champions league

Начавшийся сезон гроз поливает весь регион ливнями, прибивая пыльную взвесь, висящую в воздухе, к асфальту, и тяжелый землистый запах ее теперь стоит на улицах удушающей могильной вонью. Она проникает в здания, заползая в квартиры и распространяясь по пустому пространству, и от нее не спасают ни увлажнители воздуха со встроенными ароматизаторами, ни благовония. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, проснувшись в четыре утра от резкого звона будильника в абсолютной темноте, Чонгук чувствует себя погребенным заживо. Его руки слишком холодные, хотя мигающее табло электронных часов с термометром отражает стандартные двадцать четыре градуса, и он почти не чувствует онемевшие пальцы, когда поспешно отбрасывает одеяло в сторону. Его тошнит от волнения. Еще через минуту звонит телефон, и, когда он подносит устройство поближе, отчаянно пытаясь восстановить дыхание, неестественно бодрый для четырех утра Чимин буквально кричит ему в трубку: - Не проспал?! – судя по странному лязгу и не менее странному грохоту вдобавок к чавкающим звукам, Пак в самом разгаре сборов. – Ты вчера до ночи с тренером торчал, я боялся, что ты проспишь. Думаю еще, типа, мы ж матч без тебя не потянем!.. - Ага, - хрипит Чонгук в ответ, пытаясь разлепить тяжелые веки, но очередной приступ тревоги тошнотой подкатывает к горлу. – Не потянете, как же. Давно ты подорвался? Он сползает к краю кровати, свешивая на пол ноги, и какое-то время просто смотрит на тянущиеся по бедру черные линии татуировки, колючей проволокой обвивающей мышцы. Под самым краем ткани боксеров линия разорвана, и тонкие прутья завиваются кольцами – он этот эскиз еще по малолетней дурости где-то в интернете нашел. Длинный белесый шрам, широкой кривой лентой рассекающий проволоку, привычно тянет болью, которой на самом деле нет, и Чонгук массирует мышцы, проходясь пальцами по обе стороны от рубца. А говорили, ходить не буду. Чимин шуршит чем-то: - Да полчаса назад. В автобусе еще подрыхну. Ты до стадиона на такси? Чонгуку до стадиона идти от силы полчаса, поэтому на такси он тратиться не собирается: к тому же было бы неплохо хоть немного проветриться. Так что он отрицательно гудит в ответ, и Чимин, разочарованный тем, что ему единственному нужно ехать от самой окраины, улетает собираться дальше, на ходу чистя зубы и напевая. Ранняя пташка. Но в чем-то он прав: выспаться и отдохнуть они еще успеют. Девяносто (ну или сто двадцать с небольшим) минут, которые они проводят на поле, это лишь малая часть их рабочих будней. Большую часть времени любой профессиональный футболист проводит в ожидании: в раздевалке, в подтрибунном помещении, ожидая выхода, на скамейке запасных, в больнице, перед тренировкой, перед автобусом, в самолете, перед брифингом. В среднем во время игровых дней Чонгук ждет часов семь минимум, если не считать саму дорогу, в которой хоть как-то можно себя развлечь. Он не торопится. Оттягивает момент. Весь стол на кухне завален фантиками от леденцов. Чонгук половину сметает в мусорку, половину оставляет валяться дальше, создавать необходимый баланс между порядком и хаосом. Разноцветная оберточная бумага рассыпается по остаткам риса, пакетикам сока и протухшему мясу, которое давно пора бы из квартиры вынести, пока запах по всему пространству не распространился. Яркие бумажки с заманчивыми красивыми названиями закрывают собой все то неприглядное, что до этого в мусорке лежало, и ему хочется смеяться с того, насколько это все на жизнь похоже. У Чонгука все в этих обертках. Он в красивую бумажку свою жизнь заворачивает, чтобы никто не понял, не увидел, не догадался, в конце концов, насколько там все вот такой же гнилью затянуто. Только мир с его сердца обертку срывает и снимает правду на камеру, а сердце-то у Чонгука разбитое, на сотни маленьких частей расколотое, если под разноцветную яркую мишуру заглянуть. Общий чат, инициатива создания которого принадлежит Хосоку, оживает минут через десять: начинают сыпаться сонные смайлики и беспорядочная ругань ненавидящих утро людей. Волнуются все, но, как и положено командным игрокам, никто этого вслух не высказывает, скрывая волнение под тонной самоуверенных сообщений по типу «разорвем ублюдков», «ну что, пацаны, покажем» и подобной ерундовой бравады. Тревога кипит под мнимым спокойствием Бантан. Их первая игра. Первое настоящее испытание на прочность – и сразу против практически непобедимых Стилерс, потерявших из своего основного состава только Юнги и Намджуна. Их называют стальными дьяволами из-за алого цвета их формы и того, что владельцы Стилерс – крупнейшая сталелитейная компания в Корее. Их ультрас, самые дикие группировки болельщиков, в момент гола своих игроков всегда пользуются этой кличкой, начиная на весь стадион распевать свое коронное «И так закалялась сталь». Чонгуку не терпится проверить, насколько несгибаемой окажется эта сталь на самом деле. Он включает в наушниках какой-то жесткий голландский дрилл, на днях посоветованный Намджуном, и под чужую хриплую читку, пропитанную яростью, выходит из квартиры, забросив на плечо спортивную сумку. Первые несколько минут он идет медленно, дыша полной грудью и подставляя лицо прохладному утреннему ветру, но потом все равно переходит на медленный бег, давая мышцам почувствовать небольшое напряжение. К концу дня они будут гореть, но пока что Чонгук полон сил и нерастраченной энергии, так что он позволяет себе выплеснуть немного перед длительной поездкой. Обычный предыгровой мандраж еще не настигает его, но это тоже ненадолго. Его голова пуста. Он не думает ни о чем, пока легкой трусцой бежит к возвышающемуся на небольшом пригорке стадиону. Только ровный напряженный бит музыки растекается иголками по коже, когда Чонгук делает музыку немного громче, чтобы в вакуумных наушниках не было слышно пения птиц. О чем говорит голландец в своем треке, он не знает, но каждое слово сильным ударом бьет по его нервам, поджигая его изнутри. Парковка перед стадионом выглядит мертвой: один лишь огромный новенький автобус стоит возле посадочной площадки, на которой уже собрались несколько человек. С такого расстояния Чонгук может узнать только тренера из-за его поразительного роста и Намджуна – и то только потому, что фигурка поменьше что-то неловко роняет на асфальт, а когда наклоняется, собираясь это что-то поднять, массивная спортивная сумка сваливается фигурке прямо на ногу. Тут уж сложно не узнать - таких неуклюжих людей в этой команде, кроме вратаря, нет. То, что сейчас происходит на площадке, - рутина. Трясет руками, пританцовывая в своих огромных нелепых наушниках, Хосок, впервые за все это время, что они знакомы, не пытаясь завести разговор; задумчиво вертит в руках бутылку воды Чимин, подбрасывая ее за горлышко и ловя у самой земли кончиками пальцев. То ли действительно спит, то ли притворяется спящим Юнги, усевшийся на свой чемодан и упершийся локтями в колени, умостив подбородок на скрещенные пальцы. Это та картина, которую Чонгуку предстоит видеть постоянно, но пока что это для него ново, так что он всматривается в каждого присутствующего, подмечая каждую мелочь. Поле раскрывает их как игроков, но рутина – рутина показывает их человеческую сторону. - Ты бежал? – подозрительным взглядом сверлит его Мануэль, когда он приближается к остальным, и Чонгук только качает головой: - Так, небольшая разминка. - Узнаю, что ты бежал, сверну шею, - миролюбивым тоном обещает ему немец, прежде чем вернуться к тихому разговору с Намджуном о каких-то вратарских делах, в которых Чон ничего не смыслит. Рутина раскрывает и тренера тоже: тот предельно собран, ни следа не осталось от той нервозности, что проскальзывала в чертах его лица еще вчера. Он спокоен, как удав, и каждое его движение, каждое его слово лишь подчеркивают это непоколебимое спокойствие. Оставшаяся часть игроков прибывает к стадиону за десять минут до отправления, и они поочередно грузят вещи в багажный отдел, выстраиваясь в шеренгу и не позволяя этому скатиться в балаган. Никто не разговаривает, и редкие междометия, срывающиеся с чужих губ, звучат слишком громко в этой сосредоточенной тишине. Чонгук занимает в автобусе место спереди, пропуская к окну Намджуна, чтобы всегда иметь возможность следить за дорогой через лобовое стекло. Бантан нервничает. Пока еще едва заметно, но нервничает. Любой профессиональный футболист перед матчем должен испытывать волнение – это нормальное состояние организма, растревоженного приближающейся игрой. Тот, кто говорит на камеру, что не волнуется, не боится того, как пойдет матч, - лжет. Ведь если действительно не боится, то какой из него профессионал, если ему плевать на исход игры. Намджун рядом с ним тяжело вздыхает, подтягивая ноги, чтобы уткнуться коленями в перегородку, отделяющую их от водителя. Не просто Намджун, напоминает себе Чонгук. Первый номер, капитан. Номера на майках им раздают по какой-то странной хаотичной логике: Чимин становится тридцать третьим, на майке Хосока красуется черная десятка, Юнги ходит под номером семнадцать, а Чонгук получает себе девятый номер. Выбор капитана тоже не составляет никаких трудностей для тренера, он даже не думает особо, прежде чем вписать чужую фамилию в официальные бумаги команды. Дело не в том, что Намджун вратарь – и к нему у тренера особое отношение, но в том, что клубу нужен капитан, который не мечтает уйти в Европу, не бросит на середине пути. Чонгук к таким людям не относится. - Значит так, - спокойно начинает Мануэль, встав в середине автобуса, когда тот мягко трогается с места. Он говорит негромко, но абсолютно каждый игрок здесь вытаскивает наушники, подвигаясь поближе к проходу, чтобы видеть тренера получше. – Мы уже проходились по тактике и комбинациям Стилерс десятки раз, так что, надеюсь, вы их хорошо помните. - Обижаешь, тренер, - обиженно тянет Чимин, так и не выпустивший из рук свою бутылку aqua minerale. Маленькие короткие пальцы его сжаты вокруг крышки так тесно, что краска с костяшек стекает. – Мы ж все-таки не дворовые парни, а профессионалы. Мануэль его игнорирует: - Мы отработали все связки, прописали все возможные варианты событий… Но я хочу, чтобы сегодня вы показали всему миру, что у этого клуба есть характер. Они будут ждать от вас чего угодно: быстрого старта, отсиживания у ворот. Я хочу, чтобы вы разрушили любое их предположение. Вы должны закатать Стилерс в асфальт – и не ослаблять давление ни на секунду. Я не хочу видеть волю к победе, не хочу видеть благородство. Ни один клуб в этой Лиге не относился к вам с должным уважением, так почему вы должны уважать их? Есть только одна вещь, которую я хочу сегодня увидеть на поле, - он на мгновение замолкает, а потом говорит на корейском, явно долго трудившись, чтобы довести произношение этих слов до идеального: - Инстинкт убийцы. - Как в Формуле Один? – интересуется кто-то с задних рядов, и Нойер кивает: - Даже больше. Мир вокруг считает этих людей средними. Игроками запаса, игроками вторых лиг, игроками, чья минута славы давно уже ушла. И, может быть, каждый из них в отдельности – действительно средний футболист, не борющийся за азиатский аналог Золотого Мяча. Но им и не нужно доказывать сейчас, что все они отлично играют на поле, им нужно всего лишь показать, что Бантан – клуб, идущий только вперед. У такой разношерстной команды всегда много недостатков, но каждый недостаток перекрывается поддержкой кого-то другого. Только так они могут чего-то добиться, только так у них есть хоть какой-то шанс прорваться вперед и показать миру, что средний иногда работает гораздо лучше прекрасного. У Бантан нет центра. Нет кого-то, кто будет тянуть всю команду на себе, потому что даже Чонгук, привыкший считать себя одним из лучших игроков корейского национального чемпионата, не сыграет в защите лучше Юнги, не отдаст пас лучше Чимина и не успеет вернуться к своим воротам быстрее Хосока. Знаменитостями становятся только те, кто вносят мяч в сетку ворот, но даже знаменитости без твердой поддержки за спиной не смогут выиграть. Здесь и сейчас начинается история. Музыка в оставленном в ухе правом наушнике неожиданно прерывается, пиликая гудком пришедшего уведомления, и Чонгук достает телефон из кармана, поднося его к лицу. Иконка FaceID мигает несколько раз, прежде чем померкнуть и сдаться: «Простите, ваше лицо не удалось распознать». Чонгук чертит на экране замысловатую закорючку визуального ключа, обещая себе в который раз перенастроить гребанное распознавание лица, переставшее его узнавать еще год назад. unknown: удачи на матче :) Какого черта? Он внимательно смотрит на номер, высвечивающийся под стандартной серой иконкой, но этот набор цифр не вызывает никаких ассоциаций. Это может быть кто угодно (Чонгук предпочитает не думать о том, что это может быть Тэхен), и, если это действительно незнакомец, ему придется снова менять симку. В последний раз такое было в Европе, когда кто-то из недовольных фанатов каким-то невообразимым образом отрыл его номер, а потом распространил его по сети. Повторения этой истории ему не очень-то хочется – вряд ли есть кто-то, кому нравится получать сообщения с угрозами, оскорблениями и открытой ненавистью. Тогда, правда, парни в команде его успокоили, сказали, что каждый из них попадал в такую ситуацию и в этом нет ничего нового. Кто-то даже пошутил: «Та-дам! Поздравляем, вы получили бесплатную подписку на ежедневную рассылку Пожелания смерти! Расслабьтесь и ненавидьте себя!», - да только Чонгук и без подобных рассылок прекрасно с ненавистью к себе справлялся. Отвечать какому-то незнакомцу он не собирается, так что высовывает голову в проход, взглядом находя лопающего жвачку Хосока, подсовывает ему под нос телефон и спрашивает: - Номер знаешь? Хосок лениво приоткрывает глаза, чуть щурясь, чтобы разобрать цифры на яркой белизне экрана: - Ага. - Тэхен? – уточняет Чонгук, стуча телефоном по чужой груди, когда полузащитник снова возвращается в свое коматозное состояние. - Ага, - повторяет Хосок, отталкивая его руку подальше. – Тэхен, мой маленький amigo. Что же твой маленький амиго мне в пять утра написывает, хочется спросить Чонгуку, но полузащитник вряд ли в курсе о причинах чужого желания пообщаться ни свет ни заря. Удивительно то, что никакой паники или волнения по поводу того, что Тэхен ему пишет, он больше не чувствует. Вообще ничего, кроме легкого раздражения: сейчас ему точно не переписками мозги занимать надо. Эмоциональные качели его подавленной гомосексуальности работают безотказно – резкий подъем после той вечерней встречи плавно переходит в спокойную отстраненность. Если бы это работало иначе, Чонгук в футбол играть бы не смог – за время жизни в Европе он уже достаточно крашей на старших товарищей словил, если бы каждый раз так дергало, он бы и в раздевалку зайти не мог бы. Правило «не смотреть, не говорить и не думать» работает как часы. jeonjungkook: тебе больше нечего делать, кроме как писать мне в пять утра? kimtaehyung: а что мне еще делать, если не писать своему персональному arch nemesis? Arch nemesis. Как же. Чонгук себя заклятым врагом этого человека не считает, заклятые враги – это Роналду и Месси, и то, потому что вечно их жизнь лбами сталкивает. Вряд ли Криштиану по утрам будильники ставит, чтобы в пять утра пожелать своему сопернику удачи на матче с этим дебильным смайликом в конце. Из очевидных плюсов ситуации – Тэхен о его позорном бегстве с мероприятия не напоминает, хотя мог бы лишний раз поддеть. Может, и правда понимает причину, а может – просто отпускает, не желая лишний раз на больные мозоли давить бутсами своими шипованными. Но зачем писать ему? Встретились, поговорили, поулыбались – и хватит. Не то чтобы их что-то кроме футбола связывало. Он трет переносицу пальцами, пытаясь сосредоточиться. kimtaehyung: матч ваш смотреть буду. ты уж не подведи, хет-трик давай. а то стыдно будет, что меня с каким-то неудачником сравнивают вечно. Вот это уже определенно больше в духе Тэхена. Слова вызывают усмешку, и Чонгук быстро печатает ответ. jeonjungkook: ты поставил деньги на то, что я забью три мяча? kimtaehyung: я поставил деньги на то, что видеооператор будет нормальным мужиком и покажет всему жаждущему народу задницу вашего тренера минимум пять раз. а то он как из футбола ушел, так весь кайф в бундеслиге потерялся. Жаждущий народ, ну-ну. В шутке всегда есть только доля шутки, и на этот раз та правда, что в ней скрывается, касается вовсе не без сомнения красивой пятой точки немца, но в тех словах, которые Тэхен подбирает. В футболе привычно дразнить остальных по поводу их внешности, но никто из парней ни слова не скажет про чужие ягодицы – про бицепсы, про грудь, про ноги, про живот можно хоть на весь мир орать. Но восхищаться задницей другого игрока – это, простите, как-то уж слишком по-пидорски даже по футбольным меркам. Это вроде как негласное табу. Тэхену на табу плевать. Он вроде неправильный футболист. Таких футболистов не бывает, их спорт сам выбрасывает. Тэхен слишком далек от понятий токсичной маскулинности, про которую Чонгуку с утра до ночи твердила его психотерапевт, он даже не пытается в эти понятия влезть, как сам Чонгук в чужую кожу влазит. Выходит со своими серьгами, улыбается зубастой улыбкой, хищным своим подведенным взглядом рыщет, словно говоря – плевать мне на ваши правила. И ведь справляется, меняет этим своим подходом что-то, что Чонгук учится принимать как должное, и хочет же его вот такого Реал. Может, поэтому у Чонгука ничего не вышло. Может, не нужно было ему вот так притворяться тем, кем он никогда не был.

***

Гимн заканчивается, и они расходятся по полю, занимая свои позиции. Чонгук становится у центрального круга, располагаясь чуть выше разглядывающего чужие ворота, отсюда кажущиеся слишком маленькими, Чимина. Намджун, направляясь к воротам, хлопает каждого игрока по плечу, и липкая его перчатка неприятно касается открытого участка кожи прямо под рукавом футболки. Чон трясет руками, отгоняя подступающее комом к горлу волнение и сосретачиваясь на лицах игроков в белой форме, остановившихся возле мяча. Короткий пас назад, понимает он, когда шестой номер Пхонан Стилерс бросает быстрый взгляд на своего центрального опорника. Разыграют накоротке, шестерка побежит к воротам - и последует длинная диагональная передача на фланг, чтобы сбить защитников с толку. Если он успеет накрыть опорного полузащитника Стилерс перед тем, как последует передача, тому придется отдавать пас и переходить в позиционную атаку, с которой защита должна справиться. Вы должны сыграть в открытый футбол, вспоминает он слова Нойера перед матчем. Нельзя закрываться в защите и действовать только на контратаках. Нельзя идти вторым номером. Прямо сейчас мы темная лошадка этого чемпионата, абсолютно все будут следить за вами. Мне нужно, чтобы вы показали характер. Прятаться в защите могут все, но у Стилерс не такая уж и хорошая атака, чтобы позволять им чувствовать себя хозяевами положения. Они должны выиграть. У них нет другого выбора, поражение команды, чье создание подняло столько шума, сразу нанесет непоправимый ущерб и их имиджу, и репутации Сокджина, и всему тому, что от репутации их тренера осталось. Чонгук обещал себе, что выиграет. Чонгук обещал это Нойеру, так что не выиграть он просто не может. Судья выходит к центру поля, поднимая свисток к губам, и пронзительный его звук заглушает глухой стук бутсы о мяч, когда шестерка Стилерс отдает пас назад на центрального опорника. Чонгук срывается с места в тот самый момент, как начинается матч. Он горит, он буквально сгорает от того количества энергии, которой наполняется его тело, и у Пхонан Стилерс просто не остается шансов. Неудачная передача их опорного полузащитника прерывается вовремя вытянутой в прыжке ногой Чимина, взвившегося в воздух в отчаянном прыжке, и мяч приземляется на ногу отскочившему в сторону Джисону. Сразу пятеро игроков Бантан оказываются на чужой половине поля, но Чонгук назад не смотрит, только бежит, стараясь оторваться от прицепившегося к нему игрока в красной форме. - Чон! - раздается крик, и сложно разобрать, кто именно его зовет: ярость срывает их голоса, изменяет до неузнаваемости. Он разворачивается, принимая мяч грудью, и влетевший в него чужой защитник безуспешно вспахивает бутсами траву в неудачном подкате. Будь это любой другой матч, Чонгук бы упал, позволил бы силе тяжести сделать свое, но это - не любой другой матч. Сейчас на поле решается их судьба, их будущее, и Чонгук не имеет права падать. Поэтому он ныряет в сторону, едва успевая скинуть мяч на другую ногу, проходит два шага вперед, встречаясь взглядом с ошеломленным таким быстрым перехватом вратарем, и бьет. Он даже не целится особо. Сейчас это ему не нужно. Он вкладывает в этот удар всю ту ненависть, что в нем по отношению к самому себе горела, всю ту боль, которая изъела его стальное закаленное сердце ржавчиной, все свое отчаяние, которое жило в нем с момента возвращения домой. Чонгук сейчас забивает не вратарю, не Стилерс, он забивает всем тем людям, которые пренебрежительно к нему относились, всем тем, что выбрасывают людей из футбола, всем, кто не умеет ценить игру. Дрожь проходит по мышцам от силы удара, и мяч влетает в сетку прямо между расставленных рук нового вратаря Стилерс. Трибуны молчат, шокированные произошедшим, а Чонгук срывается с места, крича от радости, и кто-то прыгает ему на спину, обнимая, кто-то обхватывает его шею руками, кто-то орет ему прямо в лицо. Он ничего из этого не понимает. - Ты забил на первой минуте! - слюна слетает с губ Чимина, когда он радостно воет. - Го-о-ол! Забитый так рано мяч не решает исход игры. Впереди еще девяносто минут, которые могут изменить ситуацию кардинально, так что расслабляться нельзя. Но любой, кто играет в футбол, знает, как сильно такой гол влияет на моральное состояние обеих команд. Те, кто забил, будут летать по полю, окрыленные собственной удачей; те, кому забили, весь матч будут оглядываться на ворота. Чонгук своим голом не решает ни одну из поставленных задач, но существенно упрощает их решение - теперь они знают, что могут. Теперь они знают, что Бантан - это не просто странный набор игроков, от которых все отказались. Теперь у Бантан есть душа. Он эту душу чувствует. Не он сам, но клуб поет в его сердце, это клуб кричит вместе с ним на поле, клуб поднимается на ноги, чтобы расправить плечи и бороться. Теперь у Бантан есть характер. Он возвращается назад, к середине поля, и бросает короткий взгляд на замершего на ленточке Мануэля: тот не выглядит радостным, но теплую улыбку все же выдает. Ты молодец, шепчет он Чонгуку одними губами, и хотя ни звука не доносится до него сквозь шум обезумевших трибун, Чонгук слышит этот голос в своей голове. Все в порядке, хочется прокричать ему. Видишь? Мы справимся. Все атаки Стилерс разбиваются о непробиваемую защиту. Сначала они пробуют длинный пас через фланг, где Юнги сразу же выбивает мяч за пределы поля, а потом с лёгкостью расправляется с соперником, бросающим аут. Потом Стилерс сразу вчетвером пытаются прорваться через центр, где сначала их встречает Тэен, а потом вновь подоспевший Юнги заканчивает начатое и выводит мяч обратно в середину. Попытка пройти с правого фланга заканчивается, толком даже не начавшись: стелется в подкате Чонгук, и мяч улетает к Чимину, временно сместившемуся в центр. Бантан мобильны. Мануэль долго вдалбливал это в их головы, заставляя их работать на всех позициях по очереди, поэтому рисунок игры меняется в соответствии с тем, как Стилерс начинают атаку. Чонгук отходит назад, смещается на фланги, отрабатывает распасовщиком, если успевает вернуться. Игрокам другой команды слишком сложно, они не могут сосредоточиться, когда Бантан из одной своей формы плавно перетекают в другую. Второй гол забивает Хосок, когда табло показывает двадцать вторую минуту. Он прорывается вперед, буквально продавливая хлипкую оборону соперника, и головой впечатывает мяч в ближний угол. Вратарь успевает коснуться его, но силы не хватает - и сетка дрожит от удара, а трибуны начинают сходить с ума. Хосок, потерявший голову от радости, несется прямо к углу, занятому алым океаном ненавидящих его ультрас, и палец его указывает на знак на майке, где стекает по белоснежным клыкам яд кобры. На тридцатой минуте Чонгук ошибается. Он пробрасывает мяч налево над головами чужих защитников, где маячит маленькая фигурка Чимина, но высокий центральный защитник Стилерс взмывает вверх и головой выбивает мяч. Контратака развивается так стремительно, что ни у кого из нападающих и полузащитников не хватает скорости, чтобы успеть вернуться, откатиться обратно. Он бежит так быстро, как только может, но этого недостаточно: чужой форвард уже выходит к штрафной, где не осталось ни одного из Бантан. И даже Юнги, так отчаянно боровшийся до этого, остается за широкой спиной нападающего Стилерс. Вся их надежда - Намджун. Вратарь, пропускающий каждый второй мяч. - Из ворот! - кричит изо всех сил Чонгук, понимая, что такой выход один на один закончится голом. - Выходи из ворот!.. Он слишком далеко, Намджун не может его услышать из-за гула с трибун - и Намджун остается стоять, расставив руки и согнув ноги, готовясь прыгнуть. Это ошибка, потому что так он оставляет слишком большой угол обзора бегущему на него игроку Стилерс, но и выходить уже поздно: тот слишком близко. Шестой номер Стилерс бьет. Красиво бьет, подрезая мяч, и будь Чонгук сейчас зрителем – он бы восхитился такой идеальной точностью удара, закручивающей мяч по совершенно неуловимой траектории прямо в ворота. Но сейчас Чонгук не зритель – и успеть сделать хоть что-нибудь он уже не успевает, так что он тормозит, пятками врезаясь в траву, и с отчаянием смотрит, как Намджун изворачивается в прыжке. Тело вратаря вытягивается струной, отрываясь от ленты, и самыми кончиками пальцев он успевает коснуться мяча за мгновения до того, как тот влетит в сетку, даря соперникам шанс на отыгрыш. Силы его прыжка недостаточно, чтобы выбить мяч далеко, и пальцы его проходятся по касательной, едва задевая вращающийся предмет. Сетка дрожит. …Но дрожит с внешней стороны. - Не может быть, - шепчет Чонгук. – Это был гол. Это должен был быть гол. Удача сегодня поворачивается к Бантан лицом и не собирается отворачиваться все девяносто минут. Их соперникам не удается забить и с углового – все навесы подчистую забирает высоченный Тэен, возвышающийся в штрафной одинокой башней, а Намджун, исправивший собственную ошибку, выбивает мяч кулаками далеко вперед. Вот он, инстинкт убийцы. Стилерс сегодня можно только посочувствовать. Болельщики освистывают всех без перебора – и своих, и чужих – и этот пронзительный нестихающий звук разносится над стадионом музыкой победы, потому что после короткого перерыва, во время которого Мануэль обнимает каждого из них, на первой же минуте второго тайма забивает Тэен, прибежавший в чужую штрафную. Еще через две минуты делает дубль Хосок, заставивший вратаря выдвинуться вперед слишком рано и ошибиться. Растерянные и не понимающие, что вообще происходит, игроки стальных дьяволов огрызаются короткими болезненными контратаками за авторством их лучшего форварда и резко увеличивающимся количеством фолов. Закрываться у своих ворот при счете в четыре пропущенных мяча – не лучшая тактика, но их соперники не умеют проигрывать – и тем более не знают, каково это проигрывать так команде, собранной из ничего. Постоянные толчки и отмашки Чонгук игнорирует, пока те не становятся совсем уж невыносимыми – и кто-то не заезжает Хосоку локтем в лицо в прыжке. - Тебя руки прятать не учили, уебок? – кричит Юнги, подлетая к упавшему на колени полузащитнику, зажавшему ладонями лицо. Сквозь пальцы струятся тонкие ручейки крови, и Хосок покачивается из стороны в сторону на пятках, отвлекая себя от боли. – Я тебе, блять, эти руки переломаю нахуй! Ты, сука, со мной в одной команде играл, а теперь вот такой хуйней занимаешься? Фэйрплэй для кого придумали? Мы тут не в американский сраный футбол играем, пидорас ебучий! И ведь переломает же, если захочет. Парень, столкнувшийся с Хосоком, выглядит искренне виноватым, но это ни черта не меняет: они злы и на пределе. - Какого хера? – вежливо спрашивает Чонгук, сжимая ладонь в кулак, пока Чимин отталкивает несчастного пацана назад, подальше от разъяренных товарищей по команде. –Ты играть не умеешь? - Реально сломаю, - обещает нахохлившийся Юнги, похожий на злого боевого воробушка. – Вырву, блять, и насру на них. - А это зачем? – дрожащим голосом спрашивает пацан, испуганным взглядом выискивая своих одноклубников. На этот вопрос у Юнги очевидно нет ответа, да он уже и не нужен: поднимается с колен Хосок, размазывая кровь по лицу в тщетной попытке стереть ее с кожи. Нос у него вроде бы все еще ровный, хотя и покрасневший от удара, так что с вырыванием рук и последующими пикантными действиями с этими самыми оборванными руками они решают повременить. Пацана оттаскивают в сторону его друзья, явно о жестоких намерениях Юнги наслышанные, и эпизод заканчивается желтой карточкой вместо… Ну очевидно вместо вырывания рук. Чонгук забивает свой второй мяч под самый конец, когда все уже решено. Он несется от ворот к тренерскому штабу, расположившемуся у кромки, и бездумно прыгает вперед, зная, что Нойер успеет среагировать. Сильные руки того обхватывают его талию, подбрасывая вверх, и голубые глаза, глядящие на него снизу вверх, горят таким ярким огнем, что это слишком много. От Чона несет потом, травой и дезодорантом, а Мануэль, опускающий его вниз так осторожно, словно он может в любой момент разбиться, пахнет Paco Rabbano и сигаретами, но даже это – правильно. - Я сделал это, - шепчет Чонгук, не отрывая взгляда от чужих глаз, и алое полотно за их спинами вздымается от негодования. – Боже, Мануэль, я сделал это. Один матч – это капля в море, но этот матч для их клуба значит практически все. Стилерс забивают свой гол престижа на девяностой минуте, когда никто уже не обращает внимания на их попытки не развалиться окончательно, но это уже ничего не меняет. - Я сделал это! – кричит Чонгук в плавно двигающуюся камеру. – Пять-один! Он протягивает зрителям растопыренную ладонь и сжатый кулак с поднятым вверх указательным. Чтобы наглядно было. Пхонан Стилерс, стальные дьяволы, остаются на поле подбирать обломки своей гордости, но это никого уже не волнует. В ответном матче вряд ли будет так просто, но до ответного матча еще долго, а они только начинают свой путь. Бантан ликует. Эта победа в совершенно не имеющим значения матче в самом начале сезона становится для них такой же яркой, как любая игра Лиги Чемпионов. Каждой победой, обещает себе и миру Чонгук, поднимая вверх руки. Каждой победой я уничтожу любое напоминание о прошлом. Он больше не собирается быть Чонгуком, мальчиком-неудачей из Атлетико.

***

Празднование победы затягивается надолго, и в итоге они решают выезжать рано утром, а не под вечер, так что заезжают в один из центральных пятизвездочных отелей. Большинство парней решает отпраздновать вместе и завалиться в какое-нибудь увеселительное заведение, и Чонгук даже пару минут думает над этой идеей, но в итоге все равно отказывается. Он хочет пережить это в одиночестве. Эйфория стихает, и он чувствует себя невероятно разбитым: слишком много эмоций осталось на поле, он больше не в силах чувствовать хоть что-либо кроме усталости. Телефон молчит. Никаких новых уведомлений. Он кривит губы, откладывая бесполезное устройство в сторону, хотя ожидать сообщения с поздравлением было попросту глупо. С чего он вообще решил, что утреннее пожелание удачи каким-то образом перейдет в постоянные разговоры? И не то чтобы Чонгуку вообще хотелось с Тэхеном общаться, просто вот такой резкий старт обязан был перетечь во что-то большее. Ему почему-то казалось, что Тэхен напишет ему что-нибудь забавное по типу «ты так и не добил до хет-трика» или хоть как-то прокомментирует прошедшую игру, но тот явно не настолько заинтересован в разговоре. Это кажется странным. Чонгук странности не любят, те гудят у него под кожей словно не закрытый гештальт. Его голова кажется тяжелой от усталости, и он валится на подушку, обхватывая ее руками, и под его закрытыми веками крутятся лица болельщиков, возмущенных его дублем. Им не стоило списывать его со счетов так рано, им вообще не стоило ожидать от этой игры быстрой победы своей команды. Он сделал это. Подушка в его руках чувствуется слишком мягкой, слишком сильно похожей на подушку, что, в общем-то, соответствует действительности, но отличается от того, что Чонгук хочет почувствовать. Может быть, один раз? Хотя бы сейчас, в честь того, что он все-таки выиграл. Тянущее чувство в его сердце и давящая тишина вокруг заставляют его тревогу снова поднять голову, но он загоняет ее обратно в самые глубины сознания. - Я выиграл, - напоминает он себе. – Я выиграл, так почему бы и нет. Один единственный раз – и никто все равно не узнает. Красные сигналы вспыхивают в его сознании, но он все равно включает телефон и быстро отыскивает иконку нужного приложения, открывая Тиндер. На первой же фотке красивого кудрявого мальчика с извилистой татуировкой на шее Чонгук проводит пальцем вправо, и сердце его грохочет в груди от волнения. Яркие зеленые звезды вспыхивают по всему экрану: пара совпала. Дальше дело остается за малым, и он, сглатывая вязкую кислую слюну, заполнившую рот от подступившей тошноты, договаривается о встрече – и, видимо, вселенная сегодня действительно на его стороне, потому что мальчик, Джунки, соглашается. Это не свидание. One night stand, не больше. Но Чонгук никогда не позволял себе даже этого, поэтому расслабиться не может, и тревога скручивается змеей у него в желудке, когда он быстро собирается. Он даже не может думать о возможном окончании еще не начавшегося вечера, потому что все его мысли только об одном: а если кто-то узнает? Если кто-то увидит его с парнем, если кто-то сфотографирует его с парнем? Если вдруг парень окажется конченным и сольет его фотки в сеть? Это будет конец всему. Но не спать же ему с подушкой вечность. Вызванное такси довозит его до места встречи – маленького уютного ресторана в центре – за рекордно короткие сроки, и Чонгук сразу же узнает того, с кем должен встретиться. Высокий красивый парень с бритой головой (видимо, фотка в Тиндере уже устарела) и целым набором серьг в ушах курит у обочины, внимательно разглядывая каждую подъезжающую машину. Его лицо такое же красивое, как и на фотографии, но запечатленная в моменте статика не может передать той харизмы, которая проявляется в этом парне, когда тот усмехается какому-то прохожему. Чонгук не может вылезти из такси. Он притворяется, что не может найти свой кошелек, отчаянно роясь в карманах, и влажные ладони его неприятно скользят по коже, когда он вытирает ими лоб. Таксист на него даже не смотрит – он, наверное, и куда более странных персонажей развозит по пятничным сеульским ночам. Еще не поздно вернуться. - Вы оплатили заказ картой, - незаинтересованным тоном напоминает ему водитель. – Вы выходите? Или мы едем в другое место? - Выхожу, - хрипло отвечает Чонгук, растеряв последние остатки смелости и желая только вернуться в спокойную тихую комнату отеля. Еще несколько секунд он тратит на то, чтобы справиться с открытием дверцы. От нервов его пальцы дрожат, и он никак не может нажать на рычаг, и таксист с каменным лицом делает это за него. – Спасибо. Ладно, теперь у него просто не остается выбора. Из маленькой неудобной хонды с низкой посадкой он вываливается на свежий уличный воздух, стараясь удержать на губах подрагивающую улыбку и не походить на Юнги в его паралитические моменты. Машина почти сразу же отъезжает, резко выворачивая на третью полосу, и это, конечно, привлекает внимание курящего в паре метре от него парня. - Чонгук? – неуверенно уточняет он, делая шаг вперед. - Джунки? – так же неуверенно спрашивает Чонгук, прилагая все силы к тому, чтобы не поддаваться позорному желанию сбежать. Джунки улыбается, и при виде этой искренней красивой улыбки на какое-то мгновение становится легче. Тот действительно выглядит обычным парнем, не собирающимся выставлять какие-либо фото или видео напоказ и убивать этим его карьеру, так что тесный обруч вокруг горла немного разжимается. - Боже, это неловко, - смеется Джунки. – Я не знаю, пожать тебе руку или обнять тебя. У меня вечные проблемы с такими вещами. И я не думал, что ты… Ну, что ты действительно будешь такой красивый. Судя по легкой краске, заливающей чужие уши, парень точно так же смущен, как и сам Чонгук, так что ситуация становится еще проще – они оба одинаково в ступоре. Вряд ли, конечно, ступор Джунки хоть как-то связан с тем, что тревожит Чона, но это все еще лучше, чем возможность прийти сюда и увидеть самоуверенного открытого гея. В самоуверенных открытых геях нет ничего плохого, просто Чонгук им завидует черной завистью. - Спасибо, - улыбается он, протягивая руку и радуясь тому, что успел ее вытереть еще до выхода из машины. Рукопожатие твердое. Сухая ладонь Джунки обхватывает его собственную, осторожно, но крепко сжимая, и это буквально первое касание другого человека, кто не принадлежит футбольному миру, за очень долгое время. Это поражает и почему-то придает храбрости. - Ты не против подождать, пока я докурю? – спрашивает у него Джунки, отводя руку с сигаретой чуть подальше, чтобы дым не попадал на Чонгука. – Или ты не любишь всю эту тему с курением? - Я сам не курю, но ничего против не имею, - пожимает плечами Чон, совсем не возражая против небольшого ожидания. Это привычно, так что он только смеется, когда Джунки пытается выкурить сигарету в несколько затяжек, и кладет руку на чужое плечо, заставляя притормозить. – Не нужно так быстро. Разве ты не должен этим наслаждаться? - Наслаждаться подступающим раком легких? – смеется Джунки, но все же замедляется. – Я бы лучше наслаждался приятной компанией. - Я никуда не ухожу, - напоминает ему Чонгук, не убирая ладони. Сильные мышцы под его пальцами плавно перекатываются при каждом движении, и это так реально, что не вписывается в привычную жизнь. Так не бывает. Не может такого быть, чтобы он вот так стоял на одной из центральных улиц посреди спешащей толпы и держал свою ладонь на плече другого мужчины. Это такая же сказка, что и в Севилье, но если в Севилье он мог ненадолго притвориться кем-то другим, то здесь не может. Неоновый зеленый свет освещает лицо Джунки, полное углов и резких линий, и Чонгуку кажется, что все это происходит не с ним. Это похоже на красивую идеальную картинку из кинотеатра, на графику какой-нибудь современной видеоигры, но только не на реальную жизнь. Ему кажется, будто сейчас он совсем не здесь, словно его выбросило из собственного тела – и он наблюдает за происходящим со стороны, потому что только ощущение чужой теплой кожи под его прикосновением заставляет это казаться настоящим. Но удача никогда не бывает на стороне Чонгука дважды. - Смотри! – раздается звонкий знакомый голос. – Бля, это Чонгук! Я тебе серьезно говорю, это Гук, давай подойдем, а? - Отвали от парня и дай ему потусить, - лениво тянет другой голос, тоже знакомый. - Чонгук! – кричит Чимин на всю улицу. – Чувак, посмотри сюда! Он замирает. Его мозг не в состоянии обработать то, что происходит вокруг, и он не может даже убрать свою руку с чужого плеча, чувствуя, как воздух вылетает из его легких. Это похоже на удар в солнечное сплетение: Чонгук не может сделать вдох, в бесплодных отчаянных попытках открывая губы, чтобы глотнуть хоть немного воздуха. Холодный пот стекает по его вискам, и слюна на языке становится горькой – его сейчас просто стошнит. Джунки больше не кажется ему красивым. Тот поворачивает голову и взволнованно спрашивает что-то, с растерянностью пытаясь привлечь внимание, но Чонгук на чужие двигающиеся губы смотрит – и ни черта не слышит. - Извини, - шепчет он одними губами, но не знает, исходит ли вообще от него хоть какой-то звук. – Мне очень жаль, что я испортил тебе вечер. Мне нужно… Мне нужно уйти. Жжение, поднимающееся по его пищеводу, становится слишком настойчивым, и Чонгук не знает, сколько еще сможет удерживать себя на грани. Он не знает и того, что именно на его лице увидел Джунки в этот момент, но тот качает головой – и на мгновение притихший гул в ушах Чонгука позволяет ему услышать чужие слова. - Я понимаю, - с искренним сожалением говорит ему Джунки, отступая чуть назад. –Ты не открытый гей, правда? Если да, то мне тоже жаль, что у тебя испорчен вечер. Он говорит что-то еще, но Чонгук не дослушивает, извиняясь одним лишь взглядом, и бросается в переулок, изо всех сил перебирая ногами. Ему удается проскочить сразу несколько маленьких темных улиц, прежде чем тошнота становится совсем невыносимой, и свалиться на колени за каким-то магазином. Его рвет. Его рвет так долго, пока горло не начинает жечь огнем, а вместо остатков обеда из него не вырывается желудочный сок, когда в его организме не остается уже ничего. И даже тогда он не может остановиться, и его горло душит этими отвратительными спазмами, пока он корчится над асфальтом, упираясь руками в стоящий впереди мусорный бак. Его рвет, пока глаза не начинают слезиться. Потом он просто сидит там, обхватив руками колени и отчаянно пытаясь не закричать в голос, потому что ему страшно, ему больно – и никто в этом гребанном мире не увидит этого. Чонгук был так близок к тому, чтобы хоть раз почувствовать себя нормальным, хоть раз позволить себе сделать то, что он действительно хочет. И поэтому он не может остановить слезы, и они стекают по его щекам на подбородок, тяжелыми каплями разбиваясь о майку прямо над сердцем. Его телефон вспыхивает значком входящего вызова, и хотя Чонгук точно не хочет сейчас ни с кем разговаривать, он все равно отвечает. - Алло? - Где мой хет-трик? – смеется ему в трубку Тэхен, и звук его голоса разбивает Чонгуку сердце. Как кто-то вроде Тэхена может не бояться? Почему кому-то вроде Тэхена удается быть самим собой и все равно срывать все овации и быть нужным? Он сжимает зубы, борясь с рыданиями. - Чонгук? – уже тише спрашивает Ким обеспокоенным тоном. – Извини, нужно было спросить, могу ли я вообще звонить. Но я просто решил, что первая победа, все дела. Поздравлю своего arch nemesis лично. - Все нормально, - удается наконец справиться с собственным голосом Чонгуку. – Хет-трик не вышел. Говорить о футболе, когда его жизнь распадается на части, это тоже нормально. У Чонгука такой защитный механизм, он футболом все свои жизненные проблемы закрывает. Только в последнее время у него и жизнь-то вся с футболом связана, он эту конкретную боль ничем прикрыть не может. Он поднимается на ноги, дрожащие от нервов, и медленно идет в сторону мигающих огней больших улиц, чтобы оттуда вызвать такси домой. Редкие прохожие на него не смотрят, а если и смотрят – Чонгук все равно не узнает, он-то не отрывает взгляда от асфальта. Ему хочется рассмеяться: какой, блять, позор. Вот он, победитель, плетется после того, как проблевался, и не может оторвать от асфальта ни взгляда, ни ног. Подошвы кроссовок шоркают по каменистой поверхности, стираясь, и он пару раз наступает в лужу чего-то, что с одинаковой вероятностью может быть разлитым алкоголем, дождевой водой или мочой. - …но вообще красиво забил, ладно, - Тэхен не умолкает. –Я не могу дозвониться до Хосока. Этот уродец сделал дубль в первом же матче и не отвечает на звонки теперь. Зазвездился. А мы вообще-то вместе начинали… Тэхен странный. Пишет в пять утра, звонит в десять вечера, хотя они даже не могут считаться этими самыми заклятыми врагами, чтобы хоть как-то это все оправдать. Он видит в Чонгуке то ли странного приятеля со схожей историей, то ли забавного парня, с которым можно развлечься, но у них-то нет ничего общего на самом деле. Будущий нападающий Реала словно издевается над ним, но почему-то издевки в его словах нет – да и в голосе не слышно. Он почти доходит до нужного места: шум машин и толпы начинает нарастать. - …неплохая игра, - заканчивает Тэхен, а потом, немного помолчав, спрашивает: - Тебе уже лучше? Значит, понял. Может быть, услышал что-то в голосе, в том, как сыро тот звучал. Или по дыханию сбившемуся понял. Причина не важна, важен тот факт, что Тэхен понял – и вместо шуток, вместо насмешек так долго рассказывал ему что-то, что Чонгук даже не слушал. Это и не нужно было слушать, вдруг понимает он, не в словах было дело, а в мягком размеренном тоне, каким он сам с расстроенными и паникующими людьми разговаривает обычно. Это меняет его представление о Тэхене. Парень из Ульсан Хёндэ, показавшийся ему вначале злой красивой пустышкой, теперь кажется ему сложным паззлом, сложенным из десятков различных деталей. Он Тэхена понять не может, но возможно этого и не требуется. - Да, - слабо улыбается Чонгук. – Да, мне уже лучше.

***

По возвращении в отель он не может оставаться в своей комнате в одиночестве, хотя обычно это все, чего он хочет. Вид заправленной кровати Хосока с валяющимися на ней шмотками заставляет его почувствовать себя еще хуже, так что после чистки зубов и избавления от привкуса желчи на языке Чонгук направляется в комнату тренера. Тот открывает сразу же, словно ждал этого, но на вид покрасневших чонгуковых глаз и носа ничего не говорит, просто отодвигается в сторону, впуская его внутрь. - Как ты справился? – с ходу бросает Чонгук. Он не знает, как вообще можно продержаться, когда так больно, и это единственный человек, которой может дать ему ответ. Ему хочется знать, что будет дальше, в какой момент это станет невыносимо. В какой именно момент от того, что делает его тем, кто он сейчас есть, ничего не останется. – Одиннадцать лет. Как ты справился, а? Мануэль понимает, о чем именно он спрашивает, сразу, но отвечает все же с задержкой. Сначала закрывает плотно дверь, щелкая замком, приглаживает растрепанные волосы на макушке, словно собираясь с силами, а потом качает головой, глядя Чонгуку прямо в глаза: - Разве похоже на то, что я справился? - Какого черта это так больно? – он почти срывается на крик. – Почему это должно быть так больно, Мануэль? Почему я просто не могу быть нормальным, почему я… Он задыхается. Разваливается на части, и вряд ли кто-то сможет его собрать обратно. Чонгук доходит до той точки, когда боль перестает быть терпимой, переходит от тупой и привычной к ярким вспышкам в сердце, заставляющим все его тело гореть. Он разваливается, боже, но он так отчаянно хочет, чтобы кто-нибудь собрал его обратно. Он сейчас похож на готовую взорваться бомбу, и Мануэль не пытается к нему приблизиться, оставаясь на расстоянии вытянутой руки. У Чонгука закончились слезы. Теперь у него есть только гнев. - Скажи мне, - требует он, - как это для тебя было. Потому что мне больно, и мне кажется, будто я тону. Скажи мне, как больно тебе было, Мануэль. - Это было похоже на ад, - признается немец. – И я хотел бы никогда этого не чувствовать, но он смотрел на меня... Боже, Чонгук, ты бы знал, как он на меня смотрел. Я был маленьким разбитым мальчиком, и десятки тысяч людей на трибунах ненавидели меня, издевались надо мной. Но он смотрел на меня так, что я чувствовал себя цельным, - глаза Мануэля затуманены воспоминаниями, и кажется, будто его взгляд проходит сквозь время и пространство. Кого-то другого сейчас видит перед собой Нойер, и эта мягкая слабая улыбка, подрагивающая на чужих губах, предназначается совсем не Чонгуку. –И было так больно, что иногда я не мог дышать. Я никогда не думал, что буду так сильно в ком-то нуждаться. Но я хотел быть лучше него во всем. Я ненавидел его так же сильно, как и нуждался в нем, понимаешь? - Заклятый враг, - горько смеется Чонгук, обхватывая свои плечи руками. Проклятый холод вырывается из его сердца, разлетается морозом по комнате, заставляет кожу покрываться мурашками; и лед стынет в его груди, острыми осколками разрывая бьющуюся мышцу. Он бы хотел сердце свое из грудной клетки вырвать, раскраивая ребра, лишь бы не болело больше. - Заклятый враг, - эхом повторяет Мануэль. Он так и не называет чужое имя, но это уже и не требуется, сказанного достаточно, чтобы понять. - Он... Мне кажется, он был единственным, кто понимал меня. Он держал меня так, словно я был для него ценнее всего мира. Бля, Чонгук, - влажный смех вырывается из чужого горла. - Он называл меня мальчиком. Я почти два метра ростом, а он называл меня мальчиком. Я не думаю, что когда-нибудь захочу другого человека. Я с самого начала это понял. И все равно выбрал карьеру, горят слова на кончике языка, но Чонгук молчит. Понимает. Чонгук и сам выбрал карьеру в тот самый момент, когда запретил себе даже лишний раз на своих товарищей смотреть, чтобы предательское тело не среагировало. Иногда это все еще больно (ложь, это больно всегда), но здесь пути назад нет, он же за собой мосты все спалил, лишь бы назад не вернуться. Мануэль молчит тоже, задумчиво разглядывая летающую по экрану ноутбука интерактивную заставку. Тишина не кажется напряженной, наоборот, разговор оказался для них обоих слишком тяжелым, так что прямо сейчас Чонгук не готов слушать, а Нойер не готов говорить. Упущенные возможности, шансы, которые никогда больше им не светят, хрустальный звон льда, застывающего шипами под ребрами, - вот что звучит в этой тишине. Они защищают себя как умеют, только выходит все равно хреново. - Чай будешь? - выдыхает наконец Ману, поднимаясь с кровати, и, хотя Чонгуку сейчас хочется просто пойти спать, он все равно кивает. Маленький пластмассовый чайник, которого едва хватает на два стаканчика, закипает долго, шумит, исходит паром и трясется на круглой подставке. Они оба все так же игнорируют друг друга, рассматривая стены с отклеившимися под самым потолком обоями. - У нас ведь нет шансов выиграть? - внезапно спрашивает Чонгук. Это может прозвучать глупо после такой красивой победы сегодняшним днем, но сейчас он впервые осознает, насколько у них нет шансов. Они могут притворяться, будто все в этом мире им подвластно, что они смогут совершить ту самую революцию, но... Это все еще будет оставаться притворством. Ему интересно, чувствует ли Нойер то же самое. Тот не спешит отвечать. Разливает дымящийся кипяток по стаканам, размеренно добавляет нужное количество сахара, забрасывает по пакетику чая в каждый стаканчик - и молчит. Думает. - Нет, - наконец говорит он. - Конечно нет. Тогда зачем это все, хочется спросить Чонгуку, но не у немца. Вопрос горит в его сознании, но он никогда не находит того, кому этот вопрос можно адресовать. Кого-то, кто знал бы гребанный ответ. Он думает о Намджуне, отрывающемся от земли в сумасшедшем прыжке, не боясь риска неудачного приземления. О Хосоке, подставляющемся под чужой локоть, о Юнги, бросающемся в чужие ноги, не пытаясь закрыть голову руками в падении. О Чимине, не пытающемся затормозить перед очевидной подножкой. Они все прекрасно знают, что чемпионат им не выиграть. Потому что это из разряда сказки, а сказок в этом жестоком мире не бывает - они заканчиваются лишь разочарованием и болью. Счастливые концы в футболе - понятие относительное, что-то ближе к фантастике. Им не выиграть чемпионат, потому что так не бывает. Но они еще могут показать остальным, что такое настоящая борьба. Бантан не выиграет кубок, но Бантан будет тем аутсайдером, о которого топовые клубы обломают себе зубы. - Когда ты это понял? Нойер молчит еще немного, явно сомневаясь в том, стоит ли отвечать, но когда все же решается, голос его звучит печально: - Сегодня. Когда ты забил. - Но почему? - ошеломленно спрашивает Чонгук, не понимая. Было бы естественно, если бы Мануэль понял это во время одной из их ошибок, которых было достаточно много за первую игру. Но во время гола? - Ты не хочешь победы Бантан, - просто отвечает Мануэль, на этот раз не став выдерживать паузу. - Ты хочешь победы только для себя. Ты не доверяешь тем, кто позади тебя. Когда ты забил, ты не смотрел на них, ты смотрел только в камеру. Ты сказал мне, что ты сделал это. Ты справился. Это не плохо. Просто Бантан не сможет победить, когда его лучший форвард играет только ради себя.