Overcharge

      Пока солнце сквозь плотную листву освещало дорогу, а Денисов наигрывал на баяне на сей раз что-то более весёлое, отряд, на четвероногую часть которого Волков старался не смотреть, дабы не вызывать лишний раз замыкание в электронной части своего мозга, шёл, как понял киборг, к тому самому городку. Возглавляли колонну майор и потенциальная причина этого самого замыкания в морде «тулпарихи», замыкали же её люди. Волков здраво рассудил, что нервной лошадке будет спокойнее, если её сопровождающие будут идти рядом с ней. Радости немного, оглянешься назад — невольно присоединяешься к предложению Акылбаева на счёт ацетона и утопления. Кэдэнс, идущая по правую руку Волкова, вопреки привычке киборга держать собеседника слева, испытывала ещё меньше восторга от этого совместного похода, но явно по иным причинам. Одну из которых в морде мельтешащего пса игнорировать не могла, особенно когда тот с шелестом выпрыгивал из кустов, шёл рядом с хозяином, словно докладывая о чём-то, а потом вновь исчезая в чащобе. Её нервный взгляд, не отрываясь, следил за восточником, и дело тут было, вероятно, не только в его кибернетической природе, с которой «тулпариха», скорее всего, свыклась, ибо на поляне на пса она реагировала более-менее нормально, но и в том, что он потенциальный разносчик заразы. Хотя на счёт заразного несколько ранее её прояснили: на счастье лошадок, вирус собачьей чумы распространяется только при непосредственном контакте, так что дышать без ОЗК в присутствии больного и/или носителя можно. И тем не менее, по мнению Волкова, подход Кадэнсы был совершенно верным в сложившейся ситуации: лучше перебдеть. Напряжённость среди сопровождающих их бойцов так же явственно читались, не смотря на попытки придать себе беспристрастное выражение. Коньков выдавали нервно подрагивающие уши и попытки держать волковцев в поле зрения, людей — выражения их лиц, ибо шлема их болтались в чехлах на боку. Бронеколпак скафандра Гусара же занял походное положение, закрывшись не полностью и оставив немалую щель для лучшего обзора.       Вскоре Кэдэнс снова запросила планшетку, на которой набросала городок и карету, пунктирная линия от которой вела к некоему замку. Волков призадумался. Ставить себя в уязвимое положение не хотелось. С другой стороны, по реакции «тулпарихи» майор предположил, что появление его самого и отряда вызовет некоторую панику. К тому же, нельзя забывать о разносчике заразы. Так что киборг кивнул, Кэдэнс что-то сказала кому-то из своих инрогов, двое рогатых покинули строй и бодро порысили вперёд по дороге. С какой-то тоской розовая крылорожка посмотрела этим двоим вслед.       «А ведь если бы мне потребовалось от неё избавиться, — подумал майору, взглянув на ситуацию тактически, — то лучше момента не придумать, с её точки зрения. И позиция идеальна… Не для меня, конечно, для моих бойцов, мне-то из-за ограниченного угла будет малость неудобно её пришибить, но всё же. Нда, не завидую я ей».       Вскоре, миновав домик зебры, колонна вышла к опушке леса, где их уже ждали несколько экипажей, запряжённых обычными кониками. Мелковатыми, правда, и цветастыми… Волков пожалел, что не оба глаза у него протезы с красным светофильтром. А знал бы он, что такое дальтонизм…       «Хорошо Чицкому, — пришла в голову киборгу мысль, — он видит всё в чёрно-белом».       Отдельного внимания заслуживали кареты. Здоровенные корпуса этих повозок, казалось, способны втиснуть в себя танк. Лёгкий, советский «Рысь» или его эпсилоновский аналог «Плеть», и без пушки, но всё же. Стиль строгий, без излишней вычурности. Золотые вензеля и обводы на чёрном фоне и при чёрных шторках смотрелись весьма органично. Рессорная подвеска, колёса… Ниппелей нет, но это точно не обитые резиной железки, так что Волков заподозрил применение гусматика.       Похлопав Волкова по бедру, Кадэнс привлекла к себе внимание киборга, указав затем на планшетке, что в одну карету грузятся по два красноармейца. — Понятно, — рыкнул Волков, отметив, как «тулпариха» снова прижала уши. — Воробушкин, со мной в… Куда? Ага, — на нужную повозку указала сама Кэдэнс, двинувшись к ней. — В эту карету. Денисов, Туров — в эту. Акылбаев, Карамазов — в эту. По машинам! Чицкой, рядом!

***

      Под мерный цокот копыт карета не спеша катилась по мощенной булыжником улице того самого городка, который ранее был принят за эпсилоновскую базу. Вблизи было очевиднее, что это было заблуждением. Как же повезло городку, что Волкова занесло сюда без батальона и соответствующего приказа: когда до киборга бы дошло, что всё то, что он видит, является таковым, было бы поздно. Сейчас же майор с любопытством разглядывал, обыкновенно, двухэтажные побеленные извёсткой домики с соломенными крышами. Не смотря на их некоторую архаичность, отсутствие печных труб явно говорило либо о мягком климате, либо о наличии парового отопления. Вопросов стало только больше. Майор бы и дальше наслаждался бы видами, да вот только игнорировать появляющихся коников было решительно невозможно: то, что раньше киборг принял за причудливую попону, оказалось цветом шёрстки. Подчас более вырвиглазных цветов: Волков готов был дать правую руку на отсечение (не возместив при этом понесённый в ходе процедуры ущерб в виде загубленного топора и отбитой печени), что видел крылатую лошадку, натурально покрашенную в цвета радуги. Что дальше, покрашенный в розовый танк?       Изнутри кареты оказались обставлены весьма неожиданным образом. Волков плохо представлял себе, что тут должно быть, но он точно не ожидал увидеть здесь здоровенные подушки, пуфики, как их обозвал Воробушкин, на которые и уселись пассажиры. Забавно, но несмотря на то, что сидящие Кэдэнс и её сопровождающий были выше сидящих же красноармейцев, да и выглядели увереннее, некоторого страха и настороженности в их глазах это не убавило. Скучающий в ногах киборга пёс так же не прибавлял им спокойствия. Особенно учитывая, что тот тоже нервничал, судя по тому, как он молотил хвостом и возбуждённо озирался по сторонам. Волков протянул руку к его уху, дабы почесать, но пёс только нервно дёрнул им и тихо рыкнул, неприятно, мол, хозяин. Надо как-то разрядить обстановку. — Стёп? — Да, товарищ майор? — Нарисуй что-нибудь красивое. Пейзаж за окном, например… Кобыле дадим, мож успокоится. Её нервоз даже я унюхать могу. — Есть…       Рядовой отодвинул было шторку, как вдруг как-то резко дёрнулся, задёрнув её. — М-мать…       Волков потянулся к своему «Марсу», но рядовой сказал: — Всё в порядке, я просто… От неожиданности. — От неожиданности… Я готов был убивать, а ты… Что там было? — Просто какая-то кудрявая розовая лошадь подскочила к окну с моей стороны. — Стоп, у нас нет эскорта? — Её уже двое эскортных отсчитывают, — ответил Воробушкин, выглянув в окно. — О, знаю!       Через какое-то время, полное нервных переглядываний и шумного дыхания, рядовой явил миру своё очередное творение: на нём была изображена голова лошадки с кучерявой гривой и забавно высунутым языком. Создавалось ощущение, что лошадка влепилась боком мордочки в окно со стороны обратной зрителю. Картинка вызвала у Кэдэнсы нервное хихиканье. Волков ответил собственной улыбкой безо всякой задней мысли. Хихиканье прервалось. Майор мысленно чертыхнулся.

***

— Чёт скушно. — Не говори. Та-аска зелёная. Слышь, конь педальный, а нам, как посланникам инопланетной цивилизации, трёхразовые харчи положены? — спросил Гусар.       В ответ на это один из сопровождающих их единорогов с нервной улыбкой (улыбкой же?) что-то пролопотал на своём, но увы, понят не был. — Бесполезно. — Угу, — задумчиво ответил Туров. — А может быть., — пришла в голову Гусару одна шальная мысль. Потянувшись к своему вещмешку, он извлёк из неё бутылку чего-то прозрачного. По красной этикетке и красноармейцу на ней Туров сообразил, что это… — Э-э, подожди, это «неменковка»? «Слёзы капиталиста»? Её же выпускали ограниченной партией! — Одна как раз с того времени осталась, вторую выменял у… — Врёшь ты. Как сивый мерин врёшь. Мы в Европе воевали, нам такие были не положены. Да и не верю я, что ты её до сих пор не выпил. — Ладно. Выменял обе. — Убери. Раритет тратить? — Но так ведь повод! — Недостаточный. — А я говорю достаточный! — Лидер не одобрит… — Один раз живём! Да и мы же не просто так. А с целью установления более тесного контакта с ранее невиданной разумной цивилизацией!       Туров тяжело вздохнул. — Другой водки нету? — Одна бутылка «Столичной» только, но её я для коктейлей Молотова держу.       Ломоносов усмехнулся. — Что бы ты без меня делал., — сказал он, извлекая из своего вещмешка две бутылки.

***

      Долго ли, коротко ли, но кортеж доехал до вокзала, где их уже ждал поезд. Локомотив представлял собой не монументальную квадратную конструкцию, чадящую дизельным выхлопом, столь же неказистую, сколь и надёжную, характерную для советской школы вагоностроения и привычную для киборга, но нечто, отличающееся более плавными чертами и более аэродинамичное, что ли? Не похожее ни на что, виденное Волковым ранее: ни на европейский, ни на китайский, ни на эпсилоновский. Может быть, у янки было нечто подобное, однако в этом майор сомневался. Выкрашено это нечто, кстати, было в нежно-лиловый цвет. Вагоны — в тон. «Интересно, а какая у них цветовая дифференциация Ж/Д вагонов?» — подумал киборг. Но поразмышлять ему над этим не дала чья-то пьяная попытка спеть: — Вьягу н-не сдайоцца ньяш гойдий «Вайяг»! Пща-ады нихто не жла-аит! — Смейть б-б-буж-жуям! Накатим! — Может, норма? — раздался трезвый голос. — Ты мня уважаишь?       Волков поспешил к последней карете и узрел то, чего видеть бы он не хотел. Четыре тела. Два пьяных в стельку, два трезвых как стекло. Или в худшем случае чуть-чуть поддатых. Подойдя к последним, проигнорировав вставших по стойке «смирно» первых и сказавших: «Лидей», майор тихо и грозно прорычал: — Вы двое. Что тут устроили? — Укрепляли дружеские связи с солдатами потенциального союзника, тащ майор! — бодро отрапортовал Гусар. Судя по запаху изо рта, в «укреплении» он принимал непосредственное участие.       Волков взглянул на этих самых «солдат потенциального союзника». На них было жалко смотреть: оба пьяных коня шатались, говорили на какой-то лютой смеси корявого русского и своего языка. — Это называется диверсия, — пророкотал Волков, после чего огрел обоих красноармейцев кулаком по темечку. Пускай удар бронированным кулаком способен проломить череп, но киборг бил даже не в полсилы, да и шлемофон должен был смягчить удар. И тем не менее, оба покачнулись, в глазах у обоих помутилось. — Смирно! — рявкнул Волков. Потом продолжил, гораздо тише. И гораздо медленнее. — Я вас измочалю. Сотру в порошок. Поджарю на медленном огне. Впрочем нет, я вас разжалую, вышвырну из батальона с волчьим билетом, и позабочусь о том, чтобы вас пожизненно перевели на флот драить гальюны! Вы понимаете, что если из-за вас, двух остолопов, эти двое отбросят копыта, то все переговоры сорвутся, все наши шансы вернуться к своим полетят в тартарары, а нам предстоит в семь штыков воевать с противником, чья численность неизвестна?! Сдать весь имеющийся алкоголь! Это всех касается!       После того, как бутылки спиртного перекочевали в вещмешок майора, Волков обратился к Кэдэнсе. — Сознаю, что Вы меня не понимаете, но я приношу свои глубочайшие извинения за поведение моих бойцов. Их действия недопустимы, они будут подвергнуты соответствующей мере социальной защиты. Воробушкин! Рисуй… — Кажется, командир злится… — потирая макушку, сказал Гусар, когда Волков и Воробушкин отошли к розовой лошадке — Злится? Да он в ярости! Нам конец… — Оно того стоило. Ай! — Идиот, — изрёк Туров, опуская руку после оплеухи.

***

      Инцидент был замят, когда Волков посредством жестов, рисунков Воробушкина и такой-то матери объяснил Кэдэнсе, что её сопровождающим ничего не грозит, они всего лишь пьяны, а виновные понесут заслуженное наказание. Кроме того, в дополнительных рисунках содержались необходимые инструкции исключительно на всякий случай: всё же Волков был уверен, что если эти лошадки разумны, то с алкоголем они знакомы, а раз так, то и с последствиями его злоупотребления знают как бороться. Извинения, кажется, были приняты.       Как бы то ни было, сейчас команда, сидя в одном из вагонов, мчалась навстречу неизвестности. По пути перед взором красноармейцев один за другим проносились бескрайние поля, леса, полустанки, чьи-то огороженные земельные участки. Такая пасторальная картина невольно навевала ностальгию и тоску своей схожестью с родными просторами, и поддавшийся настроению Гусар, с позволения майора, сейчас поющий «Родину», только способствовал этому.       По пути им был предложен полноценный обед, при чём, внезапно, съедобный и с точки зрения красноармейцев. Пускай мяса в меню не наблюдалось, но овощные салаты, пшённая каша и нечто похожее на мамалыгу оказались вполне съедобными, особенно после сое-водорослевых концентратов и консервов. Из полноценно «конячьего» было только странного вида сено, да и то его ели только Кэдэнс и её сопровождающие. Перепало и Чицкому: тот с большой охотой употреблял какие-то комки, запивая их большим количеством воды. — Мне кажется, или мы в горку поехали? — внезапно спросил Карамазов. — Не кажется, у них столица на горе находится, — ответил Волков. — На уступе здоровенной горы отгрохали целый город, мы эту гору из деревеньки видели. — Э… А в чём смысл? Это же такие проблемы со снабжением! Да и не только с ним. — Я его тоже не увидел. В прочем, это их причуды, не нам их судить. Может, в этом есть какая-то необходимость. Я вам не рассказывал, что при Сталине были планы отстроить Москву так, что она должна была представлять пятиконечную звезду при виде сверху?..

***

      Путешествие на поезде подошло к концу, чему Каденс была только рада. Нахождение сначала в одной карете с Уолковым, а потом и в одном вагоне было… Не то, чтобы неприятным. Хотя осознание того, что рядом находится источник какой-то новой неведомой болезни пугал. Благо, «звёздные» рассказали, что к чему, поэтому циновку, на которой лежал пёс, специальные пони обещали сжечь, а карету и вагон подвергнуть санитарной обработке. Всю дорогу он предпочитал отмалчиваться, лишь изредка перебрасываясь непонятными фразами со своими, а портрет одной из, вроде, подружек её воспитанницы, о которой та как-то писала, так вообще повеселил. Уолков, кажется, разделял её веселье, выдав свою улыбку, от которой хотелось бежать. Вспоминая этот случай сейчас, Ми Аморе бы назвала эту попытку улыбнуться, скорее, милой. Но тогда от неё веяло такой же жутью, как на поляне.       А случай на вокзале? Когда двое гвардейцев вывалились из кареты, невменяемые и горланящие на языке «звёздных»! Сразу вспомнились рассказы Селестии о невообразимо давних временах, попойках и об учинённых ею тогда безобразиях. И о больной голове наутро. Говорила она тогда об этом с улыбкой, ибо в самом деле, истории были презанятнейшими, чего стоят только их пиры с князем Индриком, древним как сама история. Но тут! Каденс догадалась, что причиной всему что-то из алкогольного, но ему неоткуда было взяться у гвардейцев! Остаётся только вариант того, что их напоили этим зельем сами звёздные, те как раз подобных проблем не испытывали. Аликорница уже готовилась было выразить своё недовольство, но всё внезапно решил Уолков. Его методы… Пугали. Ужасали. Каденс даже стало жаль этих двоих, но что она тут могла поделать? Да, они сами виноваты, об этом прямо говорило поведение их лидера, но побои? Ощущение того, что она наблюдает за буйством шторма, бессильная что-нибудь предпринять, не отпускало ещё долго.       И вот наконец, они в столице. Стоят около перрона в ожидании, привлекая к себе внимание всех проходящих мимо. Хоть «звёздные» и старались держаться в стороне. Факт прибытия в столицу как-то успокоил Каденс. Не только потому, что дома и стены помогают, и не только из-за тётушек. Причина её успокоения сейчас рысила по вокзалу во главе кавалькады единорогов Дневной Гвардии. — Шайни! — радостно и с каким-то облегчением воскликнула Каденс, бросившись навстречу синегривому единорогу без всякого стеснения. Всякий имеющий глаза да уши был в курсе их взаимоотношений, так что порой подобные сцены были если не в порядке вещей, то неожиданностью не являлись. — Здравствуй, Кади! — улыбнулся тот.       Обнявшись, положив головы на загривки друг другу и прижавшись шеями, аликорница отступила за спину капитану. Уолков всё это время следил за ними с вежливым любопытством во взгляде. — Так это и есть тот самый пришелец, из-за которого так много шуму в последнее время? — Да, это он. — Выглядит ещё монументальнее, чем я полагал. И опаснее. А пёс не кусается? — Нет, он на удивление хорошо воспитан. Но близко не подходи, он заразен. — Кхм, — командир Дневной Гвардии подошёл к старшему «звёздному», опасливо косясь на пса, сидящего рядом с хозяином, и, протянув ему правую переднюю ногу для приветствия, представился. — Армор. Ух, ну и хватка…

***

— Волков, — представился майор в ответ, пожав ногу единорога.       Армор выглядел мощнее сопровождающих их единорогов. Дело было даже не в его пурпурной с золотой окантовкой пластинчатой броне, прикрывающей корпус и делающей его визуально ещё больше. Ноги, несущие эту тушу, выглядели как нечто, способное как тащить на себе среднестатистического седока, так и везти тяжёлый обоз. Во взгляде — решимость, ум, опаска; судя по напряжённым ушам, готов действовать. Из боевых конь, ничего не скажешь. Да и на фоне кобылы, с которой он минуту назад имел контакт, выглядел более цивильно: белая шерсть, голубые глаза. Грива и хвост только странные, синего цвета, но к этой маленькой проблемке Волков быстро привык.       Вскоре подогнали кареты. — Так. Воробушкин снова со мной. Акылбаев с Туровым. Карамазов с Денисовым. По машинам!

***

      Под мерный цокот копыт кареты продвигались по широким улицам города в сопровождении бронированных единорогов. Несмотря на то, что город был построен на высоте, как прикидывал киборг, двух километров, проблем с кислородом не было: в местном воздухе его как будто было банально больше, да и постепенный подъём способствовал привыканию. Таким образом, ничто сейчас не мешало красноармейцам разглядывать город в окна. — Красота… — Да ну. Москве и в подмётки не годится. — Но почему же, товарищ майор? — Москва просторнее, зеленее. Да и сталинский ампир мне больше импонирует, чем весь этот мрамор с лепниной.       А ещё потому, что всяк кулик своё болото хвалит. Справедливости ради, Волков понимал, что в своих оценках он не вполне справедлив: всё же, Третий Рим строился не на высоте двух километров (в прочем, когда дело касалось строек в горах Кавказа и Средней Азии, советскую власть это не останавливало, но там и задача стояла другая), в том числе и из-за этого получилось украсить город зелёными насаждениями (большое количество которых вполне могло серьёзно повредить утёс, на котором расположилась столица лошадок), а своё великолепие приобрёл в этом веке. На счёт архитектурного стиля киборг душой не покривил, но тут дело вкуса. — И тем не менее, это всё равно красиво. — Дорого, богато, но бессмысленно. Если я правильно понимаю, ампир своей монументальностью должен был демонстрировать силу трудящегося человека, силу народа и советской власти. Кроме того, он должен ассоциировать наши стремления к светлому будущему. Коряво, да, но как умею — так и говорю. Что собой символизирует всё тобою видимое? Что скрывается за этим фасадом? За фасадом помпезности и величия у нас — труд миллионов, но он-то как раз и не скрывается, наоборот — прославляется. — А может, и тут прославляется что-то подобное? Но в другой форме? Нам откуда знать, у них ведь совершенно другая культура. К тому же, это же столица, она обязана быть дорогой и богатой.       Молчание со стороны киборга было для рядового дурным знаком. Не перегнул ли он палку? — Знаешь, рядовой, возможно, ты прав, — чуть более весело ответил Волков. — Напомни, на каком направлении учился? — Электроснабжение, товарищ майор. — Прекрасно. Почему не в художке? С такими знаниями…       Воробушкин смутился. — Для меня искусство важно, конечно, но не до такой степени, чтобы оно стало чем-то особым. Мы, в конце концов, ещё не при коммунизме живём, а закончить как некоторые деятели искусства, потеряв связь с реальностью, я бы не хотел. Да и никакими такими художественными знаниями я не обладаю, самоучкой всё освоил… — Молодец…       Дальнейший путь до дворца прошёл в тишине. Оба красноармейца по-прежнему любовались видами в окно, но рядовой заметил, что взгляд его командира всё же потеплел. Напряжённую обстановку против воли поддерживали только Кэдэнс и Армор, настороженно лицезревшие их спор, но вскоре и они подуспокоились.

***

— Я смотрю на это с немым ужасом и удивлением, — пророкотал Волков. — Товарищ майор? — Купола. Они преследуют меня. Они повсюду!       И действительно, замок, перед которыми стояли красноармейцы, изобиловал куполами, увенчивающими башенки. Конструкция имела вид на редкость вычурный и не создавала впечатления надёжного строения. — Ну, справедливости ради, купол это довольно распространённый элемент архитектуры, — прокомментировал Карамазов. — Не только в России. Европа, Казахстан, Ближний Восток… Что не так? — Представь: вырубило тебя лет на тридцать. Проснувшись, обнаруживаешь на каждой советской военной базе характерную луковицу! — Тащ майор, разрешите вопрос? — Ну? — А нафига на наших базах их ставят? — Какому-то гению показалось отличной мыслью защищать подобными конструкциями стационарные средства связи на МСЦ и прочих важных объектах. Чем его полусфера не устроила — понятия не имею. Но из-за него у нас что ни база, то памятник царскому режиму. — Не было ли там руки премьера Романова? — Понятия не имею. Не удивлюсь, хотя он вроде человек вменяемый, своим происхождением не кичился. Кстати, это ещё знаете о чём говорит? — Разрешите предположить? — отозвался Карамазов. — Разрешаю. — Город слишком вычурно выглядит. Стиль близкий к барокко, но могу и ошибаться. Много элементов исключительно декоративных. Укрепления на входе в город кажутся капитальными, но рассчитаны на штурм пехотой. Артиллерия даже не предполагалась. Кроме того, за достоверность не ручаюсь, но, похоже, эта столица очень давно не видела осад: здания выглядят пусть и ухоженными, но старыми, совсем новых мало. Я, конечно, не видел укреплений со стороны уступа. Волков задумался. — Мне даже добавить нечего, всё по делу. Что ж. Учитывая плачевное положение Эпсилон, Юрий бы на такое не раскошелился. Нас зовут. Слушай мою команду. До поры эти… Лошадки нам не враги. Следовательно, никаких агрессивных действий предпринимать не следует, любой инцидент должен быть рассмотрен при моём участии. Вести себя нам следует, как подобает красноармейцам: вежливо и учтиво. Задача ясна? — Так точно! — Тогда вперёд.       Как и предполагалось, замок выполнял роль скорее декоративную: он вполне мог быть резиденцией местного правителя, но оборонительную роль нести сия «фортеция» не смогла бы даже при всём желании. После многих километров окопов, «колючки», бесчисленных сотен укрепточек, дотов, ДЗОТов, разнообразных капитальных оборонительных сооружений, которые приходилось штурмовать красноармейцам, этот замок — как хрупкая красавица на фоне закалённого в боях ветерана. И тем не менее, был какой-то свой шарм у этого замка, притягивал он чем-то. Просторный и светлый изнутри. Даже через чур просторный: Волков всё никак не мог взять в толк, на кой ляд тут такие высокие потолки, даже по его меркам.       Сопровождающие отвели красноармейцев в сад, видимо, на заднем дворе. Он выглядел как причудливое, но не менее гармоничное сочетание лесной полянки, окружённой деревьями, и действительно искусственного ухоженного сада. Небольшие холмики там и сям по бокам от мощёной булыжником тропой, теряющейся где-то в глубинах сада, чирикающие на ветвях деревьях птички да снующая туда-сюда мелкая живность.       Но не только умиротворяющие красоты сада привлекли внимание красноармейцев. В тенях деревьев их ожидал накрытый на шесть персон столик в окружении пуфиков. Не сказать, что он ломился от яств, но обилие фруктов, как знакомых, так и не очень, говорили скорее о том, что это аперитив. — Вот те и ответ на твой давешний вопрос про количество харчей, — сказал Туров Денисову. — Коньячку бы ещё… — Угу. Как думаешь, — ехидно спросил Семён Владимира в ответ, — не отравлено?       Дружному хохоту воспрепятствовала только выдержка красноармейцев.

***

      Майор стоял перед дверьми в, как он понял, тронный зал. Его броня была надраена до блеска: смыты последние пятна грязи и травяного сока, красные звёзды вновь алеют на его плечах и нагрудной бронеплите, «погоны» спереди наплечников снова белеют, свежие сколы и царапины на броне снова обнажены. Парадный вид Волкову придавала его папаха из чёрного каракуля, старая как он сам, но благодаря уходу всё ещё держащая вид. На ней красно-золотым выделялась кокарда в виде советской звезды в окружении лаврового венка, символа триумфа. Был бы здесь ещё его пёс, было бы совсем прекрасно, но дабы не нервировать местных и снизить возможность заражения, он его оставил с остальными в саду.       Факт того, что Волкову позволили не снимать броню и, как следствие, оставили оружие, дошёл до него именно сейчас. Майор уже слишком привык к тому, что на докладах его всегда принимали именно в ней. Даже во время памятной встречи с премьером Александром Романовым в Кремле после не менее памятной зачистки Парижа киборг так же присутствовал в броне. Волков усмехнулся. Тогда ему даже отмыть её от копоти и грязи не дали, прям в таком виде он там и был. От этих воспоминаний майора едва пробило на ностальгию. Славное было время. А вот факт того, что киборг идёт на встречу с местным правителем, говорил о доверии. Что же, майор постарается его оправдать.       И вот, наконец, высокие позолоченные створки дверей… Ворот… широко распахнулись, приглашая Волкова пройти вовнутрь. Перешагнув через порог, майор встретился взглядом с местным правителем.       Им оказалась, «внезапно», лошадь. Она стояла на своеобразном помосте на другом конце зала, на котором за её спиной виднелся трон. Лошадь оказалась обладательницей крайне престранных гривы и хвоста: назвать их агрегатное состояние Волков затруднялся. С одной стороны, он мог различить каждый волосок, но с другой они мало того, что постоянно пребывали в движении, будто шевелимые ветром, их словно окружало какое-то марево, из-за чего, если не приглядываться, хвост и грива казались облачками непонятного происхождения. До кучи, трёхцветными: пряди насыщенно алого, небесно-голубого и пронзительно-зелёного цветов, как будто менялись в длине и ширине, но никогда не исчезали и не перемешивались. Не менее любопытными оказались глаза. Эти глаза интересного оттенка пурпурного цвета смотрели на Волкова настороженно, внимательно, но скорее благожелательно. Не смотря на странный цвет, Волков нашёл их скорее необычными и красивыми. Кроме того, лошадь оказалась тулпаром, вернее, «тулпарихой»: длинный рог и сложенные крылья об этом свидетельствовали очевиднее некуда.       В остальном лошадь была скорее красивой. Она была высокой, очень: если киборг всё правильно видел со своего ракурса, то в холке её высота была никак не меньше двух метров. Даже не пройдя и половины зала, майор, сам являясь по комплекции шкафом почти под два метра ростом с косой саженью в плечах ещё до киборгизации, чувствовал себя несколько мелковатым на её фоне. «А не обман ли это зрения из-за высокого постамента? Впрочем, — подумал Волков, — чем больше танк, тем громче он взрывается». При таком росте она выглядела тонкой, даже изящной, но при этом мощной. Эдакий смертоносный, хотя «тулпариха» явно старалась выглядеть мирно и дружелюбно, продукт скрещивания боевого коня и выездной лошади, неуловимо одновременно похожий на своих родителей и не похожий вовсе. И шёрстка у этого «продукта» была замечательной: серебристо-белой с розоватым отливом, и не смотря на свою сказочность, такая масть казалась Волкову естественной, а не отталкивающей, как у розовой Кэдэнсы. Майор заподозрил своеобразную форму альбинизма, подтверждением этой мысли служил нежно-нежно розовый нос. А уж когда она развернула во всю ширь свои лебединые крылья… Казалось, «Фокстрот» с такими летать будет куда лучше.       На фоне всего этого великолепия совсем незначительными казались золотые башмаки, золотой горжет и золотой венец, украшенные рубинами. «Регалии», — понял Волков. На вкус майора, совершенно излишние: лошадь казалась бы куда симпатичнее без них.       Когда киборг остановился примерно метрах в трёх от трона, «тулпариха» что-то сказала стражникам позади. Топнув, они покинули зал, оставив Волкова и «королеву» один на один.       «Сейчас что-то будет», — решил майор.

***

      Ну уж эта-то встреча с представителем иномировой цивилизации должна пойти по плану. То есть, в условиях, приближенных к официальным, и всё равно, что представлял тот мир далеко не его лидер и даже не дипломат. А учитывая рассказы нового знакомого Луны… В прочем, принцесса Селестия прекрасно понимала, откуда растут ноги. Наконец, створки дверей распахнулись…       Бух! Бух! Бух! Бух!       Шаги Уолкова гулким эхом разносились по залу. То ли специально, то ли нет, пришелец печатал шаг так, будто бы хотел выбить пыль из ковровой дорожки к трону.       Жеребец. Так-то принцесса знала об этом из рассказов и докладов, что пришелец скорее всего является особью-жеребцом, но сейчас, лицезрея Уолкова воочию, она в этом убедилась в этом наверняка. По серьёзному выражению морды, по внимательному взгляду его единственного видимого глаза, второй был прикрыт непроницаемым моноклем зачем-то, по жестам и походке, не смотря на то, что они были слишком чёткими и размеренными.       Броня Уолкова на взгляд Селестии выглядела несколько… Громоздкой. И потрёпанной. Сколы, царапины, покрывающие её буквально везде выдавали в нём бывалого война, прошедшего не один бой, вместе с тем она явно надёжная. Кроме того, сам её носитель явно от неё никаких неудобств не испытывает. Селестия поняла: это не просто скреплённые бронепластины и поддоспешник, это что-то гораздо более сложное. Тихое гудение, которое доносилось со стороны Уолкова, только подтверждало это. Как же это назвал новый знакомый Луны? Внешний скелет? Броня с приводом, у него у самого такая. Даже не верится…       В противовес потрёпанной броне, мордочка Уолкова не несла на себе шрамов. Хотя она не могла сказать наверняка, что скрывалось под его странной шапкой, тем не менее, было видно: шлемом своим он предпочитал пользоваться по прямому назначению. Он, видимо, и топорщился в одной из его боковых сумок.       Кстати о шапке, она явно меховая, но для принцессы это не было новостью: подобной часто пользовались некоторые грифоны. Те, правда, из уважения к Селестии не носили их при посещении дворца, но к подобной выходке Волкова та отнеслась с долей понимания: он здесь чужой, многого не знает, не понимает. Хотя тут принцесса должна была отметить: шапка ему очень шла. Да и звёздочка, контрастирующая на антрацитово-чёрном мехе, придавала ей некоторой торжественности, так что, возможно, головной убор больше парадный элемент. Не в шлеме же Волкову к ней идти?        Оружие его… Если бы Селестия не знала, на что оно способно, она бы вряд ли приняла ту металлическую трубу, висящую на ремнях за его спиной, за таковое. Это ведь совершенно точно не магический предмет: не было на нём ни печатей, ни сигилов, ни рунической вязи, ни драгоценных камней… Но чем-то странным он точно резонировал. Как и броня Уолкова. Кстати, оружие и броню она велела не изымать в качестве жеста доверия. Селестия понимала: Уолкову ни к чему буянить здесь, а наличие у него его снаряжения должно по идее помочь установить более тесный и открытый диалог.       И так, момент истины. Уолков, остановившись у края ковровой дорожки, возле большой полукруглой платформы, на которой находилась другая, повыше и с троном, с любопытством воззрился на аликорницу. Селестия запитала рог. Чуть позже она, конечно, извинится за совершённое, объяснит, что ничего страшного не произошло, и что она просто наложила на Уолкова заклинание, которое буквально вложит ему в голову знание языка и что иначе было нельзя. И конечно, Уолков, как разумный и понимающий (непонимающий ведь не пошёл бы навстречу Зекоре, когда та попросила их отпустить её для ухода за больным), всё поймёт. В конце концов, так будет лучше. Так что, не мудрствуя лукаво, Селестия осуществила задуманное.       Вот только пошло всё вообще не так. Заклинание цели не достигло, оно словно в стену упёрлось. Принцесса повторила его, вложив ещё больше сил, испугавшись, что это повредит Уолкову: его морду уже исказила гримаса боли. Но вот внезапно его морда выровнялась, и принцессу ослепила яркая вспышка. В ноздри ударил запах палёной шерсти, чудовищная боль, рвущая мышцы на части, проникающая в самую глубину тела, пронзила её. Сердце принцессы остановилось, и её накрыла тьма…