальчик на фоне радостно ревущих трибун и опустевшая скамейка запасных, на которой остается только он сам. Безликий мальчик поднимает в небо сверкающий кубок. Безликий мальчик смеется: - Ты давно уже в прошлом. Я – это новый ты. Я тот, кем ты мог бы стать. Я заберу у тебя все, Чон, я уже забрал у тебя все, только ты принять этого никак не можешь.

***

Чимин, с которым они встречаются рано утром, соглашается сразу же, и у Чонгука возникает куча вопросов к футбольному клубу Сеула, раз уж один из самых качественных его игроков соглашается на такую авантюру с таким безграничным счастьем на лице. Они договариваются с руководством Сеула на смешные триста тысяч евро, хотя в европейских клубах этот парень стоил бы несколько миллионов минимум. Боже, храни Корею и ее дерьмовый футбол. Чимин и еще трое игроков, которых они готовы подписать, обещают выслать свои копии договоров как можно скорее и сразу же приступить к тренировкам, как только найдут съемное жилье в Пусане. Учитывая зарплату, которую они им обещают, с поиском жилья не должно возникнуть проблем, так что этот вопрос закрывается достаточно быстро. С Намджуном и Юнги они разговаривают по телефону. Намджун, как и положено взрослому серьезному человеку, обещает перезвонить, все обдумав. Как и положено игроку, которого не ценит клуб, он перезванивает меньше, чем через час, и еще раз обговаривает все условия, явно сомневаясь в правильности своего решения, уточняет, кто уже согласился, удовлетворенно гудит в трубку и просит еще немного времени. Немного в понимании Намджуна равняется двадцати минутам, потому что третий звонок заканчивается утвердительным ответом и обещанием лично поговорить с Юнги о возможном трансфере. Так что когда Чонгук звонит маленькому защитнику, старательно пряча любое недовольство в своем голосе под пронзительным взглядом Мануэля, тот пять минут играет в недотрогу, но все же выдыхает ленивое и недовольное «ладно», словно оказывает им неимоверную услугу. Это легче, чем ожидалось. В европейских клубах переговоры о трансферах идут по несколько месяцев минимум, а они решают все за одно утро. Кто же мог вообще предположить, что футбол в Корее настолько плох, что игроки клубов Кей-Лиги согласятся на неясную перспективу с кучей минусов просто потому, что даже эта перспектива лучше их положения сейчас. С Ульсан Хёндэ возникают проблемы. Этот клуб хорош, так что первые двое человек отказываются от их предложения, и им приходится ждать полтора часа в маленькой тесной переговорке, пока Чон Хосок освободится после тренировки. За это время они успевают выпить неплохой кофе, организованный местными стаффами, и пролистать новостную ленту, заполненную громкими заголовками, практически все из которых кричат о сумашествии, но не Сокджина, а Мануэля. Тот на статьи реагирует лишь поднятием брови, вслух зачитывая самые забавные. - Легендарный вратарь никак не может принять поражение, - читает Ману, надувая губы. – Легенды должны уходить вовремя. Никому не нужный старик уходит в Корею. - Ты не старик, - эхом отзывается Чонгук, пролистывая ленту чуть дальше. – О, смотри! Упавшая корейская звезда и побежденный гигант. Прямо название книжки какое-то. - Бульварное чтиво, - кривится Мануэль, откладывая телефон в сторону. –Я столько внимания со времен перехода в Баварию не получал. И это при том, что это даже не критика. Это просто спекуляции на тему. Дверь открывается, и в переговорку проскальзывает улыбчивый парень со взъерошенными светлыми волосами, явно только недавно выкрашенными в неестественный белый. Чонгук на мгновение забывает о том, что они вообще тут делают, потому что парень кажется ему настолько ярким, что на него почти больно смотреть. - Привет, мне передали, что вы… - тут его улыбка переходит в растерянное «о», и парень автоматически переключается на английский: – Да ладно. В смысле, это… Боже. Будет глупо просить автограф, да? То есть, это правда, что пишут в новостях? У Чонгука по поводу новостей смешанные ощущения, и ему интересно, какие конкретно новости имеет в виду Хосок: те, что про упавшую корейскую звезду и побежденного гиганта? - Если вы читаете новости, то вы знаете, зачем мы здесь, - корректно отвечает Мануэль, расправляя плечи и оттого выглядя еще больше, чем он есть на самом деле. – А автограф можно. Хотя и не очень желательно. - Понял, - радостно сверкает улыбкой Хосок, даже не пытаясь сесть напротив. Он настолько энергичный, что не может даже стоять ровно, пританцовывая на месте, и маленький черный наушник в его ухе явно не отвлекает его от разговора. Чонгук таких людей знает: у них танец в голове живет вместе с музыкой. Они и на поле танцуют, только танец их заключается в смертельно опасном дрибблинге, оставляющем позади половину чужой команды. Улыбка Хосока немного меркнет, когда он трясет головой, заставляя и без того взлохмаченные волосы запутаться еще больше: - Вы… Не знаю, читали ли вы. Я не так хорош, как был год назад. И я не тренировался целый год, так что… Честно говоря, я не уверен, что нужен вам. Честный. Это хорошо. Они-то все равно читали и прекрасно знают все это, но сам факт того, что этот парень говорит об этом без утайки, не пытаясь продать себя подороже, значит очень много. И это не неуверенность в себе говорит в нем, а уважение к другим людям и их времени, так что они синхронно качают головой. - Если мы скажем, что нужны, вы согласитесь? – спрашивает Мануэль, и Хосок, не задумываясь, кивает: - Я об этом думал с момента, как новости прочитал. Думал, правда, вы меня не выберете, но… - он подмигивает Чонгуку. – Будет чертовски приятно сыграть с человеком, побывавшем в Европе. Всяко лучше, чем протирать скамейку запасных. Мануэль остается решать организационные вопросы, без проблем общаясь с Хосоком на английском, и Чонгук выбирается в коридор в поисках автомата с газировкой, пить которую ему не советуется, но которую он чертовски сильно хочет. Пустой холл по размерам напоминает холл официального здания Атлетико, но тут нет никаких опознавательных знаков, которые позволили бы ему ориентироваться в пространстве, так что он наугад бредет направо, на ходу зевая и потягиваясь. Затекшие от долгого сидения мышцы приятно ноют, и он чувствует себя удовлетворенным: успех сегодняшнего дня похож на сказку. Может быть, правду говорят, что тем, кто рискует, улыбается удача. Автомат с газировкой действительно оказывается там, куда он идет, так что он размеренным шагом доходит до него, становясь за парнем с растрепанными темными волосами, вьющимися локонами закрывающими острые уши. Парень перед нем легонько стучит по автомату кулаком, призывая тот к хоть какому-нибудь действию, потом устало выдыхает, прислоняясь лбом к прохладному стеклу, прежде чем обернуться и уставиться на Чонгука ледяным нечитаемым взглядом. Он красивый. Высокие скулы, необычный разрез глаз, изгибающиеся в соблазнительной улыбке губы и прямой нос с острыми крыльями. Такому прямая дорога на обложки модельных журналов, компанию Сокджину составлять, пока тот за всю мужскую часть населения в одиночку отдувается. - Привет, - хриплым низким голосом здоровается один из самых красивых людей, которых Чонгук когда-либо видел. – А я тебя знаю, Чон Чонгук. - Круто, - сглатывает ставшую вязкой слюну Чонгук, возвращая взгляд к мигающему экрану автомата. На красивых мужчин ему нельзя смотреть по определению. Он боится смотреть слишком долго, боится запомнить чужое лицо, боится, что не сможет перестать вспоминать. У него есть правила, которые он сам себе выстраивает, и это та константа, которая его на плаву все это время держит. Если не смотреть, можно притвориться, что ничего не происходит, можно самого себя обмануть, что ему ничего, кроме футбола, в этой жизни не нужно. – Автомат не работает? Чужие пальцы касаются его подбородка, поворачивая его голову, и мягкий смешок срывается с чужих губ: - Ты так старательно игнорируешь мой взгляд. Не нравится, когда смотрят? - Не нравится, когда трогают без разрешения, - грубо отвечает Чонгук, подаваясь назад. Пальцы соскальзывают с его кожи, проходясь по пуговицам на рубашке, но парень не выглядит смущенным или задетым. Нет, он просто пожимает плечами, отходя чуть дальше и позволяя пространству между ними увеличиться до приемлимых мерок. - Ким Тэхен, - представляется его новый знакомый, и Чонгуку хочется убить себя за то, что он настолько боялся конкуренции, что решил даже не смотреть трансферные анкеты. – А автомат – да, не работает. Гребанные придурки не могут его починить. Кстати, если ты тут ждешь, чтобы предложить мне эту хуйню с трансфером, можешь не тратить время. Отказ не удивителен. Это не то, что заставляет Чонгука сжать зубы и, забыв о собственных убеждениях, посмотреть прямо в чужие равнодушные глаза. Нет, ему плевать на отказ, потому что, конечно, новый золотой мальчик откажется (Чонгук бы сам отказался, окажись он в тэхеновой шкуре), но пренебрежение в чужом голосе – ничем не прикрытое, чистое и откровенное – разжигает в его груди настоящее пламя. Он – часть этой идеи, часть того, что может из этого выйти, и никто не смеет говорить о его будущей команде с таким пренебрежением. Чонгук клянется себе, что вгонит последний гвоздь в крышку гроба этого человека. Он обещает себе уничтожить Ульсан Хёндэ. - Тебе так нравится этот клуб? – спрашивает он, тихо закипая, и Ким Тэхен качает головой, ни на секунду не переставая улыбаться этой хищной улыбкой: - Мне так нравится Реал, - его ледяной взгляд не оставляет никаких шансов.Тэхен каждое свое слово ему прямо в сердце впечатывает, каждой своей зубастой хищной улыбкой нож все глубже ему в грудь вгоняет и запястьем прокручивает. Знает же, гаденыш, что делает. Уважение между профессиональными игроками – дело обычное, но всегда есть кто-то, кто соревнуется за первое место, кто-то, кто готов на все, лишь бы по чужим головам пойти. Голова Чонгука под тэхеновым ботинком трещит и на осколки распадается. Вот он, парень, выигравший у жизни все, что только можно. Смотрит на него нагло, острым языком, жаль что не раздвоенным, по губам проводит, насмехаясь. Шепчет одним лишь взглядом: убедился? Я лучший. И этот же свой шанс не упустит, Чонгук всем им уже показал, что бывает с теми, кто шансами направо-налево разбрасывается. Чонгуку кажется, что он ослышался. - Что? – повторяет он одними губами, и Тэхен понижает голос до змеиного шепота: - Зачем мне тупой корейский клуб без единого шанса на победу, если меня хочет купить Реал? Говорят, у них седьмой номер пустует. Я отлично его займу. Но спасибо за предложение, Чонгук. Мальчик-звезда, мальчик с акульей улыбкой разворачивается на пятках и уходит, не прощаясь и не оборачиваясь. Все как в футболе, и Чонгук отыгран, Чонгук уже не может достать улетающего вперед седьмого номера – и он все тянет руку к звездам, но звезды отворачиваются от него. Звезды выбирают Тэхена, звезды светят Тэхену прожекторами, оставляя Чонгука в беспросветной тьме, и нет у него ни единого шанса догнать свою мечту. Чонгук отыгран, и Тэхен издевательски вбивает мяч в пустые ворота его жизни.