champions league

Его новая квартира в самом центре Пусана за баснословные даже по столичным меркам деньги кажется непривычно пустой и слишком просторной для Чонгука, привыкшего ютиться в своей маленькой квартирке в Чхунчхоне. Студия, по метражу вмещающая неплохую двушку, выглядит еще больше из-за огромных окон, заменяющих фронтальную стену, и он первые несколько часов занимается перестановкой мебели, пытаясь добавить квартире уюта. Из чемодана Чонгук вытаскивает свои фотки, старые, еще до Атлетико, и выставляет их на полку вместе с полученными за всю его карьеру наградами. Количество золотых кругляшей с надписью "U-21" подавляюще удручает, стоит ему посмотреть на одинокую серебрянную медаль, выигранную им за Канвон в последний год перед уходом в Европу. У Бантан еще нет официальных цветов и атрибутики, а атрибутику Атлетико или Канвона в своей новой жизни он видеть не хочет, так что с украшением квартиры в цвета команды решает повременить. Ближе к вечеру ему пишет Намджун, приехавший в Пусан раньше остальных и явно не знающий, чем себя занять. namjoonie: как насчет встретиться и пройтись по городу? Чонгук с сомнением оглядывает свое творчество в виде переставленной к окну кровати и шкафов, расставленных у стен. Все еще пусто. Слишком пусто для того, чтобы он мог расслабиться здесь после тренировки, слишком пусто, чтобы он мог вообще почувствовать себя как дома. Но особо добавлять сюда ему сейчас просто нечего, так что остальная часть запланированных изменений в интерьере прекрасно может подождать еще немного. jeonjungkook:давай пересечемся через час возле входа в центральный парк. Центральный парк - единственное место, которое Чонгук знает, не считая нового стадиона и вокзала, и его достаточно легко найти на карте, так что Намджун должен справиться. Он бы, конечно, не против состыковаться сразу с несколькими людьми, чтобы не тратить потом время на узнавание новых товарищей по отдельности, но большая часть игроков еще даже не приехала в город. Можно было бы позвать Мануэля, чтобы тот поприветствовал Намджуна лично, но у того на вечер грандиозные планы по изучению их будущей тактики и расписания тренировок. Хоть кто-то должен заниматься делом, пока остальные отдыхают. Он натягивает на себя просторную майку оверсайз, чуть выпуская ее из мешковатых черных брюк в стиле techwear, и наскоро приводит себя в порядок перед зеркалом в ванной. Последние несколько недель хреново сказываются на состоянии его кожи, так что он критично оценивает покрасневшие высыпания под линией роста волос и слишком серый цвет лица, но в целом это не выглядит совсем уж плохо. В конце концов, он идет на встречу с другим футболистом, а не на свидание с каким-нибудь идеальным мальчиком из тиндера. Намджун видел его, валяющегося в траве и грязи перед воротами, с покрасневшим от боли и жары лицом, воняющего потом, так что вряд ли его мнение сильно изменится от болезненного цвета его лица и пары прыщей. Да и Чонгук особо на звание амбассадора какого-нибудь бренда не претендует, чтобы лишний раз по поводу внешности париться. Ему на обложках не красоваться, на баннерах и в рекламных роликах - тоже. У журналистов теперь есть другая жертва. Удачи тебе, Ким Тэхен, мысленно желает он своему сопернику. Надеюсь, ты этой удачей подавишься. Забрав ключи со стойки, он выходит из квартиры, дергая ручку вверх до щелчка, и спускается по лестнице, приветливо улыбаясь парочке новых соседей, пытающихся вынести из квартиры кучу мусорных пакетов. Отвратительная вонь, царящая на лестничной клетке, его не смущает: он большую часть жизни в футбольных раздевалках и на поле проводит, его такими вещами не смутить. Дорога до парка занимает у него чуть больше получаса, так что он успевает еще заскочить в маленький магазин по соседству и купить себе прохладной воды и йогурт. Выбор йогурта ставит его в тупик, и Чонгук долго пялится на полки, пытаясь разобраться в разноцветных пластиковых бутылках, но в итоге хватает первый попавшийся. Вкус у этого чуда молочных производителей больше похож на кислую жижу, и он пьет жидкость большими глотками, стараясь не задерживать эту хрень на языке лишний раз. - Я хотел предложить выпить по пиву, раз уж тренировки у нас только через несколько дней начинаются, но вижу, что ты уже нашел, чем утолить жажду, - спокойный размеренный голос Намджуна звучит у него из-за спины, и еще через мгновение сам вратарь выскальзывает вперед. Вся грациозность движения оказывается безнадежно убита, когда этот высокий парень вмазывается коленом в мусорку, с диким стоном хватаясь за травмированную конечность. Солнечные очки слетают с его носа, и он нелепо пытается выловить их одной рукой в воздухе, но дешевый аксессуар залетает прямо в мусор, пару раз ударившись о чужие пальцы. Намджун выпрямляется, выглядя сконфуженным: - Не смотри на меня так. Я хороший вратарь. - Ага, - соглашается Чонгук, разглядывая валяющиеся на каких-то объедках очки. – Вижу. На самом деле, такая вот неуклюжесть – вовсе не показатель качества игры. Даже самые ловкие в пределах поля люди в обычной жизни могут походить на слона в посудной лавке, пока от этого не зависит победа. Игра обостряет ощущения, делает их реакцию практически нечеловеческой, заставляет их тело работать на самом пределе, но обычная жизнь не требует от них таких жертв. И все же удручающие пятьдесят пять процентов сейвов остаются висеть над чужой головой дамокловым мечом, угрожая вот-вот закончить чужую карьеру на такой печальной ноте. Чонгук отвлекается от библейских отсылок. - Я читал, тут есть спортивные бары, в которых старые матчи крутят, - Намджун возвращает себе уверенность достаточно быстро для человека, только что уронившего в мусорку очки после бесплодных попыток их поймать. – Как тебе такой вариант? - Ты по старым матчам? – усмехается Чон, пряча ладони в карманы штанов и прикидывая, насколько дерьмовую херню в таких барах должны крутить. Он в таких был в Сеуле пару раз, когда приезжал с командой на товарищеский матч, после которого у них была целая неделя отдыха. В маленьком полуподвальном помещении, задымленном от количества курящих внутри самого бара поклонников пива и спорта, на хреновом телеке крутили отвратительную безвкусицу вроде ничего не значащих матчей Премьер-Лиги. Никакого кайфа в том, чтобы смотреть, как Челси буквально избивает какой-то малоизвестный клуб, Чонгук тогда не видел – да и сейчас не видит тоже. Футбол должен быть о борьбе, о красоте движений, а не о вот таких вот избиениях младенцев. – Есть любимый? - Любой матч с Буффоном, - признается ему Намджун, чуть понижая голос. – Ты только тренеру не говори, вдруг обидится. В то, что Мануэль может обидеться на то, что кто-то предпочитает ему Джанлуиджи, Чонгук не верит, но и переубеждать своего нового вратаря не собирается. Глупо обижаться на то, что кто-то выбирает того, кто был до, куда неприятнее, когда твои успехи сравнивают с теми, кто пришел после. У тех, кто пришли после, всегда больше шансов выиграть, у них куда больше времени, а ты уже показал им на своих ошибках, как делать не нужно. Чонгук в таком разбирается, он и сам для кого-то человек, который был до, и у него самого есть человек, который пришел после. Карты, забитые в телефон Намджуна, рисуют им синей линией путь до какого-то из баров, и они не спеша выдвигаются, отметая даже саму возможность на чем-то подъехать. Ужасная жара спадает еще несколько дней назад, так что Чонгук предпочитает наслаждаться этой легкой передышкой на улице, а не в тесном общественном транспорте или такси. Намджун, к его удивлению, про Европу не спрашивает. Даже не упоминает вскользь, словно такие вещи его вовсе не интересуют. Ему больше интересно то, чем Чонгук занимается в свободное от футбола время (смотрит футбол), где он вырос (там, где футбола нет) и почему вообще выбрал футбол (как можно было выбрать что-то другое). Сухие ответы его напор никак не сдерживают, так что он заваливает Чонгука какими-то забавными вопросами, историями из прочитанных им книг, которых слишком много для занятого спортом человека, и рандомными историческими фактами, которые Чонгук слушает с удовольствием. - Я знаю, что был не первым вариантом в списке, - признается Намджун, когда они добираются до бара и останавливаются, чтобы взять по бутылке пива. Идея посидеть внутри отметается почти сразу – по телевизору крутят порядком поднадоевшую Премьер-Лигу, а количество фанатов английских команд превышает все пределы допустимого. Так что в итоге они остаются стоять рядом со столиком на открытой террасе, ничего особо не потеряв. – И даже не вторым. Думал, спрашивать не стану, решили так решили. И все же… Почему я? - Но ты действительно был первым, - Чонгук отпивает пиво, стирая ладонью облепившую губы пену, и расслабленно упирается лопатками в стену. – Он даже не смотрел на других. - Ага, - скептически хмычет Намджун. – Он смотрел на мой каждый второй пропущенный мяч и кричал, что лучше вратаря никогда не видел? Тебе не нужно говорить мне то, что я хочу услышать. - По-моему, прямо сейчас ты хочешь услышать, что он выбрал тебя последним – и то только потому, что закончились варианты, - улыбается Чонгук, и Намджун на мгновение замирает, явно просчитывая что-то в своей голове, после чего разочарованно морщит брови. – Я не пытаюсь облегчить тебе жизнь, Намджун. Он выбрал тебя первым. - Звучит, как хренова куча ответственности. - Это и есть хренова куча ответственности, - Чонгук пожимает плечами, не желая притворяться, что такая новость не ляжет на чужие плечи тяжелым весом. – Почему ты согласился? - Мне нечего терять, - голос Намджуна звучит приглушенным и отстраненным, будто тот думает совсем о других вещах. Этот ответ звучит из уст буквально каждого нового игрока этого клуба: нечего терять. Это развязывает им руки, на самом-то деле. Обязательства перед фанатами, перед руководством клуба, перед журналистами и общественностью рассыпаются пеплом, потому что нет у них ни фанатов, нет у них толком руководства, а журналисты и так ждут от них поражения. У них буквально ничего нет, и им не нужно оглядываться назад, им не нужно играть для кого-то еще – и, может быть, сейчас они смогут вспомнить, почему когда-то выбрали своей жизнью футбол. Не ради бесконечных же разочарований они его выбирали. – Знаешь, я ведь и на футбол-то пошел, потому что терять было нечего. Можно было выбрать баскетбол, волейбол… Да хоть плавание. Меня никто в футбол брать не хотел, говорили, что я слишком медленный. Слишком неповоротливый. Поставили, вот, на ворота, дали перчатки эти поганые, старые, и сказали играть. Хотели поржать с малолетнего идиота, но ведь мне терять было нечего. - А мне было, - Чонгук вспоминает длительные переезды из города в город, ссоры с матерью, просящей его остаться в родном доме. Он вырывался из ее рук, маленький неблагодарный подросток, хлопал дверью и каждый раз уходил, все реже возвращаясь. Она все просила его хотя бы на день заехать, чтобы на него посмотреть, а у него в голове уже пели трибуны Атлетико, уже хлопали его по плечу легендарные европейские футболисты. Не до матери Чонгуку было. А как из Европы вернулся, поджав хвост, избитый собственным самомнением, так и деваться больше было некуда. – Только я все равно все проебал. Так что да, теперь терять мне тоже нечего. У тебя кто-то остался в Пхонане? - Я сам не оттуда, - Намджун поддевает ногтем этикетку на бутылке, чуть надрывая уголок. Не от нервов. Так, в задумчивости. Намджун вообще выглядит человеком, который слишком много думает. И взгляд его этот тяжелый, и морщинка тонкая меж бровей, и едва заметные подергивания губ в усмешке. – А в Пхонане… С парой человек из Стилерс тяжело было прощаться. Меня этот клуб вырастил практически, так что я там многих знаю. - И все равно уехал? - Лучше уж так, - с невыносимой горечью отвечает вратарь, и Чонгук не переспрашивает, как именно так. Любой профессиональный игрок, если он чуть хуже гениального, столкнется с этим самым так. Лучше броситься с головой в пропасть, рискнуть, поставив на карту все, чем наблюдать за тем, как угасают твои собственные мечты, раздавленные, затоптанные чужими бутсами на чужом зеленом поле. Лучше уж так, чем из раза в раз оставаться сидеть на скамейке, лучше уж так, чем все с большей периодичностью даже не попадать в заявку. Намджун куда-то поверх его головы смотрит: - Жалко, что они этот глупый матч показывают. Я бы лучше посмотрел, как Ювентус выносит Милан в одну калитку. Чонгук и Юве, и Милан не слишком любит, но и особой ненависти к клубам Серии А не испытывает. И все же не поддеть не может, толкает Намджуна локтем в бок и зубасто ухмыляется: - Я бы лучше посмотрел, как Бавария выносит Ювентус. - Я бы лучше посмотрел, как Реал выносит Баварию, - подхватывает Ким, но в следующую же секунду возвращается к серьезному тону: - Думаешь, у нас что-нибудь получится? Чонгук задает этот вопрос самому себе чаще, чем любой другой. Он открывает глаза утром, разглядывая разливающиеся по полу солнечные лучи, и думает: получится ли? Он готовит себе кофе, лениво щелкая пультом спортивные каналы, и спрашивает: как вообще что-то может получиться? Он подолгу пялится в приглушенный свет экрана тренерского ноутбука, листая всевозможные статистики, прогнозы и варианты, и с ошеломлением понимает: у нас ничего нет, мы же сгорим, даже не вспыхнув. Он играет с Мануэлем в карты, решив сделать перерыв на обед, и, глядя на посеревшие впалые щеки другого мужчины, покрытые недельной щетиной, с ожесточением напоминает себе, что этот человек поставил на них все. Он думает об этом с ужасающей тревогой, пытаясь представить себе разгромные статьи о том, что уходить надо вовремя, что не стоит браться за то, в чем ты не силен. Это такая же чистая жертвенность, что и в том матче, что Чонгук готов пересматривать каждый раз, и такой же чистый риск, который может не оправдаться. И только глядя другому человеку в глаза, Чонгук знает одно: не выгореть у них просто не может. Так что на вопрос Намджуна он пожимает плечами: - Думаю, это зависит только от нас. Да только и нет никаких нас пока что, и они оба это прекрасно знают. Есть только два десятка игроков, не подогнанных в общую канву, которой, кстати, пока тоже нет. У них нет ни идеи, ни тактики, ничего, кроме одной недостижимой цели, которая пока больше похожа на детскую мечту, чем на что-то действительно реальное. И все равно Чонгук за это цепляется, как за спасательный круг, обдирает пальцы до крови в этой хватке, лишь бы не вырвали, лишь бы не оставили позади снова. Чонгук воздушные замки строит с отчаянием, с каким дети строят такие же из песка, и эти воздушные замки никак разрушить не может, никак не может поверить, что для него уже все кончено. Тот огонь, который горел в нем всю жизнь, постепенно затухает, но Сокджин – Сокджин, которому это все лишь забавы ради, которому никакого дела до этих людей внизу нет, - распаляет его заново. Чонгук знает, что будет, если ничего не получится. Он сгорит в своем собственном огне, как феникс, да только возродиться уже не сможет. Если Бантан провалится, ничего у Чонгука не останется, за что он мог бы держаться. Тихая спокойная жизнь, офисы и зарплата в конце месяца, лишь бы дотянуть до аванса, - это все не для него. Он был создан для поля, он был создан для свободы, для скорости и ярости, вспыхивающей в его сердце во время игры, и если лишить его этого – что останется?

***

Хосок приезжает вслед за четверкой Сеула, врываясь в постепенно оживающую команду вихрем улыбок, шуток и бесконечного трепа обо всем. Его белая макушка с начинающими отрастать корнями сверкает по всему полю, когда они приступают к тренировкам, и он носится от ворот до ворот со скоростью гепарда на охоте, зарабатывая от тренера уважительный взгляд и пару комплиментов его сумасшедше быстрым ногам. Как опорный полузащитник, он успевает каким-то образом поддерживать атаку и почти сразу же вернуться на свою половину поля, не забывая поддержать и хлипкую пока защиту. Хосок громкий, яркий – и точно не заслуживает сидеть на скамейке запасных, куда так хотели его отправить Ульсан Хёндэ. Таких многофункциональных игроков в корейской национальной лиге почти нет, и, хотя он не очень высокий, он с одинаковой точностью играет как ногами, так и головой. Приезжает Чимин, занимающий место чуть левее и чуть ниже самого Чонгука, и они на удивление быстро срабатываются. Чимин не пытается вырваться вперед него, не пытается лишний раз пробить, всегда зная, когда лучше отдать пас, и его потрясающее видение поля позволяет Чонгуку раз за разом прорываться ко второму вратарю, укладывая мяч прямо в девятку. Такая щедрость не лучшее качество для нападающего, но отличная черта для командного игрока – и потихоньку Чонгук начинает привыкать к тому, что ему не нужно каждые несколько секунд оглядываться в поисках поддержки. Чимин всегда оказывается там, где нужно, словно чувствуя, куда ему нужно сместиться, чтобы принять мяч. Мануэль выстраивает тренировки таким образом, чтобы после них еще несколько часов оставаться один на один с Намджуном, натаскивая его самостоятельно. За неделю лицо тренера становится еще более тусклым и серым, словно тот не спит по ночам, что достаточно сильно похоже на правду. Единственное, что остается живым на его лице – это глаза, все такие же яркие и пронзительные, и дикий огонь танцует в них, когда он выходит на поле в своем спортивном костюме. Иногда им удается уговорить его сыграть вместе с ними, и тогда он словно оживает, пританцовывая у ворот, и словно бог держит его своими руками – немец становится перед сеткой непроходимой стеной. Чонгуку нравится думать, что если они смогут забивать на тренировках вот такому человеку, то никакой другой вратарь не сможет остановить их. Еще он старается не думать о том, как стекают с чужого лица все краски каждый раз, когда он выходит с поля, и о том, что не стоило миру вот так отказываться от него. Приезжает Юнги. Они с Чонгуком общий язык так и не находят, и Мин держится в стороне, общаясь только с Намджуном и Хосоком, сумевшим каким-то чудом перебраться через эти высоченные стены, возведенные защитником. Но стоит признать, что Юнги в защите действительно существенно прибавляет им шансов на то, что половина атак (те самые сорок пять процентов, которые Намджун не возьмет) разобьется волнами об эту скалу. Он не очень быстрый, так что резких проходов по флангу на чужую половину поля от него ждать не приходится, но каким-то образом Юнги в своей штрафной выполняет совершенно сумасшедшие вещи. Маленький и юркий, он возникает из ниоткуда, в идеально точном подкате выбивая мяч из чужих ног, и даже при навесах умудряется выпрыгивать выше остальных. Бантан начинает приобретать форму. Они все еще недостаточно хорошо знают друг друга, чтобы предугадывать действия остальных на поле и действовать интуитивно, но это уже больше, чем Чонгук надеялся. Мануэль отказывается от стандартных корейских «четыре-четыре-два» и оставляет только трех защитников, полагаясь на высокого центрального Тэена и двух фланговых. За счет этого ему удается неплохо усилить атаку Джисоном, который не так хорош, как Чонгук или Чимин, но со своей задачей справляется. Почти сразу же им выдают форму – черную с фиолетовыми вставками и белым слоганом Kim Entertaiment, как главного спонсора. Маленький кружок с их новым логотипом – оскалившая зубы змея, обвивающая английское Б, - вышит на левой стороне, и Чонгук долгое время не может перестать касаться его, словно не веря в то, что это реально происходит. Черная кобра с ядом, стекающим с клыков, смотрит на него с майки каждого игрока – и сам клуб напоминает ему змею, свернувшую кольца в высокой траве, но готовую в любой момент броситься всем своим телом вперед. Больше всего сходит с ума, конечно, европейская пресса. Именитые тренера рассуждают на тему того, поехала ли у Мануэля крыша окончательно – или же это давно спланированная акция, обещают ему провал и позорный вылет обратно домой, сидеть и вспоминать былую славу. Оливер Кан, гениальный немецкий вратарь прошлого, в попытке пошутить высказывается о том, что, видимо, последняя травма у Мануэля коснулась не его стопы, а мозга. Шутка выходит не очень, но журналисты хохочут так, словно ничего смешнее в жизни не слышали. Корейским журналистам Нойер и команда не интересны вовсе – они обступают Сокджина в попытке понять очередную его богатую причуду, и тот сверкает познаниями в футболе, отшучиваясь и меняя тему каждые несколько минут. Чонгуку все чаще снится Атлетико.Днем он практически не вспоминает о былых неудачах, погружаясь в знакомую уже рутину, а вечера занимает просмотром матчей своих новых товарищей по команде, запоминая их привычные движения и индивидуальные особенности (Чимин перед ударом всегда чуть подергивает рукой, словно восстанавливая равновесие, и плохо принимает мяч с левой стороны). Но ночь оставляет его один на один с темными мыслями, и он подолгу ворочается в своей кровати, не в силах закрыть глаза и позволить сознанию снова крутить моменты прошлого под веками. Он подолгу гладит ладонью нетронутую простынь рядом и покупает себе длинную подушку, чтобы обнимать ее во сне. Ему не хватает человеческого тепла, и его пальцы вечно стынут даже при жарких ночах, когда он цепляется ими за наволочку. Иногда Чонгук открывает тиндер, листая фотографии парней в километровой зоне, и всматривается в их красивые холодные лица, на какое-то время позволяя себе забыться. Мальчики с фотографий улыбаются ему своими соблазнительными улыбками, трясут уложенными волосами и выглядят так, словно это не тиндер, а модельное агентство. Он никогда не проводит пальцем вправо. Иногда, когда тишина становится совсем невыносимой, и кажется, словно он находится под толщей воды, Чонгук пишет кому-нибудь короткое «не спишь?» и надеется, что никто не ответит. Да никто и не отвечает: не то чтобы у Чонгука с его историей было много людей, кому он вообще мог бы такое написать. Иногда ему удается остаться на ночь в маленькой однушке, снимаемой Мануэлем на окраине города, и тогда он забивает голову цифрами, графиками и аналитикой, но это тоже не спасает. Ему кажется, что все его существо состоит из застарелой боли, сожаления и слабой надежды. Это не звучит выигрышной комбинацией.

***

На официальное мероприятие, проводящееся перед стартом очередного сезона Кей-Лиги, приезжает даже Сокджин. Он выходит из своего дорогого черного роллс ройса, вежливо улыбаясь собравшимся вокруг журналистам, здоровается с представителями других клубов и выглядит вполне в своей тарелке, что неудивительно для мужчины, большую часть своей жизни вращающегося в подобных гадюшниках. Его серый приталенный костюм, о стоимости которого страшно даже подумать, сверкает в ярких вспышках камер, отливая серебром, и Сокджин буквально светится в лучах пристального внимания, окружившего его со всех сторон. Он даже раздает парочке репортеров короткие интервью, стараясь не слишком распинаться на тему того, зачем вообще было создавать клуб и какие цели он этим преследует. Мануэлю удается пробраться в зал почти незаметно: прямо перед дверьми кто-то замечает его, и Чонгук не слишком вежливо, но достаточно корректно отталкивает влетающую в чужое лицо камеру ладонью. К тому же, их обоих от ненужных распросов спасает тот факт, что футбол как таковой местным репортерам не интересен. Красивые знаменитые лица - да, так что все они удачно переключаются на готового поговорить Сокджина, игнорируя крадущиеся за его спиной фигуры высоченного экс-вратаря и чуть менее высоченного нападающего. - Ненавижу все это, - признается Мануэль, когда они оказываются в относительной безопасности внутреннего помещения, заполненного длинными столами, ломящимися от количества водруженных на них закусок и фужеров с шампанским. - Чувствую себя идиотом каждый раз, когда нужно выступать перед камерой. Это, на самом деле, достаточно легко заметить и без его слов, если внимательно посмотреть хотя бы парочку послематчевых интервью. Нойер там отвечает сдержанно и серьезно, лишь изредка позволяя себе пошутить или улыбнуться, но ощущение уверенности, окружающее его на поле, теряется, когда репортеры протягивают ему микрофон. И все же, Чонгук хорошо помнит тот момент, в две тысячи восемнадцатом году, когда после разгромного и унизительного поражения от Южной Кореи, сборная Германии вылетела из чемпионата. Он помнит, что по приезде в Германию даже тренер отказался выйти к поджидающим их журналистам, а игроки разбежались по машинам, стараясь избегать даже взгляда в сторону камеры. И только Нойер пошел отвечать за всех, оправдываться перед десятками тысяч болельщиков, и вся их ненависть в итоге вылилась именно на него. Это, наверное, несправедливо, но в мире вообще мало справедливости. - Надо сказать спасибо Сокджину и его прекрасному лицу, - Чонгук проходит чуть дальше, маневрируя между уже расположившимися в зале игроками. - И тому, что сами по себе мы местным журналистам не интересны. Единственное приятное отличие от Европы. Тебе какое шампанское взять? - Если я сейчас накидаюсь, выйдет не очень красиво, - Мануэль бросает быстрый взгляд в сторону собравшихся в углу тренеров и владельцев остальных клубов. – Пойду развлекать высший класс. - Удачи, - искренне желает ему Чон, борясь с желанием сочувственно потереть чужое плечо, маячащее перед глазами. Местные гуру футбола и их ходячие кошельки вообще не слишком любят европейцев, считая их главной причиной собственных неудач, так что в этом серпентарии Мануэлю точно придется постараться, чтобы продержаться до конца вечера. Самому Чонгуку в гадюшник лезть не приходится: тот собирается вокруг него и так. Официальные мероприятия тем и забавны, что на них все притворяются лучшими друзьями, так что ему предстоит несколько часов вежливых отстраненных улыбок, разговоров о погоде, вине и женщинах, а под конец – жаркие объятия от людей, мечтающих вогнать его в землю и стереть его имя из истории корейского футбола в целом. Но это под конец, а пока тут еще слишком мало людей, так что он подхватывает один из фужеров за длинную хрустальную ножку и удаляется в сторону высоких колонн у стены. Прямо напротив него, на другой стороне зала, в схожей незаинтересованной позе замирает Юнги, пьющий загадочную янтарную жидкость, которую Чонгук идентифицирует как коньяк. Улыбки, которые Юнги дарит проходящим мимо футболистам, больше похожи на гримасы или паралич: левая часть лица защитника застывает, словно тот не может решить, улыбаться ему или сверлить каменным взглядом достающих его людей. - Привет, - звучит знакомый низкий голос. Чонгук оборачиваться не хочет, так что Тэхену приходится выйти из-за колонны к нему, чтобы встать рядом. Сегодня он одет в шикарный черный костюм, блестящий в свете ламп, и эта чуть мешковатая одежда, как принято в высокой моде, делает его лицо еще моложе обычного. Он явно не боится осуждения и чужих слов, потому что глаза его подведены черным, подчеркивая и без того необычную их форму, а губы накрашены прозрачным блеском. Тэхен выглядит так, словно только что сошел с обложки какого-нибудь журнала. Чонгук пытается представить себе этого человека на футбольном поле, но никак не может: есть в этом лице что-то такое одухотворенное, возвышенное, что никак не вяжется с потом, грязью и матом, звучащим со всех сторон. Длинные пальцы Тэхена, изящно обхватившие бокал с виски, украшены массивными серебряными кольцами, закрывающими фаланги, и змея на одном из них подозрительно похожа на змею, шипящую с логотипа Бантан. Тэхену подходит. Он не похож на ангела, которым его называют в прессе, не похож на святого, которым его называл восхищенный Дэсон, нет в нем ничего от святости. Только яд блестит на чужих губах, и парализующим ядом этим каждое слово его пропитано. - Я должен тебе извинения, - Тэхен слабо улыбается ему, на мгновение покачнувшись вперед, словно собираясь сделать шаг, но в последний момент передумав. Чонгуку на извинения плевать. Нельзя забрать слова и притвориться, что ничего не было сказано. В реальном мире так не работает, и за свои слова каждый должен держать ответ. Нельзя в момент чужой слабости бить вот так, а потом просить прощения, будто это ничего не значит. Тэхен, похоже, думает иначе: - То, что я сказал… Слушай, дело не в тебе. - Это то, что ты говоришь своим девушкам? – без особого интереса спрашивает Чонгук, считая секунды до того момента, как кто-нибудь придет и уведет его из этой неприятной ситуации. Но никто на него и не смотрит, а Юнги, единственный, кого он отсюда может наблюдать, на его разочарованное выражение лица реагирует все той же кривой улыбкой паралитика, прежде чем отвернуться и с наслаждением глотнуть еще коньяка. Уродец. - Кто сказал, что я говорю это девушкам? – ухмыляется ему Тэхен, на мгновение возвращая свой хищный взгляд, но в следующую же секунду снова успокаивается и потирает пальцами висок. – Я был неправ. Я… Дерьмо, я ненавижу извиняться. - У тебя пока хреново это получается, - Чонгук все никак не может отойти от дразнящего тона, которым его личный соперник произнес слово девушкам. Слишком уж серьезно это прозвучало, слишком… Слишком прямо. Не издевкой, которой обычно это говорят, пытаясь посмеяться с ориентации другого человека, не каким-то забавным намеком, с которого можно потом посмеяться. - Я слишком мало выпил, чтобы нормально извиниться, - Тэхен демонстрирует ему почти полный бокал. – Я хотел сделать тебе больно, когда говорил ту херню. Ты… Парень, ты хоть понимаешь, что ты с другими людьми сделал? После твоего возвращения мы все дружно поставили крест на своей карьере. Европейские клубы не хотели больше покупать таких игроков, знаешь? Сразу два клуба отозвали свои предложения после того, как ты обосрался в Европе. Чонгук на него не смотрит. Выбирает себе точку над плечом откровенно бухающего при всех Юнги и туда, как загипнотизированный, смотрит, барельефы на стенах изучает. Судьба дает ему оплеуху: на барельефах изображены древнегреческие мотивы, и Медуза Горгона изгибается перед отвернувшимся от нее Персеем. Какое забавное совпадение, а. - Это все еще не извинение, - он не узнает свой собственный голос. – Или ты хочешь, чтобы теперь я начал извиняться за то, что не смог остаться в Атлетико? - Да нахуй Атлетико, - без промедления отвечает Тэхен. – Просто ты, наверное, не совсем понимаешь, каково это. Ты стал гребанной звездой, настолько яркой, что остальные на твоем фоне казались слишком бледными. Знаешь, каково это было, когда ты забирал себе все? Кубки, медали, офферы от европейских клубов? Ты казался всем идеальным. Боже, да у тебя даже лицо идеальное, понимаешь? На твоем фоне я был неплохим. Неплохим игроком, а не хорошим. А потом ты вернулся – и никто больше не хотел брать корейцев, потому что они уже на тебе идеальном все попробовали. Я тебя тогда ненавидел. - Извини, что прерываю твой монолог, - Чонгук позволяет себе посмотреть на него, но и то не в глаза. Так, на мягко покачивающуюся при каждом движении головы длинную золотую серьгу. Та ходит взад-вперед как маятник. Раз-два. Раз… - Но я не покупал билет на вечеринку жалости к себе. Серьга трясется. - И почему мне казалось, что ты не умеешь быть грубым? – смеется Тэхен своим обволакивающим мягким голосом. – Я же не договорил. Я сказал те слова только потому, что мой агент позвонил мне буквально за несколько минут до нашей встречи. Сказал, что Реал готов меня купить по окончанию сезона. А потом я увидел тебя – и не смог удержаться. Мне хотелось втереть тебе эту новость в лицо, сделать тебе больнее. Потому что ты все у меня отнял, а в итоге я все равно вытянул золотой билет. Чонгук понимает идею сказанного, но все равно смысла в этом не видит. Это мелочно и по-детски, хотя Тэхен совсем не похож на завистливого ребенка. - Но я ничего у тебя не отнимал, - едва слышно повторяет он. – Я у самого себя все отнял. - Я знаю, - на этот раз Ким звучит успокаивающе. – И валить вину на тебя было неправильно. Так что мне действительно жаль, потому что мне нравится эта идея с новым клубом, правда. Я бы все равно не согласился перейти к вам, но идея – идея действительно хороша. Вам удалось собрать команду из ничего, найти крутого тренера – это многого стоит. Они все винят его в его же поражении: и Чимин, и Тэхен, и все канвоновские парни. Они винят его не в том, что он уехал, а в том, что вернулся, и, боже, это так забавно, потому что не проходит и дня, чтобы Чонгук сам себя в этом не винил. Но ему было двадцать лет, его отправили в Европу совсем неопытным, и, может быть, это не совсем его вина. Нельзя же обвинять двадцатилетнего парня в том, что он не потянул уровень европейских звезд, какого вообще хрена они этим занимаются? - Ладно, - он качает головой, отпивая шампанское. Игристая жидкость пузырьками взрывается у него во рту, шипит на языке и огнем разливается по пищеводу, и Чонгук чувствует себя чуть лучше, чем за мгновение до этого. – Извинения приняты. Хотя ты все равно поступил, как малолетний идиот. - Малолетний идиот, которого купил Реал, - напоминает ему Тэхен, но на этот раз это звучит не как насмешка, а как дружеское подтрунивание, хотя они и не друзья. Чонгук совершенно случайно смотрит ему в глаза. Он хотел перевести взгляд на другую серьгу, чтобы не выглядеть совсем уж испуганным кроликом перед змеей, но серьги во втором ухе нет – и растерянный взгляд его мечется по чужому лицу, встречаясь с чужими глазами. То, что он видит в них, заставляет его сжать бокал чуть сильнее и замереть. Интересно, так чувствовали себя древние греки, превращаясь в камень перед Медузой Горгоной? Потому что он не может пошевелиться вообще – и отвернуться не может тоже. Взгляд Тэхена …интенсивный. Он смотрит на Чонгука так, как смотрят на произведения искусства в музеях – когда кажется, словно достаточно протянуть руку, чтобы коснуться, но любое прикосновение запрещено. Он смотрит на Чонгука так, словно хочет вобрать его глазами, хочет запомнить каждую отдельную черту его лица, чтобы то под его веками каждый раз огнем вспыхивало. И есть в его взгляде и восхищение, и ненависть, и зависть – все человеческие эмоции в нем собраны. Кто-то задевает Тэхена локтем, пытаясь пробраться к столу, и тот подается вперед, опасно накреняя стакан с так и не выпитым виски, и Чонгук машинально протягивает руку, накрывая чужие пальцы своими. Виски стекает по его коже, обещая остаться липким раздражающим пятном на идеально белой рубашке, но сейчас он не обращает на это никакого внимания. Они слишком близко друг к другу. Он отодвигается назад с такой скоростью, что врезается спиной в колонну и разливает на себя еще и шампанское под удивленным взглядом Тэхена, и сердце его колотится в груди. Это неправильно. Ему нужно… Ему нужно на воздух, ему нужно хоть куда-нибудь, где никого нет, чтобы восстановить самообладание. Его взгляд мечется по собравшейся в зале толпе, проверяя, видел ли кто-нибудь, и, хотя ни в одном из его движений не было ничего преступного, ничего действительно подозрительного, в сознании Чонгука пульсирует алым: нельзя. Нельзя смотреть, нельзя трогать, нельзя даже думать, иначе потом же остановиться будет невозможно. Он так долго запирал все свои желания на несколько замков, что теперь это просто не имеет права рухнуть. Знающий взгляд Мануэля встречается с его собственным.

***

- Ты разрушишь себе карьеру, - Нойер на него даже не смотрит, не отрывая взгляда от мелькающих на экране игроков, перебрасывающихся мячом где-то в центре поля. Игра чертовски скучная: обе команды не продвигаются от середины дальше нескольких шагов, тут же теряя мяч, чтобы через пару минут получить его обратно. Количество ошибок, неточных пасов и фолов больше подходит игре какой-нибудь полупрофессиональной команды, но нет, это полуфинал Лиги Чемпионов. Игра скучная, но Мануэль смотрит в телевизор так, словно ничего интереснее в жизни не видел. - Если кто-нибудь увидит, узнает... Да даже если просто слухи пойдут. Чонгук, у тебя все еще впереди. Не позволяй это разрушить. Он Нойера слушает внимательно. Чонгук прекрасно понимает, что тот имеет в виду. Люди могут сказать, что любовь важнее спорта, что это неправильно - отказываться от кого-то ради своей карьеры, но эти люди живут совсем другой жизнью. Чонгук живет футболом. Любовь может не выгореть, любовь может разбить ему сердце, но он и это переживет, не маленький уже. Без футбола Чонгук жить не сможет точно - не сейчас, когда он снова чувствует запах победы. Да и не идет речь о любви. А с простыми желаниями он справится. Это как с красивыми мальчиками из тиндера справляться, ни разу в жизни их не видев. Ким Тэхен может смотреть на него сколько угодно, ему из рук Чонгука будущее не вырвать. И все же слишком серьезно говорит Мануэль, слишком сыро звучит его голос, будто не догадки это, а уже проверенная на собственном опыте ситуация. И сейчас, когда встреча давно уже закончена, и Чонгук снова чувствует себя уверенным, он не может не понять одного простого факта: никто бы не понял. Никто не понял бы, потому что ничего и не произошло. Это мог бы увидеть, прочесть по лицу, только тот человек, который сам точно так же загнанным зверем оглядывался в надежде, что никто не видит. - Ты бы выбрал футбол? Он не ожидает, что Мануэль повернется и уставится ему прямо в глаза таким отчаянным взглядом, что что-то в сердце Чонгука болезненно сжимается и горит. - Я и выбрал футбол, Чонгук, - немец говорит это с таким надрывом, что становится неловко. Это ощущение дискомфорта, как на пляже, когда кто-то рядом начинает раздеваться. Мануэль перед ним обнажает самое сокровенное, самое больное - и делает это, словно сломя голову в огонь прыгает. Чонгуку в чужих ранах ковыряться не хочется, так что он молчит, не зная, как на такие вещи отвечать. Да и нужно ли отвечать вообще. Но это не значит, что ему не интересно. Свое любопытство Чонгук обратно в сердце заталкивает, чтобы лишний раз не сделать больнее, чем уже есть. Повинуясь какому-то странному порыву, он протягивает руку вперед, замирая на мгновение, прежде чем все же коснуться чужой щеки самыми кончиками пальцев. И это должно чувствоваться неправильно, потому что они все еще совсем на разных позициях в футбольной иерархии - и между ними целая пропасть, но ощущение тепла на собственной коже успокаивает. Он никогда не мог это ни с кем обсудить, но вот он, лучший вратарь прошлого десятилетия, человек, получивший слишком много несправедливости за свою жизнь, сидит здесь и говорит с Чонгуком о вещах, о которых нельзя говорить вслух. Мануэль красивый, думает отстраненно Чонгук, разглядывая чужое лицо, подставляющееся под ласку. Взрослый и очень красивый мужчина, за таким должны в огромные очереди выстраиваться. Но он такой одинокий - и что-то Чонгук очередей у его двери не видит. - Было... - он запинается, подбирая слова, но в итоге все же находит нужные: - Было больно? Нойер тихо смеется: - Да. Но это было правильно. Я поднял над головой два кубка Лиги Чемпионов, кубок Мира и собрал с десяток национальных трофеев. Ничего бы этого не было, если бы я сделал другой выбор. Если бы мы оба сделали другой выбор. Два кубка, отмечает Чонгук. Первый свой кубок Бавария с Нойером на воротах выиграла еще в две тысячи тринадцатом, он тот финал подростком по телеку с отцом смотрел. Одиннадцать лет назад, с удивлением понимает он, одиннадцать гребанных назад этот человек сделал выбор в пользу футбола, чтобы тот потом так жестоко с ним обошелся. Ему зачем-то хочется извиниться перед Мануэлем за все то дерьмо, которое на него выливалось, хотя вины Чонгука в этом нет и быть не может. Нельзя так поступать с людьми, это просто... Это неправильно. - Тебе интересно, кто это был? - понимающе улыбается ему Мануэль ему своей красивой грустной улыбкой, и Чонгук качает головой: это не его тайна. Хотя будет неправдой сказать, что он не перебирает в голове варианты, пытаясь вспомнить весь состав Баварии за все годы, которые Нойер провел в клубе. Он помнит зубастые улыбки Томаса Мюллера, направленные на вратаря, помнит знаменитые объятия Тьяго Алькантары, но догадываться не хочет. Любопытство по поводу чужой личной жизни никогда ни к чему хорошему не приводит. - Это уже неважно, - наконец говорит Чонгук, запутываясь пальцами в отросших светлых волосах, и неожиданно для себя понимает: действительно неважно. Ему все равно, кто это был, и даже любопытство потихоньку начинает угасать. Нойер выбрал футбол, Нойер добился невиданных высот, вписав себя в историю, что бы про него потом ни говорили. И, может быть, Чонгук тоже себя впишет в эту самую историю, если возьмёт себя в руки. Обворожительная улыбка Тэхена стоит у него перед глазами, но он лишь сильнее вжимает пальцы в чужие волосы, сосредотачиваясь на настоящем. Мануэль под его руками кажется удивительно хрупким, словно и не почти двухметровый легендарный вратарь, выходящий на поле с этой самоуверенной улыбкой. Чонгук думает, что вот он - истинный пример того, как футбол может людей ломать. Нойер как-то очень тяжело вздыхает, все его тело расправляется при этом вздохе, и тихо признается: - Эта команда - мой последний шанс, Чонгук. В глазах общественности я больше ничего не стою. Я не гребанный Олли Кан, как бы мне того ни хотелось. И если мне удастся вывести вас на самый верх, может быть, я смогу отпустить футбол. Ты этого сейчас не понимаешь, - он на мгновение прерывается, отстраняясь от Чонгука, - но у меня словно вырвали сердце. Я еще мог играть. Мне еще есть, что показать миру. Поэтому не принимай мои слова про выбор близко к сердцу, я говорил на собственном опыте, но... Ты нужен мне здесь. Так что я могу быть не совсем прав. Возможно, я просто не хочу терять такого ценного игрока. Решение ты должен принимать сам, не оглядываясь на то, кто и что тебе говорит. Поздно, думает Чонгук, глядя на то, как движутся чужие полные губы. Может быть, до этих слов Чонгук и мог бы выбрать что-то другое, но сейчас... Никто из его тренеров не говорил ему так отчаянно, что он им нужен, никто никогда не возлагал на него таких надежд - даже Атлетико покупал его как одного из многих. Никто никогда не выстраивал игру ради него, чтобы раскрыть его качества, а не вписать некоторые из них в общую канву. Я не подведу тебя, мысленно обещает Чонгук, и это его обещание значит больше, чем все его обещания самому себе перед стартом в Атлетико. Тогда он боролся только за себя, но сейчас он выходит на поле под руководством тренера, за которого грудью на амбразуру бросится. Нойер рискует куда больше. Любой их промах, любую ошибку спишут на него, чтобы в очередной раз раскритиковать в прессе. Они будут смеяться с человека, не умеющего уходить красиво, с человека, который взялся за работу с абсолютно не готовой командой. Чонгук хочет все эти рты заткнуть. Не для себя, не для того, чтобы доказать миру, что он все еще достоин европейских клубов и своих пятнадцати миллионов евро, но для того, чтобы хоть раз восторжествовала справедливость. Этот человек не заслуживает всего того дерьма, что с радостью льют на него. Чонгук скользит ладонью вперед, обхватывая пальцами основания чужого затылка, и надавливает, заставляя Мануэля податься вперед. Печальное лицо немца оказывается так близко, что они едва не касаются носами друг друга, и Чонгук буквально в чужие губы шепчет, не отрывая взгляда от голубых глаз: - Знаешь, что я думаю? Я думаю о мальчике, стоящем перед гигантскими трибунами, заполненными ненавидящими его людьми. О парне, идущем бить пенальти, когда даже лучший бомбардир клуба не смог. О мужчине, бросающемся на середину поля, чтобы выбить мяч головой. О человеке, идущем в чужую штрафную, чтобы помочь остальным в уже проигранном матче, - он шепчет это с такой нежностью, о которой и сам не догадывался. - Тебя столько раз подводили. Ты никогда не заслуживал этой ненависти и этого ужасного отношения. И я... Боже, ты не представляешь даже, насколько я благодарен судьбе за то, что сейчас именно ты мой тренер. К черту Атлетико, к черту Баварию, Мануэль. Мы справимся. Может быть, игроки не должны так разговаривать с тренером. Чонгуку плевать. Он сделает все, чтобы убрать из чужих глаз эту печаль, накопленную за долгие годы. Он станет той звездой, которую так хотел купить Атлетико. Он станет тем человеком, о котором все говорили с восторгом. Чонгук победу зубами вырвет, возьмет окровавленный кубок и в чужие руки его передаст. Сейчас ему кажется, что нет ничего важнее, чем увидеть, как Нойер в последний раз поднимет над своей головой трофей. Нет ничего важнее, чем дать этому человеку уйти на своих условиях. - Я не хотел сваливать это все на тебя, - с сожалением говорит ему Мануэль, все еще оставаясь слишком близко. Чонгук отслеживает кончиками пальцев сильную линию челюсти, линии морщин у уголков глаз, гладит чужие брови. - Тренеры так не должны делать. - Ты больше, чем тренер, - улыбается Чонгук в ответ. - Посмотри на нас. Джин создал команду с нуля. Он хорош с деньгами, но ничего не понимает в футболе, хотя и старается вникнуть. Но ты... Ты заставляешь нас работать вместе. Без тебя нас бы не было. - Вы бы справились, - качает головой Нойер. - Все вы - прекрасные игроки. У меня даже нет нужного образования. - У тебя есть это, - он опускает ладонь на чужую грудь, растопыривая пальцы, накрывая чужое сердце. Оно бьется так отчаянно, так рвется из грудной клетки, что Чонгук ощущает его биение как свое. - Мне не нужен был образованный белый воротничок, который уничтожил бы все своим цинизмом. Он думает о том, что первая игра уже через неделю. О том, что они все еще не готовы на сто процентов, хотя у них и боевой настрой. О том, что мир – чертовски дерьмовое место для таких, как они. Он думает о Тэхене, о его обворожительной улыбке и змеиных гипнотизирующих глазах, о том, как тот все же нашел в себе смелость подойти и извиниться, хотя мог бы ничего не делать. Он думает о том, как всем вокруг нравится считать его виноватым в их бедах, и о том, какую судьбу выберет для себя Тэхен, с таким успехом прорвавшийся дальше. Он думает о всем том, что в глазах Тэхена увидел.

***

По окончании тренировки его догоняет Хосок, как обычно сияющий улыбкой и не позволяющий даже тени сомнения проявиться на его лице. К этим ярким улыбкам легко привыкнуть, хотя Чонгук тоже не слепой и замечает, как спадает всякий намек на радость с чужого лица, когда тот думает, что никто не смотрит. Хосок ведь тоже сомневается, тоже боится того, что принесет им будущее, тоже опасается мечтать о большом успехе, чтобы ничего не испортить. Он просто скрывает это лучше других и этим самым хоть как-то настрой в команде спасает, не затыкаясь ни на секунду и расстреливая остальных шутками, словно из автомата. Но сейчас Хосок выглядит искренне заинтересованным. - Зачем Тэ твой номер? Чонгук стягивает с себя майку, морщась, когда влажная от пота ткань проезжается по лицу и прилипает к коже. Вышитая на груди кобра царапает ему щеку. Форма гораздо лучше канвоновской, но значок вышит хреново – слишком сильно выступают над тканью нитки, слишком шершавым оказывается кружок. Такую на голое тело особо не поносишь, все до крови расцарапает. Он обещает себе поговорить с Сокджином по поводу покупки новых маек до начала сезона. - Какой Тэ? - Тэ, - с уверенным видом повторяет Хосок, начиная быстро раздеваться, чтобы занять очередь в душ. – Тэ-семерка. Тэ-Реал. Лучший бомбардир Кей-Лиги за прошлый сезон. Тэ-двадцать-миллионов-евро. Чонгук давится собственными словами: двадцать? Осознание до его мозга доходит слишком медленно, а когда доходит, Хосок уже стоит в нескольких метрах от него, увлеченно болтая с разочарованным и убитым жизнью Намджуном. Тот сегодня бьет собственные рекорды и позволяет семи из десяти мячей оказаться в сетке, после чего окончательно сдается и упускает игру из рук. Разговор Хосока больше напоминает монолог, потому что вратарь только удрученно кивает, явно не вслушиваясь в чужие слова, так что Чонгук без всяких угрызений совести подлетает к ним, дергая опорника за протянутую в каком-то красноречивом жесте руку. - Ким Тэхен? - Ты знаешь других корейских игроков, чье имя начинается на Тэ и кого хочет за двадцать лямов купить Реал? – поднимает бровь не впечатленный Хосок, но все же кивает, сжалившись: - Ага, Ким Тэхен. Позвонил мне и такой, бла-бла-бла, дай номер. Я ж не знаю, какие у вас там дела… - тут он снова загорается улыбкой. – Кстати, а какие у вас там дела? От чужого любопытства его спасает только освободившаяся душевая, так что через секунду он остается стоять рядом с поникшим Намджуном, явно мечтающим провалиться сквозь землю, и ошеломленно пялиться вслед улетевшему мыться товарищу Тэхена из Ульсан Хёндэ. Тошнота, подступившая к его горлу, сдавливает обручем гортань, мешая дышать, и какое-то время Чонгук не может думать ни о чем, кроме того, что это неправильно. Неправильно так бояться, неправильно так реагировать, неправильно так волноваться из-за кого-то, с кем он может видеться раз в несколько месяцев на поле. Это просто номер, напоминает он себе. Но ему все равно страшно.