dive into (you)

Чифую тошно. Это второй раз на неделе, когда он просыпается в чужой постели с саднящими бёдрами, следами от чужих зубов на плечах и алыми отметинами, которые не скоро сойдут, и позже в сине-фиолетовый окрасятся. Они ещё долго будут служить ему напоминанием о собственной безнадёжности. Мацуно проводит рукой по второй половине постели, ощущая пустоту и холодные простыни. Выдыхает от облегчения и осторожно поворачивается на бок, прикрывая глаза ладонью. Он обещает себе не плакать, но каждый раз с треском проваливается и на подушку капают прозрачные капли. Сколько это уже продолжается? Сколько можно просыпаться по утрам, но ночью мечтать о том, чтобы «завтра» никогда не наступало? Вспоминается какой-то обрывочный момент из урока литературы, которую он никогда не любил. Учитель говорил о Шекспире, об знаменитом Гамлете и его: «Быть или не быть...» и ей богу, Чифую бы лучше не быть. Исчезнуть, раствориться, не чувствовать. Но он не может. Не может потому что уверен, Баджи этого бы не хотел. Он бы хотел чтоб Мацуно встал на ноги, окреп, но знал ли он о том, что сам же эти самые ноги и вырвал, пусть не физически, но ментально. Его смерть в сердце Чифую навсегда бездну оставила и нечем её перекрыть, да и он бы всё равно не позволил. Если позволил бы, то это означало бы, что он отпустил его, смирился, научился жить дальше. Чифую научился искусно врать о том, что последнему научился. Перед свастонами он был вице-капитаном первого отряда, сильным духом парнем, сумевшим отпустить прошлое «Кровавого хэллуина» и верным товарищем Ханагаки, помогавшим тому во всём. Когда группировку распустили, он предстает искусным актёром у которого маска на лице перед друзьями не сходит, даже тогда, когда казалось бы должна треснуть, сорваться, упасть наконец и показать им, что скрывается в глубинах его разбитой души. Чифую даже мысли о том, чтобы поделится с кем-то своей болью не допускал, потому что его близким это не нужно. Он не хочет становится причиной новых слёз, не хочет слышать утешающие слова вроде: «Там где было начало, всегда будет и конец.», потому что они не помогают. Только хуже становится. Но когда день сменяется ночью, а Мацуно остаётся один, он позволяет своей маске треснуть на огромные осколки, которые нежную кожу своей действительностью и жесткостью вспарывают. Кровь не течёт, а хотелось бы.

* * *

Ему было 16, когда он впервые пришёл в какой-то бордель. Ему было 16, когда он впервые спустил все свои деньги на алкоголь, чтобы хоть как-то забыться и потеряться на танцполе, в разноцветных софитах и громкой музыке. Всего 16, когда к Чифую полезли целоваться, прижимали к себе до хруста костей и лезли под футболку, касаясь оголённой кожи. Он не сопротивлялся, решив отдаться поглотившей его похоти, скидывая это на количество выпитого алкоголя в крови. Где-то на краю подсознания он осознавал, что дело было далеко не в спиртном. Дело было в том, что он сам хотел того, чтобы его опорочили, сделали грязным, чтобы боль от потери хотя бы слабее чувствовалась. Однако, когда его прямо перед зеркалом в специально снятой комнате растягивают, его сердце впервые разбивается вдребезги окончательно. Потому что в отражении, прямо за их спинами он видит его. Он ему улыбается и Чифую бы закричать, но из него только стоны выбивают и поцелуями подрагивающие плечи осыпают. Слёзы беззвучно катятся по его щекам, он даже не старается их подавить, потому что боль есть боль. И видимо с ней Чифую проживёт всю оставшуюся жизнь.

* * *

Второй раз его сердце разбивается в 17 лет, в том же борделе, только место действия меняется. Барная стойка и Ханемия Казутора, бросивший за ней: «Ты ведь не можешь забыть Кейске. И поэтому топишься в этом дерьме. Меня от тебя блевать тянет.» В тот день Мацуно ответил ему в той же манере, выплеснув алкоголь тому прямо в лицо и ушёл. На самом деле Чифую не от ненависти сделал это, он сделал это потому что тогда в его глазах она отразилась к самому себе. Он знал, что Казутора был в своих словах, касательно его, прав абсолютно. Чифую тошно. Но от самого себя.