champions league

Когда-то очень давно, когда у Чонгука еще не было собственного телефона и они с матерью жили в захудалой однушке на окраине города, его самый первый тренер сказал ему одну очень простую вещь: «Побеждать любит каждый, но не каждый любит бороться». Тогда это казалось несусветной глупостью, потому что победа и борьба казались маленькому Чону синонимами, а если и не синонимами – то точно связанными вещами. Это потом он понял, что выигрывать можно без борьбы, а борьба не всегда приводит к победе, но слова тренера запомнил все равно. Так, на всякий случай, как рандомные факты в школе запоминают, чтобы потом раз в пару лет вспомнить и знаниями похвастать. Бантан после череды сокрушительных побед (семь-один, пять-два, шесть-два) и не сильно разочаровывающих поражений вместе с одной результативной ничьей в турнирной сетке национального чемпионата занимает внушительное четвертое место с пятнадцатью очками. У них даже появляется фанбаза, понемногу захватывающая часть трибун фиолетово-черными полотнами, и сотни незнакомых людей со всей Кореи начинают подписываться на них в инстаграме, создавая совершенно сумасшедшую для полумертвого футбольного мира активность. Первое время это даже забавно, и они хвастаются друг перед другом количеством набранных за день подписчиков, но это приедается слишком быстро – к тому же особого кайфа от десятков присланных в директ неумелых фотографий груди никто тоже не получает. Бантан похож на акулу, почувствовавшую кровь, и вечная жажда этих людей, которым всю жизнь доставалось слишком мало, заставляет их бороться еще яростнее. Они устраивают на футбольном поле побоище, взрывая дерн своими шипованными бутсами и заливая его своим потом и кровью из разбитых лбов, локтей, подбородков. Темная лошадка, аутсайдер сезона, клуб, созданный за несколько месяцев до его начала, начинает обрастать сплетнями, слухами и мифами. Никто не знает, чего от них ожидать: тренер постоянно меняет их тактику игры, перестраивая ее под чужие слабые стороны, и раз за разом это приносит результат. Они выигрывают каждый второй матч – и пусть это не потрясающая беспроигрышная линия двух лучших корейских клубов, это все равно становится достаточным, чтобы засветиться в прессе. Растет количество зрителей на стадионах, растет количество зрителей телетрансляций, раскупается мерч, на скорую руку сделанный стаффами, - это еще не революция, но это гребанный прорыв в этом застойном болоте. Этот триумф скоро может закончиться – в турнирной сетке очередной матч сводит Бантан и Ульсан Хёндэ лицом к лицу. Противостояние Давида и Голиафа – вот как называют это комментаторы, не упускающие возможности лишний раз напомнить своим зрителям о приближающейся игре. Матч раскручивают до такой степени, что это перестает быть похожим на обычную игру: его возводят чуть ли не в ранг величайших битв древности, сравнивая Ульсан Хёндэ с войском непобедимого Ксеркса, а Бантан – со спартанцами и финикийцами, встающими перед ними стеной. Чонгуку на великие сражение древности плевать. Он этого ажиотажа перед матчем понять никак не может – это все еще двадцать два человека, подчиненные тренерской мысли, и не надо проводить аналогии между войсками и их генералами. Футболисты не рискуют своей жизнью на поле, не защищают людей, так к чему это все? Хотя стоит признать, что все это восхищение заводит. В Корее давно не было такого интереса к футболу, но теперь люди спешат после работы оказаться дома у телевизоров – и частично это его заслуга тоже. Еще его заводит тот факт, что ульсанские тигры выставят против них свою лучшую звезду. Что его точно не заводит – так это необходимость жить в одной комнате в отеле с Пак Чимином. - Ты не видел мои часы? - Чимин, проснувшийся на час раньше положенного, устраивает в комнате тотальный беспредел в виде двадцатиминутного душа, гремящего в картонные стены, какого-то подозрительного лязга балконной двери и перерывания всех своих вещей в чемодане. В рейтинге временных соседей по отелю Чонгук отводит ему престижное первое место с конца: в самом деле, какого черта этот парень встает так рано? - Чон, я вижу, что ты не спишь. - И чьими, по-твоему, стараниями я не сплю? - хрипит он, натягивая на голову подушку в бесплодной попытке заглушить звонкий голос. Получается хреново. Его организм чувствует себя достаточно выспавшимся, но мозг буквально умоляет дать еще поспать, чтобы привести мысли в порядок. К сожалению, Чимину на все его жалобные мольбы плевать, он больше занят поиском потерянных поддельных ролексов. Их заселяют в комнаты в маленьком отеле, существующим, кажется, только за счет несчастных футболистов, вынужденных ездить через всю страну на выездные матчи с Ульсан Хендэ. Так как другого выбора у клубов все равно нет, владельцы отеля над интерьером комнат и идеей комфорта в целом особо не парятся, запихивая в номера безвкусные пыльные ковры и еще более безвкусные аляповатые картины за пару баксов. В их номере такая тоже висит - какое-то жуткое нелепое подобие "Парусника" Томпсона, только сам парусник почему-то больше похож на кривоватую фигурку из оригами, чем на гордый корабль. Наверное, оригинал картины все же пришелся хозяевам, так безжалостно обдирающим корейские клубы, не по карману. - Ты проснулся еще до того, как я пошел в душ, - не поддается на провокации Чимин, стягивая подушку с его лица и сверкая своей слишком яркой для семи утра улыбкой. Запах мятной зубной пасты раздражает ноздри и лишний раз напоминает, что у самого Чонгука после вчерашнего выпитого на ночь кофе во рту точно не самые приятные ощущения. Решив, что Чимин переживет, он зевает во весь рот, с удовлетворением замечая, как счастливое лицо парня искажает неподдельное отвращение. - Я проснулся от твоего будильника, - напоминает поспешно отодвинувшемуся назад Паку Чонгук. - И не видел я твои поддельные ролексы. Может, ты их в автобусе забыл. Красть бы их никто не стал точно - на них же буквально гравировка с мэйд ин чайна. - Почисти зубы, а, - советует ему Чимин, прежде чем исчезнуть у себя под кроватью, проверяя, не упали ли его драгоценные китайские часы на пол. Судя по хриплому кашлю, ни часы, ни тряпка уборщицы последние лет десять туда не падали. Чонгук пробует заснуть еще раз, на этот раз закутываясь в плотное одеяло и снова накрывая голову подушкой, но добивается только ощущения слезающей от жары кожи. Сон не идет. Слишком ярко, слишком шумно и слишком поздно. Сон не идет, а это значит, что ему нужно тащиться в ванную и иметь дело с сегодняшним днем. Чонгук старательно наступление этого самого дня оттягивает. - Хватит дрыхнуть, - на этот раз Чимин ближе не подходит, останавливаясь на безопасном для чонгуковых барабанных перепонок расстоянии, но выражение решимости на его лице меньше не становится. – Ты проспишь завтрак и пойдешь потом на тренировку голодным, потеряешь сознание, попадешь в больницу с диагнозом истощение, а потом… - Завтрак до девяти, - перебивает он, но все же вылазит из-под одеяла, отбрасывая подушку в сторону. Не прицельно и без особого желания попасть, но та все равно летит точно закатившему глаза Чимину в голову, заставляя того ненадолго заткнуться. Потом, правда, он распаляется еще больше, все так же продолжая рассуждать на тему больниц, истощения и конца карьеры из-за одного пропущенного завтрака. Он говорит даже больше и быстрее Хосока – и говорит о бессмысленных, казалось бы, вещах, но Чонгук прекрасно знает, что все эти разговоры действительно означают. Чимин – хороший парень. Да, встающий ни свет ни заря, да, способный вывести из себя даже мертвого, но все еще хороший. Он не умеет выражать свою заботу о других нормальными словами, поэтому выражает ее вот так: и звонками в четыре с лишним (чтобы не проспал и успел позавтракать), и подъемом в семь утра (чтобы успел позавтракать и не почувствовал себя плохо после). Так что Чонгук справедливо раздражается такими настойчивыми действиями, но злиться попросту не может. Зарядить по лицу мягкой подушкой, понимая, что Чимин успеет либо увернуться, либо закрыть глаза, - может, а сказать что-нибудь злое и обидное – нет. Незачем. Они идут на завтрак вместе, прихватив зевающего сонного Намджуна, живущего в соседней комнате, и мертвый пустой коридор, выстланный уродливым ковром, в очередной раз напоминает Чонгуку о том, насколько рано они поднялись. У него нет особых проблем с ранним пробуждением, но бодрствовать в тот момент, когда по расписанию ты должен спать, кажется ему кощунством и издевательством над организмом. Зал на удивление полон, хотя большая часть собравшихся здесь людей напоминает зомби со своими равнодушными пустыми взглядами, отсутствием какого-либо желания двигаться и замедленными движениями. Расставленные на столах тарелки с тем, что отель предлагает в качестве завтрака, настроение никому не поднимают – персонал особо не заморачивался с подбором блюд, хотя и попытался выдать стряпню за шедевр европейской кухни. Чонгук сваливает себе на тарелку пару блинчиков, щедро политых чем-то желтым, слабо напоминающим мед, а сбоку накладывает порцию какой-то загадочной зелени, больше похожей на лопухи. - Завтрак чемпиона, - комментирует выбор едва продравший глаза Мануэль, мягко подталкивая его вперед, чтобы не загораживал остальным дорогу. – Через час сбор. - Не тренировка? – хмурит брови Намджун, пытающийся удержать на весу тарелку и не разбросать свой овощной салат по всему полу. - Не тренировка, - подтверждает немец. – Мне нужно будет с вами поговорить. - Звучит угрожающе, - Чимин наклоняется поближе, шепча Чонгуку на ухо, и тут невозможно не согласиться. Во-первых, тренер точно не из тех людей, кто будет откладывать тренировку, а во-вторых, любое предложение, связанное с «надо поговорить», всегда звучит угрожающе. Когда Чонгук учился в младшей школе, его отец по возвращении его домой всегда вместо «привет» говорил «надо поговорить» - и ничем хорошим это никогда не заканчивалось. Иногда эти разговоры перерастали в крик и издевательства, но чаще всего разговор и не начинался – старший Чон просто заносил кулак над его головой, а то, что происходило дальше, Чонгуку вспоминать не очень нравится. Ему вообще не нравится вспоминать все, что было до момента, как отец ушел из семьи. Тот никогда не пытался уважать желания своей жены или сына, сначала до ночи зашиваясь на работе, лишь бы не видеть их лица, а потом заливаясь алкоголем, чтобы забыться. Старший Чон никогда не был жестоким по отношению к матери Чонгука, наоборот, даже в худшие свои моменты он старался увести ее подальше, чтобы той не пришлось видеть, что происходит. Потом он всегда возвращался, брал ее тонкие дрожащие пальцы в свои мозолистые окровавленные руки и обещал ей, что все будет хорошо. Но Чонгука… Чонгука отец ненавидел, потому что Чонгук был кем угодно, но только не тем, кем отец хотел его видеть. Он не был лучшим учеником в классе, он не мог решить даже простейшую задачу по математике, потому что не мог усидеть на месте и сконцентрироваться на цифрах. С самого детства его концентрация оставляла желать лучшего – сосредоточиться он мог только на поле, когда игра еще оставалась игрой, а не стала его жизнью. Отец не понимал его. (- Разве это спорт для настоящего мужчины? Ты хочешь быть, как те педики, которые от маленького тычка валятся на траву и притворяются, что истекают кровью? Я растил не нытика. - Ты вообще меня не растил.) Когда тренировок стало слишком много, и Чонгук начал пропускать уроки, чтобы присутствовать на сборах вместе с командой, и его оценки значительно ухудшились, все стало еще мрачнее. ( - Ты превращаешься в пародию на человека. Ты даже школу закончить не можешь, как я буду смотреть в глаза своим знакомым, зная, что мой сын – тупица, не осиливший даже чертову школу?! Ты серьезно думаешь, что сможешь зарабатывать этим на жизнь? Ты ничего не добьешься и останешься никому не нужен. - Но это и есть моя жизнь, папа.) Он качает головой: не время вспоминать. Прошлое таится под поверхностью, готовое всегда о себе лишний раз напомнить, и Чонгук не любит тревожить воспоминания. Как будто они не врываются в его голову каждый раз, когда он касается шрама. У Мануэля звонит телефон, и он откладывает тарелку в сторону, вытаскивая вибрирующее устройство из кармана, и Чонгук, хотя и не пытаясь подсматривать, все равно улавливает надпись, отражающуюся на экране. Немцу звонит человек, подписанный как «не отвечать», и пару мгновений Мануэль гладит высвечивающийся вверху номер пальцем с таким сожалением во взгляде, что Чонгуку становится больно. Ему хочется сжать чужое плечо ладонью, поддержать хотя бы так, но в зале слишком много людей и слишком много взглядов, чтобы он мог себе это позволить. - Все нормально? – спрашивает он, и Мануэль решительно кивает, проводя пальцем влево и сбрасывая звонок: - Ничего серьезного. Тогда почему ты выглядишь так, словно тебе только что разбили сердце? Он, конечно, этого не спрашивает, но не думать об этом не может. За столом их оказывается трое – Намджун, все же устроивший беспорядок, уходит куда-нибудь искать местный персонал, а на его место подсаживается Хосок, перед этим тщательно вытерший остатки масла с кожаной обивки сиденья. Вид у полузащитника помятый, причем в буквальном смысле: отпечаток часов, на которых он очевидно заснул, остается на его коже алым пятном. Хосок это пятно постоянно потирает, привлекая еще больше внимания, и раздраженно смотрит в глаза каждому, кто задерживает на нем взгляд. - Ты чего такой хмурый? – Чимин наставляет на него ложку. – Где мои утренние шутки? Мне не нравится, когда ты такой серьезный. Чонгук замирает, забывая жевать, и смотрит на Хосока напряженным испытывающим взглядом: как ответит? Это так неправильно – относиться к нему, как к вечному клоуну, готовому в любой момент разразиться шуточной тирадой. Но Хосок только улыбается, отмахиваясь от приближающейся к его лбу ложки, и заливисто смеется, будто Чимин сказал что-то смешное. - Мне тоже не нравится быть серьезным, Чим, - подмигивает ему полузащитник, понижая тон, словно это страшная тайна. – Но завтра важный день для нас всех. - Да ладно тебе, обычный матч, - Чимин непонимающе надувает губы. – Со звездным клубом, но всего лишь матч. - Ага, - кивает Хосок, доставая из кармана телефон и открывая приложение календаря. На завтрашнем числе горит красная звездочка, а внизу экрана высвечивается уведомление: «Матч Стилерс, придурок». – Видишь? - Вижу, - соглашается с ним Пак. – Но нихрена не понимаю. Хосок цокает языком, закатывая глаза, но соглашается объяснить: - Сейчас мы на четвертом месте, они – на пятом с разрывом в один балл, - его голос становится таким мягким, словно он разговаривает с двумя маленькими детьми, объясняя им прописные истины. – Завтра мы играем с Ульсан, а это команда топового уровня, они буквально берут все подряд. Стилерс играют с Канвон, что практически обеспечивает им дополнительные три очка. Они обгонят нас в рейтинге. - И? – Чонгук все равно не может понять, что в этом такого важного. Сейчас всего лишь середина сезона – места в турнирной таблице ни на что не влияют. Разве что на… Он ошеломленно переглядывается с таким же шокированным Чимином. - Лига Чемпионов, парни, - улыбается им Хосок. – Через два дня будет жеребьевка. Корея занимает второе место во всей Азии и на турнир может выставить сразу четыре команды – три сразу в групповой этап, а ту, что занимает четвертое место в национальном чемпионате, выводят в квалификационный раунд. Чонгук знает это так же хорошо, как и правила европейской Лиги Чемпионов, но почему-то даже мысль о том, что они могут пройти, не приходила к нему в голову. Они настолько свыклись с собственными неудачами в прошлом, что даже не думали о том, что высокое положение в чемпионате им что-то даст. Неудивительно, что из всего состава только Хосок, игравший в звездном Ульсан, не раз пробивавшемся в финал Лиги, помнит о квалификации. Чонгук понимает, что не дышит, в тот момент, когда грудь начинает гореть от недостатка кислорода. - Мы не пройдем, - счастливо заявляет Чимин, но в глазах его мерцает азарт. – Стилерс уничтожат Канвон, а мы останемся ни с чем. - Мы не пройдем, - в голосе Хосока отражается то же самое веселье. – Но разве это мешает нам показать ульсанским тиграм, что такое настоящий футбол? Каждый из них знает: у них нет шансов остаться на четвертом месте. Но каждый все равно думает: а вдруг? Вдруг произойдет чудо, и полумертвый Канвон каким-то образом выиграет у Стилерс. Вдруг они сами забьют один-единственный гол в ворота Ульсан – и смогут отсидеться в защите, оставляя собственные ворота сухими? Чонгук давно не чувствует надежды, но сейчас она прорастает в его сердце, пробиваясь через весь слой тлеющих углей и грязи, которыми то покрыто. Это их шанс.

***

- Мне не нужна бездушная машина, - говорит им Мануэль, присев на краешек дивана, чтобы не возвышаться над остальными. Они слушают его внимательно: даже Юнги, увлеченный перепиской с кем-то, отвлекается от телефона и подается вперед. - У вас недостаточно навыков, чтобы этой самой машиной быть. Вы не знаете, как работать друг с другом, вы не чувствуете друг друга на поле. Если вы будете машиной, то на половине пути у вас закончится бензин, а на второй половине - вы потеряете все запчасти. И новых я найти не смогу. Они собираются не на поле, а в просторной раздевалке, и тренер повторяет им все то, что успел сказать Хосок, прежде чем перейти к обсуждению предстоящей игры. - У меня достаточно навыков, - огрызается Юнги, но беззлобно. Так, чтобы лишний раз подчеркнуть свою значимость. - И если у нас недостаточно навыков, зачем тогда все это? - У вас недостаточно навыков для конкретного стиля, - мягко повторяет Мануэль, но сталь, под этой мягкостью скрывающаяся, очевидна каждому присутствующему здесь. – Сейчас мне нужна не та команда, которая уничтожает своих соперников. Мы выигрываем с такими большими цифрами только за счет того, что постоянно раскрываемся. Защита поднимается выше – и большую часть времени Намджун один на нашей половине поля. С Ульсан Хёндэ так не пройдет. Пока Ким Тэхен на поле – мы не можем позволить себе раскрываться. Они смотрят матчи ульсанских тигров, разбирая каждый по составляющим, и единственное, о чем Чонгук может думать, - это то, как органично Тэхен смотрится в борьбе. Его присутствие на поле кажется подавляющим: он смещается с одного фланга на другой, успевая за мячом, в какую бы далекую точку тот не летел. Но больше всего ему запоминается несколько крупных кадров, снятых оператором перед выполнением штрафных ударов. На них Тэхен стоит у мяча, но смотрит не на ворота, не на выстраивающуюся перед ними стенку, нет, он оглядывается назад, находя камеру взглядом, и подмигивает. Он выглядит так, словно ничто на поле его не волнует. Он выглядит так, словно каждый его шаг, каждое ловкое движение было лишь для того, чтобы камера нашла его. То, как Тэхен обводит своих соперников, больше похоже на издевательство, потому что в момент перехода к удару он становится словно ленивым, замедленным. Будто позирует, издеваясь над отстающими за его спиной защитниками. - Намджун, - Мануэль обращает свое внимание на притихшего капитана. – Тэхен никогда не отдает пас. Если он будет идти на тебя вместе с кем-нибудь, старайся сосредоточить свое внимание на нем. И наоборот, если кто-то идет в атаку вместе с Тэхеном, скорее всего, мяч окажется у него в ногах. Вот почему у игроков Ульсан Хёндэ такие низкие результаты в сезоне при общем успехе самого клуба, вдруг понимает Чонгук. Не потому что они недостаточно точны и недостаточно удачливы, а потому что они даже не пробуют бить по воротам, отдавая решающий пас на Тэхена вместо того, чтобы пробить самим. - Юнги, - тренер вежливо склоняет голову, обращаясь к защитнику. – Мне нужно, чтобы ты контролировал только Тэхена. Он не любит заходить с центра, так что левый фланг я полностью оставляю на тебя. Забудь о переходе в атаку. Сейчас нам нужно просто выстоять. Мы уже доказали миру, что чего-то стоим, так что давайте продержимся еще немного. Чонгук, - тут его лицо становится мрачным, и Чон машинально сжимает зубы, готовясь к худшему. – Первый тайм ты будешь на скамейке. Мне нужны будут четыре защитника, так что одного нападающего я приберегу на потом. Чонгук молчит. Не знает, что сказать. Скамейка запасных похожа на убийцу талантов, и он провел на ней достаточно времени, чтобы успеть погаснуть. Возвращаться туда кажется ему верной смертью, потому что с этого все и начинается – сначала первый тайм, потом шестьдесят минут, потом весь матч, а потом и мимо заявки на игру. Он соглашался со всей этой инициативой Бантан лишь на том условии, что сможет играть на поле, а скамейка запасных вообще не входила в его планы. - Почему я? – спрашивает он онемевшими губами, и каждый – каждый! – человек в этой комнате смотрит на него с жалостью. Возможно, это лишь игра его воображения, потому что большинству здесь плевать на него, но его сознание лишь распаляет огонь. Посмотри, как им тебя жаль, посмотри, как они будут смеяться за твоей спиной. Он моргает, сосредотачиваясь. Никто на него не смотрит. - Мне нужен козырь, - Мануэль вертит в руках маленькую фиолетовую фишку с девятым номером на лицевой стороне. Единственная фишка из основных, которая не разложена на карте, обозначающей поле. В больших руках бывшего капитана немецкой сборной она кажется ничтожно крошечной, но он держит ее так аккуратно, словно та на вес золота. Чонгуку хочется вспыхнуть. Вскочить с места, вырвать из чужих тонких пальцев этот гребанный кругляш и выбросить его в мусорку, потому что это то, как он себя ощущает, - выброшенным. Но еще он вспоминает слова о том, что Бантан не может выиграть, пока его лучший форвард играет для себя. Как много времени пройдет, прежде чем и эти парни начнут думать о нем, как о заносчивом ублюдке, не способном уступить место другому даже на один тайм? Как много времени пройдет, чем они начнут отрезать его? Может быть, это правильное решение – и ему стоит доверять хоть немного тем, кто выходит с ним на поле, потому что и Хосок, и Чимин отлично справляются с ролью острия атаки, когда он сам не успевает. Он спрашивает себя: почему именно этот матч так важен? И сам себе отвечает: Ким Тэхен. Гребанный золотой мальчик, вбивший себе в голову что-то про заклятых врагов, все же влезает ему под кожу, заставляя его хотеть сразиться – и победить. Дело даже не в игре, он так отчаянно хочет доказать что-то самому себе – и Тэхену тоже, напомнить ему, кто был до. Тэхен напоминает ему змею, такую прекрасную в своей смертельной красоте и такую же непредсказуемую, и яд стекает с чужих губ, впитываясь в каждое сказанное слово. Яд растекается по венам Чонгука, проникает в самое сердце, опутывая его сомнениями, пробирается в голову и заставляет самые темные мысли подниматься на поверхность. Природа жестока: самым красивым своим детям она дарит каменные сердца и острые зубы, чтобы те одной жизнью своей ломали жизни чужие. Так будь же проклят тот день, когда он впервые увидел этого парня с ядовитой улыбкой, будь проклят тот день, когда он позволил себе смотреть в чужие глаза чуть дольше обычного. Яд уже в его крови, яд уже закипает. - Сука, - бормочет он себе под нос, хрустя костяшками пальцев, и сам себе удивляется: как можно было так повестись. Как можно было всю эту чушь про заклятых врагов и соперничество пустить себе по венам, как гребанную наркоту, будто он не знал, к чему это может привести. Чонгук на таких заклятых врагов еще в Европе насмотрелся – и Месси с Роналду не в счет, те вообще на отдельном уровне, а обычных людей такая борьба дотла сжигает. Коллекционер хренов. Когда обсуждение заканчивается – и они выходят со стадиона, Чонгуку хочется вернуться обратно и просидеть там всю оставшуюся жизнь. Хренов коллекционер встречает его у выхода со стадиона, уважительно кланяясь поджавшему губы Мануэлю и махая рукой Хосоку, удерживающему на лице вымученную улыбку. Тэхен, одетый с иголочки во что-то очень дорогое и совсем новое, опирается на старый потрепанный велосипед – и это с его образом не вяжется, но он держит на гнутом руле ладонь так, словно это дорогущий гиперкар, а не старенький Shimano. Может, это и есть его стиль: брать несовместимые вещи и как-то их совмещать, не боясь при этом выглядеть нелепо? Чонгук не знает – и знать не хочет. Не его это дело. - Не хочешь прогуляться? – он сверкает своей квадратной забавной улыбкой, чуть меньше походя на амбассадора Gucci и чуть больше – на нескладного подростка. – Поболтать, все дела. Остальные Чонгука не ждут, возвращаясь в отель, и ему хочется, чтобы хоть кто-то обернулся и от этой акулы в человеческом обличье его спас. Но, к сожалению, никто из Бантан навыки телепатии за последний час так и не развил, так что все, что ему остается, - наблюдать их удаляющиеся затылки. С другой стороны, прогуляться он совсем не против. Сидеть в четырех стенах вместе с носящимся по комнате Чимином, перепившим энергетиков и кофе, или пройтись с человеком, так упорно лезущим ему под кожу? Чонгук ненавидит делать выбор, касающийся его самого, это всегда приводит его к неудачным решениям. Он роется в карманах, доставая кейс для наушников с криво налепленной на лицевую сторону наклейкой Атлетико. Ее бы сорвать – да крепко держится, ему удалось за все попытки только надорвать самый краешек, подцепив его ногтем. Потом он все равно перестал этой ерундой заниматься, решив, что, может быть, в итоге вечные попытки убежать от прошлого не приведут ни к чему хорошему. Умные люди говорят, что прошлое надо принять как часть себя и его не стыдиться, но, видимо, Чонгук пока еще не настолько умный человек, чтобы так сделать. - Я хотел послушать музыку, - объясняет он заинтересованно поглядывающему на наушники Тэхену и в очередной раз поражается красоте чужого лица. Семерка не похож на идеальную вылизанную красоту Джина, буквально вырезанного, словно статуя из мрамора, для того, чтобы подходить каждой обложке. Он не похож и на красивых парней, которых Чонгук встречал в Европе. Его по-мужски сильная челюсть выглядит так странно вместе с утонченными чертами лица и плавной линией щек, что его внешность кажется слепленной из нескольких лиц сразу. Словно кто-то взял лучшее у других и слепил из этого лучшего Тэхена. – И мне кажется, что встречаться с тобой перед матчем не совсем правильно. - А ты всегда действуешь по правилам, Чонгук? – его имя на чужих губах кажется странным. Неподходящим. Тэхен произносит его точно так же, как и любой другой человек, но это все равно звучит неестественно. – Давай же. Я бы показал тебе красивое место. - Тебе больше некого доставать? – вздыхает уже смирившийся с поражением Чонгук, пряча кейс обратно в карман, но руку не достает. Гладит пальцами шершавую наклейку, сосредотачивается на ощущении. - Это дружеский визит, - машет ладонью Тэхен. – Хочу узнать тебя получше. - Мы теперь друзья? – Чонгук поднимает бровь в сомнении, но Тэхен его уже не слушает, закрепляя замок на велосипеде и отправляясь вперед уверенным шагом, не оставляя ему никакого выбора, кроме как идти следом. Он сохраняет дистанцию в один шаг, чтобы не видеть чужого лица, и смотрит только на вихрастый кудрявый затылок, маячащий впереди. Ульсан, расположенный на берегу Японского моря, не похож на обычные корейские города – он словно разрастается вдоль воды каменистым утесом. Соленый влажный воздух здесь кажется чересчур разреженным, и густой туман не сходит даже после десяти утра, оставаясь маленькими клочками стелиться у самых ног. Высокие стекляшки небоскребов, разрезающие облака в центре города, соседствуют со старыми зданиями порта, а китобойные суда, стоящие у берега, своими черными большими телами закрывают юркие белые лайнеры, развозящие туристов. Они проходят по длинной извилистой улице, постепенно сужающейся, к высокой арке, ведущей в парк Дэвангам, и Чонгук машинально задерживает дыхание, когда они проходят через нее. Под его ногами расстилается бесконечное зеленое море, и запах цветов, смешивающийся с запахом моря, заставляет его голову кружиться от преизбытка ароматов. Бело-розовые лепестки магнолий ложатся им под ноги плотным мягким слоем, и Чонгук с сожалением смотрит, как его собственные грязные кроссовки превращают их красоту в жалкие серые ошметки. Тэхен проводит его через весь парк к узкому длинному мосту, идущему на высоте двадцати метров к маленькому островку с белой башней маяка. Волны, разбивающиеся о скалы у подножья, облизывают камни своими жадными языками, и брызги долетают до самого верха, когда поднимается ветер. Через мост они не идут – Тэхен осторожно дергает его за рукав куртки, старательно избегая контакта с кожей, и садится на камни, свешивая ноги над обрывом. - Ты прав, - севшим голосом говорит Чонгук, вглядываясь в бескрайние просторы серого от приближающегося шторма моря. – Это красивое место. - Мне нравится, как здесь тихо, когда море спокойно, - Тэхен на него не смотрит тоже. – И как опасно здесь становится, когда начинается гроза. Двойственность природы так завораживает. Я никогда не могу ее понять. Это похоже на жизнь, правда? Огромное серое море, готовое поглотить любого, и белый маяк, как луч надежды. Разве ты не чувствуешь себя ничтожным на фоне всего этого, Чонгук? - Нет, - признается он, протягивая вперед руку. Легкий порыв ветра мягко касается его кожи, и ему кажется, будто он гладит его растопыренными пальцами. – А ты? - И я нет, - на этот раз голос Тэхена звучит растерянно. – Но разве мы не должны так себя чувствовать? Разве это не должно нас пугать? Это делает нас эгоистичными самовлюбленными придурками, не так ли? Чонгук никогда об этом не думал. Он не испытывает страха перед стихией, не испытывает чувства, будто он всего лишь песчинка на общем фоне. Однажды ему было страшно перед природой: когда Чонгуку было восемь, он смотрел на лесной пожар, спускающийся с гор к маленькому захудалому городку. Он мало что запомнил из того дня, но то, что осталось в памяти, иногда возвращается к нему во сне: горящий олень, скачущий к выстроившейся перед городом линии пожарных. Огонь танцевал на его крупе, пожирая испуганное животное заживо, и темный дым поднимался к окрасившемуся в оранжевый небу. А потом, когда он пробежал между людьми в желтой форме, распыливших на него пену из огнетушителей, он споткнулся на дрожащих тонких ногах, запрокинул голову вверх в немой мольбе – и упал, разбивая подбородок о камни. Чонгуку было восемь лет, но он навсегда запомнил влажные блестящие глаза животного, наполненные невыносимой болью, и покрывшиеся копотью ветвистые рога, короной сплетающиеся над чужой головой. Он никогда не говорил об этом ни с кем, но долгое время не мог перестать думать: что чувствуют те, кто смог убежать, чтобы умереть сразу после? Почувствовал ли олень эту слабую вспышку надежды, билось ли его сердце сильнее, когда он мчался с горы, перепрыгивая валящиеся ему под ноги деревья, и как эта надежда гасла? Тэхен достает из рюкзака яблоко, катая его на ладони. - Почему я? Почему ты говоришь об этом именно со мной? - спрашивает Чонгук, не особо надеясь на ответ. На самом деле, ничто из того, что Тэхен может сказать, не имеет особого значения, но ему все еще интересно. Тэхен коллекционирует разбитых людей? Чонгук не сломан. Он весь в трещинах, надломанный и избитый, но он еще держится на ногах, не позволяет миру сломать его полностью. Мир хочет уничтожить его? Мир может подавиться, Чонгук на коленях ползать в грязи не будет, он уже знает, каково это - стоять на вершине. Тэхен пожимает плечами, впиваясь зубами в сочное красное яблоко. Прозрачный сок стекает по его подбородку, и он стирает его пальцами, пока тот не остается на самых их кончиках липкой блестящей пленкой. Сильный запах яблок витает вокруг них в свежем прохладном воздухе, и весь Тэхен сейчас кажется маленьким осколком лета в этой осенней серой сырости. Чонгук машинально подвигается к нему поближе - едва заметно, на пару сантиметров сдвигаясь, но дышать все равно становится легче. Он ненавидит осень так же сильно, как ненавидит свое прошлое, и этот мужчина рядом настолько отличается от всего, что с осенью связано, что Чонгуку хочется быть немного ближе. Осенью холодно, и у него стынут руки, стынет и без того ледяное сердце. Чонгуку бы небольшой кусочек лета урвать, чтобы запастись на несколько месяцев вперед, чтобы пережить и осень, и зиму. - Ты не похож на других, - говорит ему Тэхен, поворачивая голову и встречаясь с ним взглядом. – Я не знаю никого, кто мог бы встать на ноги после того, что произошло в Европе. Ты смелый, Чонгук. Сейчас таких мало. Ты играешь в футбол так, будто это значит для тебя все. - Можно задать тебе личный вопрос? - Чонгук дожидается заинтересованного кивка, прежде чем продолжить: - Когда для тебя футбол перестал быть просто спортом? Этот вопрос действительно личный, и его сложно задавать незнакомому человеку, но раз уж Тэхену так нравится считать его своим заклятым врагом, то это смещает все их личные границы. У каждого человека, достигающего вершины, в какой-то момент меняется отношение к делу - из хобби и работы футбол становится либо тем, чем они живут, либо тяжелым грузом на плечах. Чонгук ради этих эмоций живет - не для кубков и медалей, если быть совсем уж честным, а для девяноста минут яростной борьбы, ведущей к победе. Только это позволяет ему выходить на поле раз за разом: жажды борьбы и победы. Даже не жажда - нужда. Для него футбол перестает быть просто спортом в шестнадцать, когда посыпавшаяся череда сокращений оставила его отца безработным. Целый год ада, когда этот урод сидел дома с утра до ночи, заливаясь дешевым алкоголем и срываясь на свою семью. Чонгук ненавидел возвращаться домой, ненавидел то, как уродливо краснело лицо его отца перед ударом, и только футбол позволял ему чувствовать что-то хорошее. Он выплескивал на поле свои эмоции, он плакал на поле, не боясь, что кто-то назовет его слабаком, он искренне был счастлив эти девяносто минут товарищеских матчей. Футбол стал противоположностью всему, что ожидало его дома. Но Тэхен в ответ на его вопрос только непонимающе хмурит брови: - В смысле не просто спортом? Я играю в футбол потому, что у меня это хорошо получается. Это моя работа. - Просто работа? Это должно быть шуткой. Это не может быть правдой в любом случае, потому что иначе это просто издевательство – талант, принадлежащий парню, который не воспринимает это серьезно. Это издевательство над всеми, у кого этого самого таланта нет и кому приходится с утра до ночи истязать собственное тело в попытках достичь чужого уровня. Это издевательство над всеми, кто видит в игре не просто работу, кто отдается игре полностью. Но Тэхен абсолютно серьезен, и Чонгук качает головой, пытаясь понять, как вообще такое возможно. Руки Тэхена кажутся тонкими и почти прозрачными, словно у исчезающей девочки из Унесенных Призраками, и он обхватывает ими колени, подтягивая к груди ноги. Сейчас он кажется таким маленьким и таким беззащитным на этом высоком обрыве, что Чонгук на всякий случай делает небольшой шаг вперед, сдвигаясь еще ближе. Странный загадочный мальчик, в один момент кажущийся ядовитой искушающей змеей, а в следующий – понимающим терпеливым парнем, улыбается ему своей самой растерянной улыбкой и говорит ломким голосом то, что Чонгук услышать не ожидает: - Я так хотел бы чувствовать страсть, но вместо этого я чувствую себя пустым, Чонгук. Вот почему я разговариваю с тобой, если ты так хочешь это знать. Боже, ты бы видел, как ты горел. Я бы так хотел почувствовать что-то подобное. Чонгук не знает, как он горел. Наверное, он был похож на того горящего заживо оленя. - Тебе нравятся камеры, не так ли? – осторожно спрашивает он. – Но тогда почему футбол? Почему не актер, не айдол, не модель? - Расскажи мне свой самый страшный секрет, - игнорирует вопрос Тэхен. –Раз уж мы говорим о личном. - У меня нет секретов, - врет Чонгук. – Я открытая книга. - Жаль, - пальцы Тэхена разглаживают смявшийся шелк рубашки, проходясь по груди. – Хотя я все равно не смог бы его сохранить. Так что, может, оно и к лучшему. Я гей, неоном горит у Чонгука в сознании. Сказать этого он, конечно, не может. Он даже старается лишний раз об этом не думать с той неудачи с Джунки. Но иногда, когда он позволяет себе эти мысли,ему кажется, что во всем мире недостаточно воздуха. Он вдыхает его, но тот словно не достигает легких. Мир сужается до непрочных стен его квартиры, и Чонгук тупо стоит посередине, пытаясь дышать глубже. Воздух проходит через его сжавшееся горло с едва слышным хрипом, и его так мало, что все тело горит от недостатка кислорода. Говорят, при подъеме на восьмитысячники самой большой проблемой становится даже не физическая усталость или слабость духа, а банальное отсутствие кислорода. Люди, привыкшие дышать через баллоны и маски, внезапно оказавшись без какой-либо помощи, теряют сознание от страха. Им кажется, будто они не могут дышать. Говорят, лишь самые выносливые ходят на вершину без кислорода. Чонгук часто думает об этом, когда очередной приступ заканчивается, оставляя его сидеть в углу комнаты, спрятавшись за кроватью. У него нет сил, чтобы подняться, и он просто дышит, глубоко и медленно, позволяя страху уйти. Он думает об альпинистах, потому что думать о своей неправильности слишком больно. Он чувствует себя таким альпинистом, всю дорогу поднимавшемся с баллоном, а теперь, когда баллона больше нет, он не знает, что делать. Ему хочется рассказать об этом. Ему хочется прокричать это во весь голос, чтобы услышало только море и небо, которым плевать на его тайны и на его страхи, но Тэхен смотрит на него выжидающе – и Чонгук все еще достаточно умен, чтобы молчать о таких вещах. - Какой твой секрет? - О, у меня их много, - загадочно улыбается ему Тэхен, но тоска накрывает его лицо. –Когда-нибудь я расскажу тебе парочку. - Не нужны мне твои секреты, - отмахивается от него Чонгук. – Я же не серьезно тебя спрашивал. Очередной порыв ветра бросает волну на возвышающиеся над морем камни, и жадные брызги долетают до них, оставаясь на кроссовках Чонгука светлыми дорожками. Он садится на корточки, упираясь ладонью во влажную землю, и проводит пальцем по носкам своих джорданов, размазывая грязь по белой кожаной вставке, пока больше не остается неравномерных пятен. Тэхену лишь бы о возвышенном поговорить – он словно плетет вокруг Чонгука паутину слов, запутывая его еще больше, заставляя его ошибиться.Это странный разговор об абсурдных абстрактных вещах, но почему-то Чонгуку кажется, что все сказанное для Тэхена было важным. Словно он спрятал тонкую нить смысла под тоннами слов про море и секреты, и Чонгук пока просто не в силах понять, о чем именно Тэхен говорил на самом деле. Не о море же, на самом-то деле. Чонгук не слепой. Он замечает различие в чужом поведении, когда тема разговора переходит на слишком личные для Тэхена вопросы – из веселого насмешливого парня с театральными манерами тот превращается в печального растерянного мужчину старше своих лет. Что-то тревожит его, что-то прячется под самой поверхностью, и, кажется, достаточно протянуть руку, чтобы коснуться того, что так его мучает. Чонгук руку не протягивает и не касается – не ему чужие раны тревожить. У него и своих достаточно. - Завтра мы встретимся на поле, - Ким поднимается на ноги, разглядывая прилипшие к дорогим черным брюкам травинки. Тщательно их отряхивает, вертясь на месте, потом останавливается и протягивает ладонь. Та повисает в воздухе, так и не дойдя до плеча Чонгука, и Тэхен неловко переминается с ноги на ногу. Его лаковые туфли, на которых точно неудобно и на велосипеде ездить, и по рыхлой земле гулять, еще больше погружаются в слякоть. - Я покажу тебе, что такое настоящая страсть, - обещает ему Чонгук, не отрывая взгляда от тонких подрагивающих пальцев с массивными кольцами на них. Змея с перламутровыми глазами смотрит на него в ответ, высунув раздвоенный язык. Это завораживает. - Ты говорил, что не любишь, когда тебя трогают без разрешения, - Тэхен замирает, так и не опустив руку. - Но могу я... Чонгук не дослушивает до конца, обхватывая чужие пальцы своими, и влажная холодная кожа Тэхена касается его собственной. Нет ни искры, ни бури, ничего, просто холодные, липкие от яблочного сока пальцы, обвивающиеся кольцом вокруг его запястья. Ему не нравятся прикосновения, так что обычно он сводит свой контакт с людьми к минимуму, лишь изредка поддаваясь желанию дотронуться до чужой кожи. Иногда он чувствует необходимость коснуться Хосока, прикосновение к Мануэлю кажется ему естественным, но сейчас - ничего. Но Тэхен смотрит на их сплетенные руки таким печальным взглядом, и весь он, сгорбившийся, растерявший большую часть своего показного лоска, выглядит таким потерянным, что Чонгук не убирает руку. - Спасибо, - искренне благодарит тот, и рука его повисает безвольной плетью, когда он разжимает хватку.

***

Ночью Чонгук долго не может заснуть, ворочаясь в кровати под раскатистый храп Намджуна за стенкой. Он все думает о прошедшем дне, о странных разговорах и о том, что будет завтра, пытаясь унять тревогу в сердце. Но перед глазами его все равно вспыхивает мерцающие графики и уравнения: если Канвон выиграет, если Стилерс сыграют вничью, если… Так много «если», каждое из которых от него самого не зависит, а то, на что он действительно может повлиять, кажется почти невыполнимой миссией. Тэхен, влюбленный в камеры, а не в игру, будет завтра точно так же издеваться над ними на поле – и Чонгуку придется смотреть, как кто-то, кому это совсем не нужно, будет разрушать их мечты. Через полчаса бесплодных попыток он встает, тихо, чтобы не разбудить заснувшего в нелепой позе с открытым ртом Чимина, собирается, натягивая на себя спортивные штаны и шлепки, и выходит за дверь. В коридоре ожидаемо темно и пусто – нет даже полосок света из-под других дверей, которые означали бы, что еще кто-то не спит. Он спускается по лестнице, в слабом мерцающем свете ламп нащупывая прохладное дерево перил, чтобы не свалиться и не переломать себе кости, и его шаги гулким эхом раздаются по лестничной клетке. Дремлющий за стойкой администратор на мгновение разлепляет один глаз, убеждаясь, что в холл не пробрался кто-то с улицы, и возвращается ко сну. Тихо. Он толкает стеклянную дверь, ведущий на задний дворик отеля, и выходит на свежий воздух. Здесь прохладно, так что его кожа почти моментально покрывается мурашками, но Чонгук только делает глубокий вдох, расслабляя мышцы, и холод отступает. Бросив взгляд по сторонам, он понимает, что не один здесь. - Заговоришь – сломаю тебе шею, - тихим шепотом обещает ему Юнги, уставившийся на затянутое облаками небо. - Волнуешься? – все же спрашивает Чонгук, решив, что эту конкретную угрозу маленький защитник не приведет в действие. Он о Юнги знает самый минимум: тот не спешит открываться, все время оставаясь в тени и разговаривая только с Намджуном и Хосоком. Но видеть его взволнованным непривычно – большую часть времени кажется, что Юнги вообще не способен на такие эмоции, всегда оставаясь где-то на грани вселенской усталости и ярости одновременно. Юнги поворачивается к нему с тяжелым вздохом: - Ты не понимаешь корейский? - Волнуешься, - на этот раз это не вопрос, Чонгук констатирует факт, отмечая про себя залегшие под чужими глазами глубокие тени, сейчас особенно выделяющиеся в слабом свете фонарей. На Юнги сейчас лежит большая ответственность, потому что если нападающие будут бороться за гол, то Юнги будет бороться против Тэхена. Он может стать таким же посмешищем в глазах общественности, как все те защитники, которых Тэхен обвел вокруг пальцев, и это, конечно, не нанесет непоправимого вреда его карьере, но унизит его гордость как игрока. Чонгуку проще. Сравнить двух нападающих всегда трудно, потому что на количество забитых голов влияет множество факторов, но сравнить нападающего и защитника – достаточно просто. Если Тэхен забьет – вина будет лежать не на Намджуне в большинстве случаев, а на Юнги, который подпустил чужого форварда на расстояние удара. - Ты знаешь, что если мы попадем в Лигу, на матчах будут присутствовать рекрутеры из национальной сборной? – неожиданно спрашивает его Мин, пряча руки в карманах застегнутой под горло олимпийки и опуская плечи. – Конечно, ты знаешь. Ты же звездный мальчик. Чонгук знает, но так далеко не думает – им бы сначала через ульсанских тигров прорваться, а потом уже про Лигу думать. Но Юнги, никогда не пытавшийся заговорить с ним первым, зачем-то спрашивает об этом, и Чонгук не хочет нарушать этот зыбкий баланс, так что он только качает головой: - Я стараюсь не думать об этом слишком много. На звездного мальчика он ничего не отвечает. Юнги вдруг подходит ближе, останавливаясь совсем рядом, и безразличным тоном говорит то, от чего у Чонгука кровь стынет в жилах, а затылок начинает невыносимо колоть: - Я знаю Джунки. Мы с ним учились вместе. Ты гей, не так ли?