champions league

Когда Чонгуку было тринадцать и он выступал за детскую команду своего города, он узнал, что бывает с футболистами, когда кто-то узнает об их сексуальной ориентации. Кто-то увидел Итана, парня из U-21, целующего другого парня в каком-то клубе, и после этого новость распространилась по всему футбольному обществу Пусана – и вскоре об Итане знали все. Никто не избивал его и не издевался, никто даже не пытался над ним пошутить – и, казалось бы, это счастливый финал такого ужасного аутинга, но Чонгук знает, что происходило на самом деле. Итана отрезали. Неспециально, без какого-либо злого умысла, потому что другие парни точно так же пытались защитить себя от лишних сплетен, но его отрезали. Комментаторы не произносили его имя, парни на поле старались как можно меньше взаимодействовать с ним, а в раздевалке – и вовсе чувствовали себя некомфортно. Не то чтобы в тринадцать лет Чонгука сильно волновали подобные вещи: собственная сексуальность его особо не заботила лет так до шестнадцати. Но тогда он смотрел на потускневшее лицо Итана, пытающегося слиться с толпой и не выделяться, и думал: как же хреново быть геем в профессиональном футболе. Ему тогда сложно было понять, почему тот вообще рисковал так сильно, гуляя со своим парнем в месте, где их могли увидеть. Сейчас он понимает. Матч с Соннам проходит как во сне: они девяносто минут наседают на чужие ворота в безуспешной попытке забить, а на предпоследней минуте пропускают мяч из-за глупейшей ошибки. Разочарования почему-то нет, как и упаднического настроения – они сыграли в хороший футбол, просто Соннам смогли сыграть чуть лучше. Забивать на последних минутах тоже нужно уметь, так что никаких вопросов ни к ним, ни к их соперникам нет. В турнирной таблице Бантан остается с тремя заработанными очками, уступая только гигантам, выигравшим два матча подряд, но сезон только начался – и прогнозировать что-то сейчас кажется бессмысленным. - Чувствуешь себя неудачником? – подталкивает он локтем задумавшегося Хосока, разлегшегося на пустой трибуне пусанского стадиона, и присаживается рядом. Вся левая половина чужого лица похожа на детскую раскраску, заполненную неумелым двухлеткой – роскошные фиолетовые пятна, переходящие в желтый и синий, немного черного и даже красного. Последствия двух матчей подряд.Полузащитник косится на него своим нечитаемым взглядом, нахально надувая пузырь из жвачки и лопая его языком, а потом пожимает плечами, смеясь: - Не-а, хотя мой папка наверняка так думает теперь, - Хосок переворачивается набок, вытягивая шею, чтобы рассмотреть продолжающуюся уже второй час вратарскую тренировку. – Позвонил мне вчера, прикинь. Выдал пламенную речь о том, что это не работа и я просто трачу их деньги. Из того, что Чонгук знает, отношения с семьей у полузащитника достаточно напряженные: по крайней мере, мать, приехавшая на матч с видом делающей всем отдолжение занятой бизнесвумен, на проигрыш сына отреагировала только закатыванием глаз и уходом по-английски. Хосок из этого большой тайны не делает, он своими историями других от грустных мыслей отвлекает, так что только улыбается в ответ на родительское пренебрежение, мол, я же говорил. - А ты тратишь их деньги? –он вытаскивает из-под чужих рук банку минералки, вскрывая ее одним движением. – Тебе так мало плятят в Бантан? - Вот и я понять не могу, - Хосок протянутую минералку принимает с выражением абсолютного блаженства на помятом лице. – Мы с Давон из дома ушли в мои пятнадцать, а этот придурок все еще пытается выставить мне счет. - Ты поэтому в Ульсан Хёндэ перешел? – интересуется Чонгук, потирая ноющее бедро. На матче чужой защитник въехал ему бутсой прямо в бедренную мышцу – да так сильно, что пришлось вызывать на поле врачей, чтобы те залили бедро заморозкой. Под вечер боль стала невыносимой, но к утру стихла, оставляя после себя только тупую назойливую пульсацию. - Ага, - Хосок на его татуировку смотрит с любопытством, но вопросов не задает. Это такая забавная суперспособность Хосока: он открывает всему миру душу, рассказывает обо всем в своей жизни, но никогда не лезет, если не просят. С ним комфортно, он всегда знает меру и всегда уважает чужие личные границы. – Хотел в Сеул, чтобы вместе с Давон остаться, но Ульсан предложили в десять раз больше, - он замолкает, выжидая, пока Намджун возьмет очередной удар, а потом удовлетворенно свистит: - Чувак, вот это уже лучше! Знаешь, что самое забавное? Я уехал из Кванджу в поисках дома. Ни черта я его не нашел. - Не ты один такой, - салютует ему жестяной банкой Чонгук, чувствуя странное удовлетворение от понимания, что такая проблема есть не только у него одного. У профессиональных футболистов понятие дома как такового отсутствует напрочь: их продают, их покупают, их сдают в аренду. Иногда они задерживаются в одном клубе надолго, но все равно оставляют большинство коробок нераспакованными после переезда – они знают, где начинают сегодняшний день, но не могут быть уверены в том, где этот день закончится. Это угнетает больше, чем кажется с самого начала, и иногда каждому из них хочется иметь место, которое принимало бы их несмотря ни на что. Они меняют дом на деньги, на славу, на возможности. Они меняют одни футболки на другие, каждый раз оставляя ставших родными людей позади. Они меняют страны, меняют друзей, меняют континенты, и жизнь разбрасывает их по миру в хаотичном беспорядке, заставляя раз за разом обживаться на новом месте, чтобы все равно его потом бросить. Они учатся не привязываться к людям, потому что рано или поздно поле столкнет их лбами – и будет только больнее. Они учат иностранные языки, мотаясь в межнациональных командах, учат чужой стиль жизни, пытаясь вписаться. Когда карьера заканчивается, что остается у них своего? - У тебя когда-нибудь было такое ощущение, словно все происходящее – нереально? – спрашивает у него Хосок, запрокидывая голову к солнцу и довольно щурясь. Маленькие лучики морщинок разбегаются от уголков его глаз к вискам, и он выглядит таким беззаботно счастливым, что Чонгуку хочется его сфотографировать в этом моменте. – Такое навязчивое ощущение, будто я в матрице. И никак не могу из нее вырваться. Чонгук посмеивается. Тянется вперед, легонько постукивая по чужому лбу согнутым пальцем: - Чувствуешь? Все реально, - и осторожно со вспотевшей кожи неровно остриженные пряди убирает. Хосок кажется ему загадкой, которую мало кому удается разгадать. Он вроде бы и открытая книга, сердце на рукаве носит, любую – даже самую темную – историю из жизни без лишних уговоров расскажет. Только не вяжется все это с тенями под глазами, прорисовывающимися каждое утро все сильнее, не вяжется это и со странной привычкой вжимать голову в плечи, когда они на поле выходят. Солнечный мальчик, улыбающийся во все тридцать два зуба, временами кажется куда мрачнее даже их эталона угрюмости в виде Юнги. И вот эта двойственность воображение Чонгука мучает, как подживающая, покрывающаяся корочкой рана: вроде бы и нет опасности больше, но чешется, зудит, не дает покоя. - И все равно это матрица, - старший только качает головой, хмуря брови. – Весь корейский футбол – это матрица. А я в ней Нео, выбравший голубую таблетку. Чонгук едва сдерживает желание рассмеяться в голос: и с того, что таблетка голубая, и с того, что как-то это очень уж похоже на правду. Только иллюзия почему-то совсем не похожа на блаженство, но это, наверное, потому что мучительную правду реальности он тоже уже узнал. Хосок вдруг поднимается. Медленно, осторожно спуская ноги со скамейки, словно пытаясь найти опору, совсем не так ловко и быстро, как он обычно по полю носится. Лицо его, покрытое синяками, кажется Чонгуку слишком уж задумчивым, когда он поворачивает голову, встречаясь с Чонгуком взглядом: - Ты знаешь, какой у Матрицы должен был быть конец изначально? – что-то в его голосе подсказывает Чонгуку, что этот вопрос тот задает на полном серьезе. – Зион, последний человеческий город, торжество разума над бездушными машинами, разрушен. И умирающий Нео, победивший в этой войне, узнает, что Зион – город свободных от иллюзии людей – не более чем одна из множества деталей самой Матрицы. Такая же иллюзия, просто видоизмененная. И что красная таблетка – не выбор, а лишь его видимость. Что-то, что подгоняет людей вперед, придает игре интереса, понимаешь? И сколько бы мы не пытались что-то изменить, сколько бы не пытались вырваться отсюда, это всего лишь иллюзия. Мы говорим себе, что в другом клубе будет лучше, что в другой стране мы добьемся большего, но разве это не просто другая локация в одной и той же игре? - Ты хочешь этим что-то сказать? – спрашивает Чонгук, не пытаясь даже играть в эти ребусы. Сложные схемы, задачи, хитросплетения чужих мыслей и завуалированные мольбы о помощи – это не его. Он простой. Ему нравится, когда люди говорят о том, что чувствуют, словами, которые другой человек может понять. Хосок пожимает плечами: - Не знаю. Просто вспомнилось. - Ты сложный, - признается Чонгук, переводя взгляд на болтающийся на чужой шее крестик. Тот кажется ему потертым от постоянных касаний, хотя он ни разу не видел, чтобы Хосок вообще его касался. Сжимает его в ладонях перед сном, молясь богу? Прячет в руках, стоя на коленях в церкви? Он машинально бросает взгляд на чужие ладони, ища едва заметные отметины, и находит их почти сразу – две тонкие линии, образовывающие угол. Какие же грехи ты замаливаешь, Хосок? Какие грехи прячешь за этой счастливой улыбкой? – Я тебя не понимаю. - Я тебя тоже не понимаю, - Хосок больше на него не смотрит. Сжимает ладонь в кулак, вглядываясь куда-то вперед, и пальцы его обхватывают пустоту, так и не закрываясь до конца. Словно по привычке оставляя место для чего-то. –Но пока мы можем работать вместе, разве нам необходимо больше? - А как же командный дух? – интересуется он, подтягивая под себя ноги, чтобы дать Хосоку пройти к лестнице, ведущей вниз. Тот останавливается у самых ступенек, не оглядываясь, но на вопрос все же отвечает: - Я понимаю тебя как игрока. Этого достаточно для команды. Этого, на самом деле, достаточно и для самого Чонгука. Работать вместе ради общей цели – то, на что он готов пойти. Люди, пытающиеся выстроить с ним доверительные отношения, всегда будут натыкаться на одну простую вещь: он не может быть с ними достаточно честен. Чем ближе они будут становиться к нему, тем сложнее будет скрывать ту часть себя, что он привык прятать от всего мира, и по недавним событиям он знает, что еще не готов к тому, чтобы говорить об этом с кем-то новым. Но если они и не пытаются узнать его лучше, если их устраивает такая чисто рабочая обстановка, это спасает его от лишних неприятностей. Не спрашивай, не говори. Все как в армии. К этому можно привыкнуть, думает он, отпивая теплую невкусную минералку. Можно привыкнуть к тому, что люди ценят его как игрока, не пытаясь узнать то, какой он человек. Может быть, так даже лучше: он хороший футболист, а человек из него вышел не очень. Такое случается, когда долго прячешь важную часть себя и учишься вести себя так, как хотят этого другие люди. Может быть, в этой попытке слиться с окружением он потерял что-то важное – но и об этом никто не узнает.

***

Вечером ему звонит Тэхен. Вежливо интересуется, может ли позвонить вообще и окей ли Чонгук с фейстаймом, но ответа не ждет – Чонгук только успевает начать печатать такой же вежливый отказ, как экран телефона сменяется заставкой входящего звонка. Чон отвечает не сразу, вертит телефон в ладони, разглядывая забавную фотографию седьмого номера Ульсан Хёндэ, и какое-то время действительно сомневается в том, стоит ли отвечать. Потом решает, что, наверное, он Тэхену еще за тот вечер должен (хотя это и неправда, он точно не должен никому за свой срыв), поэтому все же отвечает, предварительно зажав камеру пальцем. Лицо Тэхена покрасневшее и влажное, и он сверкает своей зубастой акульей улыбкой прямо в камеру. Видно не очень хорошо, картинка то и дело распадается на пиксели, но быстро фокусируется обратно. Над взлохмаченными вьющимися кудрями сияет мягкий обруч фонаря, придавая чужому лицу оттенок невинности, и румяные щеки под высокими скулами так странно выглядят на фоне слишком широких бровей, создающих впечатление серьезного взгляда. - Скажи мне, что ты смотрел мой матч, - довольно скалится он, но тут же выражение наглой насмешки с его лица стекает, когда он подается чуть вперед. Ракурс черты лица смазывает, уродует и изворачивает под странным углом так, что половину экрана теперь занимает чужой лоб с маленькой, едва заметной ссадиной над бровью. Еще через мгновение Тэхен отодвигается обратно: - Ты закрыл пальцем камеру? - Она не работает, - зачем-то врет Чонгук. Почему он не хочет, чтобы Тэхен смотрел на его лицо, он тоже не знает. Может, потому что боится снова в чужих глазах тот взгляд увидеть. То, что камера работает, понятно и без его слов – вместо черного экрана картинка показывает мерцающий розовый с меняющимися тонами. Чонгук это видит. Но врет все равно. Так проще – не нужно объяснять, почему вообще он прячет лицо.– И я не смотрю чужие матчи. Ты звонишь мне похвастаться? - Ну да, - Тэхен даже не пытается прикинуться дурачком. –Ты мой заклятый враг. Я же должен перед кем-то сиять, а? - Почему ты вообще решил, что я твой заклятый враг? – Чонгук кладет телефон на стол, заменяя палец уродливым неоновым стикером, и открывает холодильник в поисках еды. Замороженная курица смотрит на него большими печальными мультяшными глазами на упаковке, напоминая о необходимости потратить еще минимум час на то, чтобы ее разморозить. Одинокая банка грибов, судя по вздувшейся крышке, тоже не кажется хорошей идеей, так что он вытаскивает из дверцы последний йогурт и заталкивает курицу в самую глубину контейнера. Чтобы глаза не мозолила. - Ты мой прямой конкурент, - напоминает ему Тэхен. –Конкуренция с тобой делает меня сильнее. Забавно, потому что конкуренция с Тэхеном Чонгука сильнее не делает точно. Испуганнее, отчаяннее – да. Сильнее? Точно не в этой гребанной реальности. - И поэтому ты мне названиваешь? – сухо спрашивает Чон, возвращаясь к столу и глядя на экран. Тэхен сидит на скамейке, закинув ногу на ногу и поставив телефон на колено – ракурс с этого угла отдает красоте этого человека должное, подчеркивая плавную линию челюсти и выступающие ключицы. Зачем-то он делает скриншот. Картинка выходит некрасивой, словно вся волшебная красота Тэхена безжалостно уничтожается в любом статичном положении. Словно этот человек был создан для того, чтобы смотрели на него в движении, в моменте, и он действительно все время движется. Даже сейчас чуть покачивает головой, словно в такт музыке, хотя никакой музыки на улице не слышно. - Не то чтобы у меня было много заклятых врагов, - улыбается Тэхен, и эта конкретная улыбка – новая. Она квадратная, открывающая его чуть кривые клыки, и выглядит совсем не похожей на те голливудские, что он раздавал налево-направо на официальной встрече. Эта улыбка похожа на детскую, не скрывающую никаких недостатков. – Не уверен, что где-то прописаны правила, как с ними нужно общаться. - Я практически на сто процентов уверен, что заклятые враги не созваниваются по вечерам, - удивительно, но раздражения от затянувшегося разговора он не испытывает. Скорее, легкое любопытство. – Так как прошел матч? - В отличие от некоторых, я сделал хет-трик, - Тэхен складывает пальцы пистолетом, имитируя выстрел, и Чонгуку хочется закатить глаза от излишней наигранности жеста. Тэхену, впрочем, подходит – жест достаточно театральный. –Скоро и в ваши ворота забью. - Удачи. Тэхен вдруг замирает, как-то дергается совсем неловко, а потом спрашивает – очень тихо, так, что Чонгуку приходится наклониться к самому динамику, чтобы услышать: - Это было странно? Быть совсем чужим? Его вдруг поражает простой, казалось бы, вопрос: почему Тэхен один? Победный вечер, тем более, победный вечер с хет-триком, но семерка сидит где-то на улице, празднуя свою победу – с кем? С заклятым врагом, которого он сам себе придумал? Он смотрит на задумчивое лицо Тэхена внимательнее: едва заметно осунувшиеся щеки, чуть приопущенные в расслабленном состоянии уголки губ, пространный взгляд куда-то за камеру. Тэхен не выглядит победителем, хотя и ведет себя так, будто все в этой жизни выиграл. Ему ведь тоже страшно, вдруг понимает Чонгук. Он точно так же боится все просрать, а потом с пустыми руками обратно в Корею вернуться, чтобы стать еще одним национальным разочарованием. И спросить Тэхену больше не у кого, из европейских игроков хоть чего-то только Хенмин добился, но звезды со смертными не разговаривают. - Я не вписывался, - признается он. Признавать это вслух – больно, но он все равно произносит эти слова. – Был лишним. Я не был готов к этому, так что… Может, у тебя получится лучше. Чужие губы двигаются в такт словам песни, которой Чонгуку не услышать, а потом неуверенный, но мягкий голос затягивает тихое хриплое: - Se vinci tu, dimmi, a cosa vale? Per questa vita non pretenderemo il sole… - Это итальянский? – догадывается Чонгук, и Тэхен трясет головой. Его кудри при этом спадают на лоб, делая его еще больше похожим на тех чувственных кудрявых волооких мальчиков, которых так любили изображать на своих картинах художники прошлого. Есть в нем что-то от трепетности Марио Миннити с первых картин Караваджо, репродукции которых висели еще в съемной мадридской квартире.Он мысленно перебирает знакомых ему итальянских певцов, пока не останавливается на самом популярном варианте: - Челентано? - Ага, - Тэхен облизывает губы, прикрыв глаза, и полностью отдавая себя музыке, явно звучащей в его голове. –Посмотри как-нибудь мой матч, Чонгук. - Нет, - он не собирается врать и обещать то, что все равно не сделает. – Только на разборе игры, когда будем к вам готовиться. Но сам смотреть не буду. И, Тэхен, не звони мне больше вот так, пока я не ответил. Мне некомфортно. - Извини, - кивает Ким, и что-то в его тоне подсказывает Чонгуку, что тому действительно жаль. И что в следующий раз Тэхен действительно будет ждать ответа, если вообще захочет позвонить. Они не прощаются, но после завершения звонка Чонгук выходит на балкон и еще долго смотрит на ночное небо, затянутое дымом заводов, чувствуя себя еще более одиноким, чем раньше. Звезд не видно, и он прорисовывает пальцем в воздухе очертания созведий по памяти, опираясь локтями о тонкую решетку, отделяющую его от падения с пятого этажа. Чонгук чувствует себя персонажем какой-нибудь фантастической книги про открытый космос, потому что, наверное, так должны чувствовать себя астронавты, отдаляющиеся от своего корабля. Пустота вокруг него поражает своей наполненностью, и, хотя это противоречит друг другу, это все еще лучшее описание мира, в котором Чонгук существует.

***

Он танцует перед зеркалом в просторной белой рубашке и чувствует себя Хаулом из Ходячего Замка, и пустота на месте, где должно находиться сердце, отчаянно ноет при каждом движении. Тихие звуки музыки заполняют тренировочный зал, в котором давно уже нет никого, и он танцует так, как никогда не позволял себе танцевать при людях. Печальный голос Brennan Savage, поющего про запертое в клетке одиночество, отзывается эхом у Чонгука под ребрами, и он разводит руки, заставляя рубашку съехать с плеч, повисая за его спиной белыми обмякшими крыльями. Еще один поворот. - I just wanna feel something, - тихо подпевает он, - I feel like I’m locked in a cage… Колючая проволока, обвивающая все его тело, просвечивается под прозрачной рубашкой длинными витиеватыми линиями, и Чонгук гладит их изгибы пальцами, не переставая двигаться в такт музыке. Парень, танцующий в зеркале, кажется ему неземным, совсем на него непохожим: отросшие черные волосы, завивающиеся после высокого хвоста, и эта белая рубашка делают его похожим на ангела. Музыка преображает его, изменяет до неузнаваемости, и Чонгук не может не завидовать тому, кого он в этом отражении видит. Свободный человек танцует в пустом зале, и шипы протянутой вокруг него проволоки разрывают его кожу в отчаянной попытке сдержать и запереть в клетке, но человек все равно танцует. Музыка заканчивается, но он не останавливается ни на мгновение. Он танцует, пока пустота внутри него не утрамбовывается словами. Он вырывает строчки из песен, комкает их, выбирает по вкусу – и прячет в самом сердце, чтобы то не пустовало. Наклеивает их пластырями на кровоточащую рану, заливает как медом, пока то, что было пустотой, не начинает казаться полным. Танец убивает боль, но это временная мера, потому что боль – она постоянная, она единственное, что всегда остается с Чонгуком. Константа в этом мире, полном неизвестных переменных. Чонгук склоняется перед зеркалом в театральном поклоне, улыбается воображаемой толпе – и идет собираться. Ему не нравится оставлять после себя зал неубранным, хотя уборщик все равно приходит еще до начала тренировок и все за ним моет заново. Но это кажется неправильным по отношению к труду другого человека, так что Чонгук подметает пол, возвращает все пуфики на свои места – и только потом выходит, проверив везде, выключен ли свет. Спать не хочется. junghoseok: я жду тебя у выхода. нужно поговорить. Чонгук оказывается у выхода быстрее, чем успевает удивиться сообщению, и Хосок действительно ждет его там, оперевшись о столбик велосипедной парковки и спрятав руки в карманы. Подошедшего Чонгука он замечает не сразу, улыбаясь и чуть покачивая головой в такт музыке, доносящейся из наушников. Когда он все же поворачивает голову, улыбка стекает с его лица, заменяясь усталостью, и это буквально первый раз, когда Чонгук видит это в обратном действии по отношению к другому человеку. - Долго меня ждешь? – спрашивает он у медленно сворачивающего наушники Хосока, и тот пожимает плечами: - Ты всегда остаешься в зале на час дольше. О чем Хосок хочет с ним поговорить, Чонгук не совсем понимает. Не шутки же он собирается шутить и не альтернативные концовки Матрицы рассказывать, честное слово. Они доходят до автобусной остановки на соседней улице, и Хосок валится на скамейку, опуская сумку на грязный асфальт. - О чем ты хотел поговорить? - Чонгук присаживается на другой конец скамейки, оставляя между ними свободное пространство. - Я знаю, что Тэхен тебе пишет, - прямо говорит ему Хосок, выделяя "что", а не чужое имя. Его тон не звучит защитным, так что вариант "сделаешь ему больно - умрешь" отпадает сразу же. Да и не выглядит Тэхен человеком, которого друзья будут чрезмерно опекать, он для такого человека слишком часто на рожон лезет. - И я хотел тебя предупредить. Это звучит интереснее, но все еще не слишком понятно, потому что Чонгука тоже защищать не надо. Он взрослый парень, как-нибудь без чужих советов справится. И все же он молчит, позволяя Хосоку продолжить, но тот берет длинную паузу, задумчиво вертя ключи на пальце и явно не зная, как именно сказать. Это еще одна странность в общую копилку: Хосок позвал его сам, прекрасно понимая, зачем и что ему нужно говорить. Спонтанное решение? Тэхен не кажется ему злым человеком. Вспыльчивым, может быть, чересчур увлеченным не совсем понятными ему вещами - да, но точно не злым. - Тэ - хороший парень, - Хосок ловким движением зажимает ключи в кулаке, поглаживая пальцем тонкое витое кольцо брелока. - Но он... Он коллекционирует людей. Ему нравятся такие, как ты, загадочные и разочарованные жизнью. Ты ему действительно интересен, Чонгук, но Тэ похож на ребенка в этом. Он... Он зацикливается на людях, а потом те ему наскучивают, когда он начинает понимать их достаточно хорошо. Тэ коллекционирует загадки, а разгаданные - забывает и выбрасывает за ненадобностью. - Зачем ты мне это говоришь? - спрашивает Чонгук, не особо удивленный сказанным. Это многое объясняет, на самом деле. И его искренний неподдельный интерес к чужой жизни, и навязчивые звонки с сообщениями. Чонгука чужие причины такого желания пообщаться не волнуют. Он лучшим другом этого парня становиться все равно не собирается, а быть чьим-то трофеем, чьей-то загадкой - это не так уж и плохо. Только Тэхену в нем искать нечего, он слишком простой человек, чтобы быть хоть как-то похожим на загадку. - Потому что кто-то должен выбрасывать ненужные игрушки, - аллегория звучит неуместно, но Чонгук ее смысл понимает. - Кто-то должен поднимать их, смотреть им в глаза - и выбрасывать их в мусорку. -У вас странная дружба, - замечает он, особо не задумываясь над чужим сравнением. - Тэ - хороший парень, - просто повторяет Хосок. - Но я никогда не говорил, что он мой друг. Вообще-то, я его ненавижу. И только поэтому я все еще ему интересен. Вот почему он один, догадывается Чонгук. Не потому что его отрезали от мира, но потому что он сам себя ото всех отрезал. Выбросил за ненадобностью, зная, что найдет кого-то интереснее. Это должно звучать плохо, но почему-то звучит вполне адекватно - у Чонгука моральный компас сбоит тоже. Каждый должен жить так, как хочет, и это вряд ли вина Тэхена в том, что он перестает видеть в людях что-то, достойное его внимания. - Зачем тогда ты дал ему мой номер? - Он бы все равно его нашел, - пожимает плечами Хосок. - Он всегда находит. В темноте его обесцвеченные волосы кажутся седыми, и весь Хосок, сгорбившийся, поджавший губы, выглядит старше положенного. Это и есть твой крест, Хосок? Это его ты за собой на метафорическую Голгофу тянешь? Ни следа не остается от того улыбчивого мальчика, сверкающего солнцем на тренировках, и Чонгуку кажется, будто Хосок гаснет - совсем как звезды перед падением. - Спасибо, - он не чувствует особой благодарности, но сказать это чувствуется правильным. - И, наверное, тебе все же стоит ответить на его звонки. - Я надеюсь, что однажды он перестанет звонить, - с силой впечатывает слова в прохладный ночной воздух Хосок. - Если он хороший парень, почему ты так злишься на него? - на этот раз ему действительно интересно. Хосок за весь разговор ни разу не оскорбил другого, наоборот, лишний раз подчеркнул, что не считает того плохим. И все же интонация, выбор слов - все это лишь доказывает, что сам Хосок думает совсем иначе. Так что да, Чонгуку действительно интересно. Еще ему интересно, знает ли сам Тэхен, что именно о нем думает человек, которого он считает своим близким другом. - Потому что кто-то разбивает стеклянные банки, а кто-то голыми руками собирает осколки, - Хосок достает из кармана куртки маленькую круглую коробку никотиновых паучей. Лучшая замена курению для любого зависимого от никотина спортсмена. Он поддевает одну из тканевых подушечек пальцами, подбрасывая ее вверх, и отправляет за нижнюю губу, едва заметно морщась. Чонгук подмечает три оранжевые полоски на крышке коробки: крепкие. Обычно футболисты балуются уровнем easy или middle. Крепкие - для тех, кто привык сидеть на скамейке запасных, а не выходить в поле. После таких вся площадка остается заплевана. Хосок, правда, решает не играть в верблюда - и достает откуда-то пластиковый стаканчик, почти сразу же поднося ко рту и сплевывая. Еще одна неправильная его черта: улыбчивые солнечные мальчики не обкладываются паучами и не сплевывают в стаканчики. За один-единственный день фигура Хосока меняется в его глазах до неузнаваемости - от забавного паренька, шастающего вокруг да около, до тихого усталого мужчины, ничем на свое командное альтер-эго не похожего. - Ты знаешь, что ультрас Ульсан Хёндэ завалили меня угрозами? - спрашивает Хосок после очередного плевка, и Чонгук качает головой: нет, он не слышал. Он даже не знал, что кого-то вообще обвинили в таком решении уйти из клуба, хотя это и было логично. - Ребята из клуба меня поддержали. Повыкладывали в инсту фотки со мной, попытались как-то ситуацию исправить. Все, кроме одного. И дело не в том, что ему плевать, вот в чем самая большая проблема. Он заботится - но заботится лишь об образе в своей голове. Вот почему я не считаю его плохим. Тэ просто оторван от реальности - и всех за собой утащить пытается в невесомость свою. Я просто хотел, чтобы ты знал сразу. Дальше-то все равно самому решения принимать, но так будет правильно. Чтобы все карты сразу на стол. Я не хочу потом разбираться с новым дерьмом. - Спасибо, - на этот раз Чонгук говорит искренне, потому что это не попытка защитить его или оскорбить Тэхена, это попытка вернуть баланс, защитить самого себя. Альтруистичные цели Чонгуку не нравятся. Они кажутся ему неправильными в мире, где чтобы чего-то добиться, нужно идти по головам, и поэтому, как и все неправильное, это заставляет его чувствовать опасение. Но люди, действующие из эгоистичных целей и признающие это, - те, кого он искренне уважает. Нужно достаточно смелости, чтобы сказать в лицо другому человеку: «Да, я делаю это ради себя», - потому что мир, может, и жестокий, но общество накрывает его пленкой толерантности, запаковывает его в эту притворную вежливость покрепче.

***

Матч с Сеулом проходит в том темпе, который задают они сами, и столичным парням приходится подстраиваться под них, закрываясь в своей штрафной. Забитые три гола в первом же тайме практически хоронят Сеул еще до перерыва, и остается всего двадцать минут до конца игры, когда случается то, что Чонгук точно предвидеть не мог. Он был готов к грубости, к тому, что отчаянно пытающиеся спастись игроки другой команды будут врезаться в них, пытаясь сбить, к тому, что чужой тренер устроит сумасшедшие американские горки с заменами, к тому, что произойдет чудо – и Сеул непонятным образом сможет добавить к своей печальной единице на табло еще пару мячей, сравнивая счет. Короче говоря, он был готов ко всему. К маленькому сеульскому форварду по имени Донсу, он готов не был. После очередной атаки, во время которой этот же самый Донсу успевает мяч за пределы ворот выбить, прерывая острый прострел во вратарскую, им назначают угловой – и пока Чимин, тренировавшийся выполнять точные навесы, идет ставить мяч на угол, штрафная кипит. Они толкаются, пытаясь занять выгодную позицию, отпихивают соперников локтями и коленями, пока рефери не делает общее предупреждения, снижая накал страстей. И Чонгук, оставшийся с самого края на случай, если мяч все же пролетит дальше ворот, оказывается лицом к лицу с уставившимся на него форвардом Сеула. - Эй, Чон, - ухмыляется ему Донсу, - это правда, что ваш тренер - пидор? С такой-то задницей, а? Ебете его всей командой на тренировках? - Закрой пасть, - огрызается Чонгук, чувствуя, как красная пелена ярости заволакивает глаза. - А то что? - продолжает тот. - У чувака такие губы, будто он туда весь ботокс мира заколол. Нормально так отсасывает, да? Да вы его сто процентов по кругу пускаете. Тупая европейская шлюха. Чонгук дальше не слушает. Дожидается, пока Чимин подаст угловой, и даже не смотрит на мяч, взвиваясь в отчаянном прыжке над любителем поговорить - и со всей силы бьет локтем в чужую макушку. Боль ослепляет, но это того стоит - сеульский игрок кричит, хватаясь за голову, и падает на колени, не переставая верещать. Кричат и все остальные - даже подлетевший к чужой штрафной Юнги буквально исходит слюной, пытаясь жестами одновременно послать куда подальше и чужого игрока, и самого Чонгука. Он бьет его не только за эти слова. Чонгук в чужом лице каждого такого урода, измывающегося над другими людьми, видит. У них и лица-то у всех схожие - презрительные, высокомерные. Чужой вратарь отталкивает его подальше. Он отшатывается, не отрывая взгляда от воющего от боли Донсу, прижимающего к затылку окровавленные пальцы, и маленький сеульский форвард ему через эту боль улыбается.Растягивает тонкие губы в кривой жестокой усмешке – и через боль смеется. - Ты сдохнешь, - обещает ему Чонгук. –Как свинья сдохнешь, ясно? Юнги приходится влепить ему пощечину, чтобы отвлечь от обещаний чужой смерти, и невысокий защитник выглядит не злым, он выглядит разочарованным. Чонгуку плевать. Чонгуку плевать, потому что Юнги не поймет, что это с ним делает – слушать такие вещи о ком-то, о ком он действительно заботится. Юнги не поймет, скажет, мол, ну всех когда-нибудь называют пидорами, но не будет знать, как эта насмешка на самом деле для Чонгука звучит. Красная карточка прилетает ему закономерно. Никаких угрызений совести Чонгук не чувствует. Жалеет только, что ударил локтем, а не коленом, чтобы напрочь чужие зубы выбить, чтоб тот вообще никогда больше говорить не смог. Он идет к скамейке запасных, расправив плечи, под ожесточенный свист трибун, но в чужие слова не вслушивается - ему откровенно плевать. Ощущение липкой мерзости после тех оскорблений, которые не были даже на него самого направлены, обволакивает его изнутри. Некоторых людей просто нужно ставить на место, и иногда их можно поставить на место только с помощью грубой силы. Такие люди обесценивают слова, превращают их в грязь - и этой грязью всех вокруг поливают. Может быть, этот парень запомнит урок. - Какого черта ты сделал?! - кричит на него Мануэль, когда он подходит к ленте, ограничивающей поле. - Двадцать минут до конца матча, зачем ты... - Он назвал тебя пидором, - прерывает его Чонгук, зная, что все сделал правильно. - Он говорил про тебя отвратительные вещи. Мануэль молчит какое-то время. Лицо его опасно краснеет от сдерживаемой ярости, а потом - потом его прорывает. С его вечной мягкостью и обходительностью легко забыть, что это все еще почти двухметровый взрослый мужчина, способный одним ударом уложить на землю, и Чонгук ошеломленно пялится на вздувающиеся на шее вены, когда немец делает шаг вперед, открывая рот: - Меня не нужно защищать, - шипит он. - Он просто тебя провоцировал, чтобы ты совершил ошибку, а ты... Ты действительно настолько наивный? Ты думаешь, мне не посрать, что там думает обо мне какой-то кореец? Единственное, на что мне точно не посрать - это гребанная победа, которую ты только что так благородно подарил этим уебкам! Ты от меня спасибо хочешь услышать?.. Чонгук открывает рот. Потом закрывает. Потом повторяет это действие еще несколько раз, прекрасно понимая, что все камеры сейчас направлены только на них - и он похож на тупую рыбку, хватающую ртом воздух. Тупая рыбка, попавшаяся на крючок. Не то чтобы он не знал, что это была провокация. Просто некоторые провокации нельзя терпеть. - Я... - начинает он, не зная, стоит ли извиняться, но Мануэль больше его не слушает: - Пожалуйста, уйди, - он указывает пальцем за спину на притихших товарищей по команде. - И до конца игры не высовывайся. Если я тебя еще хоть раз ближайшие двадцать минут увижу, я точно сделаю что-нибудь, о чем буду жалеть. На скаймейке запасных – гробовая тишина. Он втискивается между дожидающимся своего выхода Хосоком и уже отыгравшим свое Тэеном, и никто не произносит ни слова, притворяясь, что все в порядке. Это хорошо, Чонгуку сейчас не очень хочется разговаривать. И уж тем более ему не очень хочется слышать, что он испортил им победу, потому что оставшийся в меньшинстве и ошеломленный Бантан пропускает два мяча за какие-то семь минут. Больше всего его злит, что оба этих мяча забивает Донсу. Надо было сломать ему шею. Они выигрывают каким-то чудом (чудом в виде замен, когда Мануэль делает немыслимое и выпускает на поле пятерых полузащитников, сокращая линию обороны всего до двух человек), но радости от победы нет. Они должны были выигрывать со счетом три-один, вынося гребанный Сеул в одну калитку, а не пытаться забить победный мяч на последних минутах. И уж тем более они не должны были играть в девять полевых вместо десяти. Он не знает, может ли подойти к Мануэлю сейчас и стоит ли вообще это делать, но немец решает все за него, отводя его в сторону в подтрибунном коридоре и спиной закрывая от камер. - Мне не жаль, что я это сделал, - просто говорит Чонгук, когда Ману скрещивает на груди руки, словно пытаясь от всего в этом мире защититься. Может быть, поэтому ему и не жаль. Потому что кому-то давно пора было заткнуть чужие рты. Чонгук предпочел бы и чужие длинные языки вместе с этим вырвать, но, к сожалению, современный мир такие вещи не очень-то одобряет.– Но мне жаль, что я тебя подвел. Ему действительно жаль, но одно не было бы возможно без другого, и, хотя потеря такого доверия еще ударит по нему, Чонгук о своих действиях жалеть не будет. О последствиях – да, может быть. И да, ему все еще чертовски повезло, что Чимин смог забить под самый конец, вырывая из рук своего бывшего клуба победу, но суть остается прежней: это должно было быть сделано. Красные карточки выдаются за крайне травмоопасные ситуации, но почему-то красные карточки за тупые разговоры и грязные слова до сих пор никто не выдает. Если рефери не может успокоить игроков с помощью гребанной карточки, не может заткнуть одного-единственного урода, что ж, Чонгук может ему великодушно помочь. - Меня не нужно защищать, Чонгук, - уже спокойнее повторяет Мануэль. – Нет ничего, что я не слышал бы про себя до этого. Корейским парням нужно очень сильно постараться, чтобы переплюнуть гельзенкирхенских и мюнхенских ультрас. Меня не волнуют чужие слова. - Я знаю, - поспешно кивает он. – Но этот придурок будет говорить так про всех – и однажды он может сказать это тому, у кого не будет сил это выдержать. Рано или поздно все сталкиваются с ненавистью и оскорблениями – даже гениальные игроки. Чем лучше ты играешь, тем больше ненависти в свою сторону получаешь от остальных, это простая математическая зависимость. Чонгук это искренне ненавидит всем сердцем, потому что сколько таких несчастных мальчиков, не справившихся с ненавистью, теряют желание продолжать играть? Футбол сам себя убивает изнутри, ненависть разрастается в нем спорами – и все лучшее в том, что вообще футболом называется, пожирает. Люди все еще называют черных ребят обезьянами, бросая в них с трибун бананы, люди все еще считают нормальным оскорблять капитана немецкой сборной за то, что тот выходит на игру с радужной капитанской повязкой. Но зрители – это одно, ненависть трибун – привычное дело; но когда все это дерьмо идет от людей с поля, тех самых людей, которые должны понимать их лучше, - это неправильно. Неестественно. - И ты думаешь, что после твоего удара он заткнется? – сухо смеется Мануэль. – Ты показал ему свое слабое место. Теперь он будет говорить такое дерьмо еще чаще. - Я знаю, - Чонгук повторяет это еще тише. – Но я не мог это слушать. То, что он говорил… Это было отвратительно. И еще хуже было то, что он говорил это про тебя. Из раздевалки начинают выходить остальные, тихо переговариваясь между собой, и немец делает шаг назад, увеличивая расстояние между ними, и едва заметно качает головой: - Больше так не делай, - это звучит как просьба, но сталь в чужом голосе только подтверждает – Нойер не просит. Донсу увозят в больницу с подозрением на сотрясение мозга, и журналисты, стервятниками Чонгука обступившие, заваливают его вопросами, что это такое вообще было. Он увиливает от ответа, ссылаясь на попытку ударить по мячу, хотя мяча над чужим затылком не было и близко, раздает камерам парочку лучших своих улыбок – и сбегает в опустевшую раздевалку, пряча лицо от ярких вспышек. Гребанный сеульский ублюдок проигрывает матч, но выигрывает все остальное – у Чонгука теперь и красная карточка, и необходимость перед всеми извиняться, и мерзкое липкое ощущение в груди, словно мазутом сердце покрыли. Коврик, выложенный в виде стрелки к раздевалкам команд, напоминает ему красную дорожку, а сам себе Чонгук напоминает одну из тех знаменитостей, облажавшихся перед камерами и по этой самой дорожке сбегающих в темноту. Красная дорожка, как же. Если и дорога – то прямо в ад.