Overcharge

      Сижу за решёткой в темнице сырой,       Вскормлённый в неволе орёл молодой       Мой грустный товарищ, махая крылом,       Кровавую пищу клюёт под окном… Денисов пел, ему аккомпанировал плач его верного баяна. Его молча слушали остальные красноармейцы, сидящие с ним в одной камере. Даже не камере, клетке, ибо всю четвёрку окружали стальные прутья в полутёмном помещении. Воробушкина видно не было. Как и Волкова. Как и его пса. Первого забрали эти чёртовы кони, второго они в последний раз видели без сознания в одном из коридоров, Чицкого унесли ещё раньше. И это пугало. — Начальник! — крикнул Гусар. — Когда завтрак? Он обращался к конику, который сидел за дверью в их каземат. И тот явно обращение услышал, потому как открыв дверь, он проследовал к клетке и раздражённо ударил по одному из прутьев копытом и удалился. — По башке се постучи, конина! — Тише. Нам пока не нужны проблемы, — примирительно положил на плечо рядовому лейтенант. — А ты, Блёклый, вообще заткнись. Это из-за тебя мы ту-УЙ… — рядовой согнулся от грамотно поставленного удара в солнечное сплетение. — Для тебя я всё ещё товарищ лейтенант, рядовой, — жёстко ответил Карамазов. Произошедшее ранее с трудом укладывалось в голове красноармейцев. Вроде всё началось отлично: сняв броню, дабы лишнего не нервировать «местный коньтингент», как сказал Гусар, красноармейцы отдали должно стоящим на столе закускам. Как вдруг во дворце началось какое-то нехорошее шевеление, и их окружили кони в броне с алебардами в телекинетическом, видимо, захвате наперевес. Десантники было обнажили пистолеты, но с подачи Карамазова оружие всё же убрали: приказ командира был чётким, возможно, произошло какое-то недоразумение. И по началу оно действительно казалось таким: пройдя за алебардистами, они обнаружили лежащего Волкова, которого за верёвки тянули несколько крупных коньков. Чицкой тут же пришёл в неистовство, но был успокоен лейтенантом. Оказалось, требовалось освободить их командира от брони. Ему явно стало плохо. Что это: последствия луча-мутатора всё ещё откликаются, или произошло невозможное, и организм начал отторгать протезы и импланты, или вообще всё сразу — Карамазов не понял. Что он понял, так это то, что Волков что-то нехорошее совершил, иначе какого-то чёрта извлечённого из бронескафандра лидера переложили на носилки и куда-то увезли, а на красноармейцев же снова наставили алебарды. Двадцать штыков против пяти без снаряги и одного злого пса. Командир в плену. Приказа стоять насмерть не было, необходимости как бы тоже. Принимая во внимание всё это, Карамазов хладнокровно приказал сложить оружие, шепнув на ушко пару слов псу, от чего тот приуныл и успокоился. Лейтенант понимал, что свои его после этого натурально возненавидят, но иного выхода он не видел. А так он это считал своеобразным тактическим отступлением. Сначала их отвели в какой-то «предбанник», где единороги попытались зачем-то покопаться у них в головах. Процедура раздражающая и болезненная, но, судя по разочарованным мордам, «подкоп» прошёл неуспешно, однако Воробушкина они забрали. Карамазов кстати предполагал, почему. Пса красноармейцы тоже не видели. И теперь они сидят вчетвером в ожидании неизвестно чего неизвестно из-за чего. Это нервировало, так ещё и действия лейтенанта, не пользующегося авторитетом, более того, не имеющего командной должности, спокойствия не прибавляли… Фактически, его послушали тогда только потому, что его действия одобрял Акылбаев, пресекая неповиновение одним только словом. Но делал он это явно не от любви большой: мудрый старшина, скорее всего, просто пришёл к тем же выводам, что и Карамазов. — Зря ты его так, патологоанатом, — сказал бывший ветеринар. — Уж извини, Аксакал, я не ты. И не Волков. — Как бы то ни было. По-моему, настало время кое-кому из нас сбросить маски. — Ты о чём? — С чего бы начать… Ты в батальоне по протекции. Тогда как все без исключения пришли в Пятьдесят Четвёртый благодаря своим навыкам и умениям. И шайтан бы с ним, твоя протекция — сам Генерал! Чтобы Генерал рекомендовал простого медика с возможностями техника? Далее, твоя осведомлённость касательно закрытой информации. Денисов, — старшина кивнул на рядового, — совершенно точно заметил. Мы с протоколами допросов ознакомиться можем лишь по большим праздникам, но не ты. Будто ты владеешь информацией из первых рук. Ещё одно, твой пистолет. Что ты там так старательно затёр? Чужую дарственную надпись? Это вряд ли. Кроме того, я видел, что скрывается под маской простоватого лейтенанта. Под ней скрывается наблюдательный и цепкий человек. В ответ Карамазов рассмеялся. Смех его был лёгким, ненавязчивым. Но от него у старшины похолодело в жилах. — Твоя наблюдательность, Джанибек Бауыржанович, заслуживает всяческих похвал. У самого нет догадок? — Одна страшнее другой. — И ты не боишься возможных последствий? — угрозу во вкрадчивом голосе не смог бы услышать разве что глухой. — Хоть одной тайной будет меньше. — Ладно. Товарищ майор, — внезапно спросил Карамазов. — «Сорванный маскарад»? — «Сорванный маскарад», — ответил хриплый рык майора. Источником его оказалась некая тёмная масса в соседней клетке, по началу никем не замеченная. — ТОВАРИЩ МАЙОР??? — воскликнули Гусар и Ломоносов. — Штаны Сталина, тише, — пророкотал Волков. — И так голова трещит. Ух, чёртова кобыла… — Но… Как? Откуда? И что произошло? — Просто смотреть внимательнее надо, — ответил лейтенант. — Он там давно уже. — Притащили, видимо, раньше вас. Дай с мыслями собраться… Всеволод, показывай, что там хотел. — Эх, а я надеялся, до этого не дойдёт… Всеволод Чеславович выудил из голенища своего хромового сапога плоскую книжечку в кожаном чехле и раскрыл её. — Подождите, — сказал Семён, доставая спички и поджигая одну. В неверном свете все собравшиеся смогли лицезреть удостоверение сотрудника Тринадцатого Отдела НКВД, выданного на имя старшего лейтенанта Карамазова Всеволода Чеславовича. В образовавшейся тишине можно было услышать, как где-то в темноте скребётся мышь, а окружавшие чекиста красноармейцы с шумом нервно сглотнули. — То есть… Это… — Да. Я из Госбезопасности. И нет, Денисов, твои антисоветские стишки меня не интересуют. — Я их по глупости писал! — На твоё счастье, остальные решили так же, потому и не интересуют. Но поржали. — Так, Тринадцатый отдел, — пришедший в себя раньше остальных Акылбаев начал рассуждать. — Этот отдел теперь часом не киборгами занимается? — Да. Раньше мой отдел занимался псиониками Юрия и только одним киборгом. Когда появились «авангардовцы», начали заниматься ещё и ими. Можно, кстати, сказать, восстание Юрия случилось из-за нас. Переиграл, гад. И уничтожил. — В смысле? — Интриги, подковёрные махинации, многоходовки… Нам слишком подозрительным казалось, что Юрий пытается выбить своему корпусу независимость в действиях. В том числе и от нас. Потому, как только к нам вернулся Волков, мы приложили все усилия, чтобы он не попал в его сферу влияния. Потом мы курировали все разработки, которые помогали нам в борьбе с псиониками. Гипнотизёры, кстати, тоже из наших. — Очуметь… А Вы здесь зачем? — Моя задача заключалась в оказании помощи Волкову в борьбе с псиониками. Целеуказание, прикрытие… И перехват кибернетического тела под контроль на случай, если в результате вмешательства в работу мозга киборг сойдёт с ума, как это было тридцать лет назад. Волков был в курсе этого аспекта работы чекиста и знал, откуда ноги растут. Но старался об этом не думать: Карамазов оказался человеком адекватным, своими возможностями и полномочиями не козырял, при разговоре на подобную тему старался быть как можно более тактичным и учтивым, всё же тот понимал, что майор всё ещё человек. А Чицкой бы почувствовал фальшь в речах чекиста. Тем более, что голосовыми командами для принудительного управления киберпсом он так же владел. Понятное дело, в рамках «Сорванного маскарада» Карамазов даже под пытками не рассказал бы об этой особенности их взаимоотношений. А ну как узнай тот же Денисов, что его командир, оказывается, может по желанию левой пятки залётного чекиста перейти под его, чекиста, контроль? Это подорвало бы доверие и к государству, и к Волкову, и к Карамазову, хотя в его случае оного было безбожно мало. Про падение морального духа и говорить нечего. — Естественно, моя работа была под секретом. В батальоне о ней знали только сам Волков и его зам, Москвин. — Москвин? Командир второй роты? Этот контуженный язычник? — спросил Туров. — Ты за языком-то следи! Москвин может и контуженный, да он поразумней тебя будет, — огрызнулся Денисов. — Да я те щас… — Подожди. А чего секретного-то, товарищ старший лейтенант? — На самом деле немного, но тут больше предосторожность. Кроме того, по идее я должен был помогать Волкову быстро проходить реабилитацию после вражеского пси-воздействия, всё же до сих пор неизвестно, какие процессы происходят в кибернетическом мозге при работе с псионикой. Но, похоже, надобности в сём не было, вот я и остался в качестве телохранителя, медика и техника. — Мнда, хорошо, однако, в наших органах готовят специалистов, — задумчиво протянул Акылбаев. — Коль столькими сведениями владеешь. А я ведь тебя недооценивал. Да и не я один. — Это лишь говорит о том, что свою работу я делал хорошо. Наступило молчание, которое поспешил нарушить Гусар. — Товарищ майор, а что вообще случилось? — Привели меня к их лидеру. Лидером оказалась большая белая тулпариха. Она меня попыталась взять под контроль. Сильной, сволочь, оказалась. Уровень Юрия, не меньше. Я потерял сознание. Но перед этим приложил её разрядом. — Так вот в чём дело… Естественно, майор о многом умолчал. Воспоминания о произошедшем были для него как в тумане. Когда лошадь распахнула свои крылья, Волков ощутил зуд в голове, как от «Чтеца мыслей», от Юрия, от того письма… Лошадь, оказалось, распространяла вокруг себя странную ауру неизвестного назначения, и это раздражало. И внушало опасения: по опыту Волкова, сто процентов живых существ, обладающих подобной аурой — псионики, а сто процентов псиоников с аурой — враги. Правда, таких был только один человек, но статистика есть статистика. И, как оказалось, она не соврала, ибо лошадь атаковала киборга псионикой. Ох, этот дюбель в темечке майору не забыть никогда. В голову тогда тут же ударила команда противопсионического протокола, и противиться ей не было никакой возможности — настолько лошадь сильна как псионик. Как будто бы этого было мало, лошадь усилила натиск, от чего дюбель сменился железнодорожным костылём, а протокол милостиво перехватил управление на себя, отключив сознание Волкова. Но перед тем, как уснуть, майор услышал собственный, безжизненный голос: «Умри, псионик!» После чего он ударил разрядом по кобыле. Последнее, что он помнил, было явно испуганное выражение тулпарихи, при чём оно появилось до того, как майор поднял «Гнев». Может, он чего-то не понял? Да нет, бред какой-то. К сожалению, когда протокол исполнил свою роль, оповестив об уничтожении цели, Волков из-за его действия уже был без сознания. — И что же нам теперь делать? — Для начала, что произошло с вами? Акылбаев, докладывай. Когда старшина закончил рассказ, майор произнёс. — Действия Карамазова считаю верными. Чицкого жаль, но он мог против воли вам навредить. Что с Воробушкиным — не знаю, но догадываюсь. Теперь, — Волков встал и, морщась, ибо голова ещё болела, подошёл к клетке и осмотрел её. — Замок хлипкий, прутья толстые, но это не проблема. Выломать — и вся недолга. — Тогда давайте зададим этому недоделанному шужуку жару! — Терпение, рядовой. Раз уж мы живы, нас, скорее всего, будут допрашивать. А допрашивать будут в первую очередь меня, значит, ждём. Я за одно и разведаю обстановку, и, как знать, может разузнаю, где наши скафандры. — А может мы лучше сами по-тихому сбежим? — Ты ведь знаешь, рядовой, в чём наша особенность? Между танкистами и простой пехотой мы занимаем промежуточное положение. Нас не любят свои. Нас боятся враги. Нас уважают все. Мы — тесладесант, бронепехота! Авангард советской военной машины! Бронескафандры — неотъемлемая наша часть, как танк для танкиста, как корабль для моряка. Потому оставить свою броню мы не имеем никакого права, тем более, что осуществить побег с ней будет проще. И я не хочу отказывать вам в удовольствии попутно разнести всё, до чего дотянется рука: они должны заплатить за Чицкого и Воробушкина. Никто из присутствующих не откажет себе в маленькой мести? — Никак нет! — Славно. Волков снова лёг на койку, а Гусар продолжил игру:       Клюёт и бросает, и смотрит в окно,       Как будто со мною задумал одно.       Зовёт меня взглядом и криком своим,       И вымолвить хочет: «Давай улетим…»

***

Время в камере тянулось как-то незаметно, но вскоре дверь распахнулась, и в неё вошёл Воробушкин, сопровождаемый двумя единорогами с алебардами. — Степан! Ты жив! — с облегчением воскликнул Акылбаев. — А мы уже было готовились за тебя мстить, — сказал Денисов. Воробушкин начал что-то говорить, но говорил он, внезапно, явно на языке местных с некоторым акцентом. Красноармейцы опешили. — Тьфу! Извините, не освоился ещё. Товарищи, что я вам сейчас расскажу, не поверите. Короче, майор обвиняется в убийстве местной правительницы… — Да не обвиняется, он именно это и сделал. Подожди, что? — Мне так на допросе сказали. — А откуда ты их язык знаешь? — спросил Акылбаев. — Мне привили знание их языка посредством, как я понял, псионики. — Твою мать! — выругался Туров. — Этого нам не хватало. Погоди, а как? У нас же защита наших гипнотизёров стоит от псионического вмешательства! — Моя, видимо, слабее оказалась и её напрочь снесли… — Так и есть, — сказал Карамазов так, чтобы никто не слышал. — Мне интересно, — пророкотал майор, — можно ли считать это порчей казённого имущества? За этим последовал небольшой диалог рядового и его сопровождающих. — Говорят, хватит трепаться, и приказывают Вам, товарищ майор, собираться на допрос. Майор усмехнулся. — «Приказывают»? Прям так? Поинтересуйся, кто этот конь по званию. — Мне трудно сказать, но это что-то вроде нашего младшего сержанта. — Ну так и передай ему, что яйца курицу не учат. — Он не намерен повторять приказ и не понимает, к чему эта ерунда про яйца и куриц. — Не понимает он… Скажи прямее. Не дорос он мне приказы отдавать. — Ох, перевожу почти дословно: «Не соблаговолит ли его лордство соизволить покинуть сей тесный каземат дабы пройти в допросную камеру?» — Ну, конь, ну даёт, — Турова прервал дружный хохот остальных красноармейцев. — Кажется, он злится. — Пускай злится, — пророкотал Волков, — ему тут больше ничего не остаётся. В прочем, — майор замолчал, будто бы в раздумьях, — в этом мрачном каземате делать всё равно нечего, так что я высочайше соблаговолю соизволить пройти. Когда майор подошёл к двери и её отворили, коник телекинезом протянул ему два комплекта. Киборг сделал вывод, что двуногие существа тут явно существуют, раз уж для них имеются подобные средства. Пара для рук представляла собой натуральные наручники, а именно стальные браслеты, скреплённые цепью, для ног же это были браслеты, объединённые с грузами. Что ж, не то чтобы это как-то помешало Волкову начать массовую бойню, если бы он захотел, но если его пленителям будет так спокойнее, то почему бы им не подыграть?

***

— Товарищ майор? — робко обратился к Волкову Воробушкин, пока пятеро боевитых коньков конвоировали их на допрос. — Да? — Я это… Ну… — Не томи, коли сказать что хочешь. — Я им рассказал. Всё. Вообще всё. — А именно? — Кто мы, откуда. Что у нас за оружие. На кого работаем. Майор задумался. — И правильно сделал. Она им один хрен ничего не даст. А ты мне нужен живым и, желательно, здоровым. — Товарищ майор, что дальше? — Считай, что мы сейчас на разведке. Моя задача — смотреть, твоя — слушать. Общая — ненавязчиво узнать, где наше оружие. И где мой пёс. — Вас понял… Кто бы мог подумать, что ценность этого человека как инструмента возрастёт? — Кстати, ещё кое-что. Они удерживают ещё одного человека. — Что? Кого? Ты его видел? — Не могу знать, никак нет. Мне просто сообщили, что до нас к ним попал ещё один человек и спросили, какое отношение мы имеем к нему. — И что ты ответил? — Ничего. Я даже не понял, о ком речь. — Это повод призадуматься. Выжил кто-то ещё при перемещении, но не был нами замечен? «Или это по наши души?» — пришла в голову киборга безумная догадка.

***

Допросная комната, в которую отвели красноармейцев, оказалась помещением без окон, с единственной дверью, однако имеющая световые колодцы. Из мебели — прочный стол и пара низких и широких табуреток. На одной из них их уже сидел, видимо, следователь. Не дожидаясь приглашения, Волков сел на вторую табуретку напротив, сложив пальцы домиком, сопровождающие же заняли своё место слева и справа от дверей. Последовал короткий обмен репликами между Воробушкиным и допрашивающим, после чего рядовой сказал: — Вас просят назвать своё имя, звание… — Так, для начала. Я буду говорить только в присутствии человека или кого-либо находящегося в звании не ниже майора, — пророкотал Волков. В ответ — раздражённая пародия на рычание от допрашивающего коня. — Я всё сказал, — отозвался майор. Кажется, конь в замешательстве. Что же, Волков в плену, но играть по чужим правилам он не собирался. Но, к чести следователя, видимо, он внял требованиям киборга, ибо один из стоящих в дверях единорогов оставил свой пост, чтобы через некоторое время вернуться в сопровождении… — Армор? Вот так встреча… Означенный единорог с неприязнью, если не с ненавистью, и опаской посмотрел на киборга. — Капитан Гвардии Шайнинг Армор, — представил жеребца Воробушкин. — Вот так-так, — протянул майор. — Гвардии, да ещё и капитан… Коллеги почти. На переведённую речь Волкова единорог удивился и хотел было что-то сказать, да майор не дал. — Вот только капитан майору не ровня. — Товарищ майор. — Да? — Капитан Гвардии у них что-то вроде одновременно и звания, и должности. Это соответствует нашему полковнику и комбригу соответственно. — Вона как… Ладно, принял. Слушаю. — Капитана интересуют Ваши полное имя, звание, занимаемая должность. — Гвардии майор Волков Александр Алексеевич, командир пятьдесят четвёртого отдельного гвардейского десантного дважды Краснознамённого батальона особого назначения имени Николы Теслы. — Что из всего этого есть имя, что звание, что должность? — Он издевается? — Похоже, это перестало быть важным. Спрашивает, из какой мы страны. — Союз Советских Социалистических Республик. — Где она находится? — Эсэсэсэр является крупнейшей державой в мире, и находится на континенте Евразия, планета Земля, Солнечная Система. Дальше мои познания в астрономии закончились. — Он требует говорить по делу, а не выдуманные истории рассказывать. — Тогда пускай пойдёт и проспится, если котелок не варит. — Он раздражён. Обвиняет нас в работе на иностранную разведку. — Сейчас раздражён я, — рыкнул майор. — Ладно меня обвинить, но остальные тут при чём? Они же в саду сидели, да и приказ был быть вежливыми. — Он это к сведению принял, но вопрос с разведкой остался. — На разведку какой страны, Луны? — раздражённо пророкотал Волков. — Подобного рода операции — не наша специализация. — Армор спрашивает, тогда какова ваша, то есть наша, специализация? — Общевойсковой бой, десантно-штурмовые операции, террор за линией фронта, в том числе и рейдовые операции. Список задач, которые могут стоять перед моим батальоном, крайне широк, но убийство важных шишек в него не входит. — В таком случае, зачем Вы убили принцессу? — Подожди, принцессу? Не королеву? — Ну да, принцессу. — Мне тогда, интересно, кто у них тут королева. А убил я её за то, что она, пользуясь переговорами в качестве предлога, заманила меня в ловушку и попыталась взять под ментальный контроль. На сей раз удивляться пришло время Армору. — Капитан интересуется, известно ли Вам, в чём Вы обвиняете принцессу. Я, кстати, Вам верю. — Отрадно слышать. Отвечаю на вопрос капитана. Смотря что он под этим подразумевает. Наши товарищи с ей подобными отродьями рода людского не на жизнь, а насмерть воюют. И мы воевали, пока сюда не попали. Кажется, эта переведённая Воробушкиным реплика не на шутку взбесила Армора. Как оказалось, не его одного, ибо не успел рядовой снова перевести очередной вопрос единорога, как дверь в допросную камеру снова распахнулась. Волков, так как сидел спиной, не видел, что там происходит, но по странному шуму догадался, что это что-то из ряда вон. Лениво бросив взгляд за спину, майор обнаружил стражников в крайне странной позе, своего рядового, выглядящего так, будто его нагрузили парой тонн металлолома, потому он вот-вот упадёт, и тёмно-синюю тулпариху. — СМИРНА! — рявнул майор. Он снова явственно ощутил этот зуд в голове, потому решил: то, что сейчас происходит как минимум с Воробушкиным — результат действия той самой ауры, источником которой была, видимо, эта лошадь. А на рядового подобные вещи теперь действуют в полную силу, пускай он явно сопротивлялся. Значит ни в коем разе нельзя давать слабины ни ему самому, ни рядовому, а стойка «смирно» в понимании майора куда менее унизительна, чем коленопреклонство. Команда своё действие возымела и Воробушкин вытянулся в струнку. Развернувшись на табуретке, киборг снова сложил руки домиком, с вежливым любопытством воззрившись на источник беспокойства. — Товарищ майор, именно эту лошадь я видел во снах. А значит и киборг тоже. Тёмно-синяя тулпариха выглядела не так величественно, как убитая им на днях, но по-своему красивой она тоже была, особенно если рассматривать её через красный светофильтр. Стати чуть менее изящные, более мощные. В координатах «боевая-выездная» эта занимала идеальную середину, когда как та, белая — больше к выездным, наверное. «Орловская рысистая», — внезапно вспомнил Волков характеристику, данную Акылбаевым. Интересно, как бы он описал ту. Отдельного внимания заслуживали грива и глаза. По своей структуре её грива очень напоминала таковую у белой, но при этом была несколько менее «маревообразной» и по цвету напоминало майору небо на востоке в момент заката. Глаза же… Майор никогда не видел, как лошадь плачет, хотя по рассказам Акылбаева знал, что явление имеет место быть, но то, что они у тулпарихи были на мокром месте — факт. Украшали кобылу башмаки, горжет и венец из чернёного серебра с голубым камнем. Тем временем синяя тулпариха воззрилась своими бирюзовыми глазищами с настолько лютой ненавистью, что если бы взглядом можно было бы убить, Волков бы уже помер раз, наверное, в четвёртый за свою жизнь. И на киборга обрушился поток слов, ему не понятных. — Ох… Виноват, часть проспустил. В общем, Вас, товарищ майор, называют клеветником и чудовищем, недостойным ходить по их земле. Это следует из того, что по её словам Вы обвинили её сестру в страшном преступлении. «Подождите, сестру?» — пронеслось в голове Волкова. — О, ещё: она говорит, что всегда знала, что нам нельзя доверять. — Да это мне не следовало никому доверять, и пустить тот городок по ветру. В прочем, ещё не вечер, и вы поплатитесь за своё коварство, юрьевское отродье! А вот после того, как рядовой перевёл данную фразу, ощутимо вздрогнул Армор. Как будто бы он понял, о каком городке идёт речь, что как раз и не удивительно, и испугался что-то потерять. — О, а теперь нам говорят, что Вы могли бы покаяться за своё чудовищное преступление, но Вы лишь подтвердили свою… тут пошли перечисления Ваших грехов… Жестокость, местный аналог бесчеловечности, вероломность… Нет, а грехи где? — попытался съюморить Воробушкин. — Видимо, нет. Наша к-казнь, — голос рядового дрогнул, — на закате. — «Наша»?! — рыкнул Волков. — Ладно я, что вам мои люди сделали? Они не несут никакой ответственности за то, что сделал я! — Она всё сказала. — Вот тварь, — выругался майор, ни к кому не обращаясь. — Армор, какого хрена? — С его слов, сказанное Вами подтверждает мои показания. И принцесса перегнула палку, сначала нас будут судить. — Ну, это уже на что-то адекватное похоже, — пророкотал киборг. — Ещё капитан интересуется, шутили ли Вы, когда говорили про уничтожение того городка? — Я так похож на того, кто шутит? — подумав, майор добавил. — Нонкомбатантам я бы дал возможность уйти. Но любой, попытавшийся оказать сопротивление, был бы убит.

***

— И так, Воробушкин, времени мало, слушай внимательно, — начал тихо диктовать приказ Волков рядовому, пока их конвоировали в казематы. — На их месте я бы нас расселил, потому передай нашим приказ: сегодня суд, возможно казнь. Всё идёт по плану, не бузеть. Прибыть на суд в целости, там ожидать моих распоряжений. Ты меня понял? Это и тебя касается. — Так точно, товарищ майор, — отозвался рядовой. Вид у него был несколько потерянный. — Всё и правда идёт по плану? — Да. «То, что план перестраивается по ходу, тебе знать не обязательно», — подумал Волков. — Получилось узнать, где нашу снарягу хранят? И куда Чица кинули? — Снаряга — в арсеналах, пёс — в отдельной камере. Информация на уровне слухов, не ручаюсь за правдивость. — Ясно, — пророкотал киборг. — В прочем, это ни на что не влияет. Вечером всё решится. — Так точно. Степан задумался. Хоть война — это то, к чему его готовили, до недавнего времени была мысль, что удастся обойтись без крови, мирно. Но зачем принцессе было брать Волкова под контроль? Какая-то хитрая игра? Которая обломалась из-за того, что майор — киборг со всеми вытекающими? Или… Тут рядового поразила страшная догадка. А что если всё это — огромное недоразумение? Что если принцесса попыталась поступить с майором точно так же, как недавно местные поступили с ним? А Волков воспринял это как нападение и ответил, как умеет. Его это не оправдывает, но са-тана, до чего нелепо получилось! Был бы там он… Хотя как знать, не решила ли принцесса поступить точно так же и в присутствии «толмача». И вот тут рядовому пришла в голову ещё одна мысль, из-за которой ему стало страшно. — Товарищ майор! Мне, наверное, уже нельзя доверять. — Обоснуй. — Они как-то смогли снести мою гипнотическую защиту. Они смогли привить мне знание местного языка и вполне могут взять под контроль. — Спокойно, — пророкотал майор. — С чего ты взял, что они её именно убрали? Может, просто обошли? Это было сказано для того, чтобы успокоить рядового, но в глубине души Волков понимал, что это невозможно: как ему было в своё время разъяснено, эта защита есть ряд установок, посредством гипноза внедрённых в подсознание, действующие, если сравнить мозг с ЭВМ, как антивирус, препятствующий внедрению чужеродных программ. А судя по всему, «антивирус» был «удалён». К сожалению, Воробушкин это сам прекрасно понимал, ибо ответил: — Знаете, что я обычно чувствовал от площадного пси-воздействия? Зуд в голове! Знаете, что я почувствовал, когда попал в ауру синей принцессы? Желание склонить колено! Сильное желание! Неприятно. Примерно как обнаружить трещину в корпусе любимой дрели. Нужно срочно как-то залатать, хотя бы временно, чтобы не расползлась. А потом подумать, что делать. — Отставить панику! — рыкнул майор. Потом продолжил тихим, от того более хриплым, спокойным голосом. — Не боись, рядовой, я смогу понять, под контролем ты, или нет. И мы избавим тебя от воздействия, ежели таковое произойдёт. Так что лучше подумай о чём-то более приятном. О банке ВД-40, к примеру. — ВД-40? — удивился рядовой, а майор понял, что его приём удался. — ВД-40, буржуйское средство от ржавчины. Мне как-то Моралес несколько банок подарил, его Карамазов при ТО моих протезов по праздникам использовал. Замечательное средство, так ещё и пахнет довольно приятно. Наши киборги его из-за этого в качестве парфюма используют. Умеют же буржуи! У нас из подобного только нефрас есть, увы. Хотя и он неплох. — Наверное, Вы правы, я не знаю. Я свой велик, помню, керосином обрабатывал. — Велик? — Велосипед. — Вспомнил. У меня же был такой. Жаль, ни один сейчас не выдержит моего веса. Та-ак, — тут Волков, увидел двух стоящих поодаль единорогов в выглядящих богато попонах, с любопытством рассматривающих процессию. — Левой, вперёд, марш! — рявкнул майор, переходя на строевой шаг. Собственная гордость не позволила ему пройти как простому пленному. К удивлению майора, и не только его, подчинился не только Воробушкин, но и конвоиры, которые пытались, при чём не безуспешно, попадать в ритм ходьбе, своеобразно чеканя шаг. Когда процессия промаршировала мимо удивлённых единорогов, Волков скомандовал: — Обычным шагом марш! Дальнейший путь прошёл без приключений.

***

Как и предполагал майор, его отселили в отдельный каземат, в котором не то что койки, даже элементарно кучи соломы не было чтобы полежать. Видимо, приговор уже заранее известен, раз решили не тратиться на уже обречённого арестанта. В прочем, слово «обречённый» к Волкову не относилось: пускай он и окружён псиониками, но даже на них можно найти управу. Какими преимуществами обладает киборг сейчас? Встроенная броня, огромная физическая сила, фактор внезапности, опыт диверсионных операций, на удивление хорошо сохранившийся со времён Второй Мировой. Если действовать по уму, то при данных вводных можно таких дел наворотить… Так что план был на настоящий момент таков: 1)Без помех проникнуть в помещение, где будет происходить суд и при необходимости подкорректировать свой план в зависимости от обстановки. Проще всего это будет сделать как раз когда его туда отконвоируют. 2)Усыпить бдительность врага посредством спокойного поведения. 2.1) Желательно, спровоцировать ошибку врага посредством импровизированной агитационной атаки, благо, материал для оной имелся. 3) Воспользовавшись фактором внезапности и собственной физической силой, освободиться самому и своих бойцов. 4)Посредством экспресс-допроса выведать расположение арсенала, казнь допрашиваемого — опциональна. 5) С боями прорваться к арсеналу, после — вооружиться и контратаковать, а дальше — воля и партизанская война, ужас и террор. Естественно, по ходу наверняка возникнут проблемы, и у Волкова вызывала немалые опасения синяя кобыла. Если она хоть вполовину так сильна, как белая, то дело дрянь. В прочем, рядом будет Карамазов, случись очередное воздействие на разум — поможет прийти в себя. Так что всё, что остаётся сейчас майору это расслабиться за чтением Маяковского, да подготовиться к агит.атаке. Эти лошадки свой выбор сделали, жаль, не в пользу сотрудничества. Что же, значит война. А Волков сделает всё, чтобы они пожалели о своём выборе.

***

Для принцессы Луны эта ночь была особенно тяжёлой. И главной причиной этого стало убийство её сестры. Новость по началу младшую принцессу несколько повеселила. Она решила, что это шутка, пускай и несколько грубоватая. Ну в самом деле, кому в принципе придёт в голову убить не абы кого, а саму принцессу Селестию? Дело даже не в том, что она аликорн, что делает данное мероприятие невероятно трудновыполнимым, даже если она не будет сопротивляться. Просто… Зачем? Селестия пользовалась заслуженной всенародной любовью, да и лидеры других стран её уважали отнюдь не за внушаемый ужас. Иногда Луне казалось, что её старшая сестра была излишне добра к окружающим, в том числе, чего уж тут греха таить, и к ней самой. Однако осознание действительности словно ударило по младшей принцессе словно тяжеленным мешком с мукой. Этого просто не могло быть! Однако нет, изломанное судорогами тело Селестии лежит рядом троном, её чудесная изабелловая шёрстка и крылья были обезображенны сгоревшими шерстью и перьями, на мордочке застыла гримаса боли, в воздухе ощутимо пахло палёным. — Нет! — всхлипнула Луна, до сих пор не веря в происходящее. — Сестра! СЕСТРА!!! — прокричала алицорница, бросаясь к трупу Селестии и обнимая его, тщетно пытаясь нащупать пульс. — Она жива? Её можно спасти? — в какой-то безумной надежде, отказываясь принимать происходящее, спросила аликорница стоящих рядом врачей. Те, находящиеся в подавленном состоянии и с трудом скрывающие слёзы, лишь покачали головой в ответ. Ночь прошла словно в тумане. Луна действовала словно на автомате. За ночь ей и её двору пришлось переделать кучу работы, дабы на сколько возможно разгрузить Дневной Двор и подготовить страну к похоронам. Ей хотелось забиться в угол в тщетной попытке убедить себя, что всё происходящее — лишь кошмар, что Селестия жива. Но вот они, понурые мордочки одних и несколько весёлые других, к её стыду, и среди её гвардии, и запах горелой шерсти витает в воздухе. Но чуть не добило другое. Доблестная стража поймала виновника этого сомнительного «торжества»: Уолкова, одного из «звёздных». Аликорница была на допросе, и слышала всё что он говорит. Какой же мерзкий у него голос, однако. И она бы ничего не поняла, если бы другой звёздный, как его, Во… Вооп… До чего корявое имя. Этот второй переводил, и благодаря ему до Луны дошла вся мерзость исторгнутых Уолковым слов. Селестия много для кого была едва ли не живой святой. В том числе и для самой Луны, хотя казалось бы, по закону власть сестёр была во многих вещах равнозначной. Дело было в тех отношениях, которые сложились между ними после окончания тысячелетней разлуки. Первые слова, произнесённые Селестией после воссоединения, были просьбы о прощении, и тогда они казались дежурными, неискренними. Младшая принцесса всё ещё помнила, как она дичилась первое время после возвращения из ссылки на местном ночном светиле. Как она боялась каждого шороха, как просчитывала каждый свой шаг, боясь сделать что-то неугодное своей сестре, рядом с которой откровенно паниковала, пускай и старалась виду не показывать. Луну пугали неизвестность, она не понимала: зачем старшей сестре прощать ей то, у чего срока давности нет: предательство? А Селестия видела, как Луна замыкалась в себе, и это её печалило. Но не зря говорят, что забота, любовь и время лечат. Не скоро, но старшей сестре удалось сдвинуть дело с мёртвой точки. И пускай раны прошлого ещё не затянулись, но прогресс был очевиден. Луна была благодарна за то, что Селестия буквально спасла её душу, её разум. И потому принцессу ошарашили и смертельно оскорбили слова Уолкова. Да как он посмел? Как посмел этот ничтожный обвинить её родную сестру в таком отвратительном преступлении, как применение магии разума в целях захвата контроля? Полноценно магия разума запрещена не была, она ограниченно и под невероятно жёстким контролем практиковалась, в том числе и в медицинских целях. И конечно, нельзя не упомянуть главное достижение этой школы — телепатия, искусство, позволяющее общаться на расстоянии. Но контроль разума — дисциплина запретная настолько, что в землях грифонов, к примеру, где законы не столь либеральны, за это принято подвергать самой позорной казни: сбрасывать со скалы, надрезав крылья, если таковые имеются. Ибо нет ничего более мерзкого, чем посредством магии заставить кого-то сделать что-то противное ему. И вот в этом Уолков обвинил Селестию. Не иначе как пытаясь уйти от ответственности. Естественно, она сорвалась. Смертной казни ему будет маловато! Прав был, прав был её друг. Уолков и его сообщники действительно подлые, хитрые, жестокие и коварные существа, как и весь их поганый народец! Подуспокоившись, синяя аликорница проследовала в мертвецкую. Там на мраморном столе на боку лежал труп её старшей сестры. Волос гривы и хвоста, лишившись магической подпитки, сейчас аккуратными алыми прядями свисал с края, ибо из-за длины места на столе ему не хватало, отвратительные шрамы увивали её тело некогда горелыми линиями, но Селестия теперь кажется умиротворённой. Будто бы она просто спит и вот-вот проснётся, спросив: «Уже утро?» Несколько прозрачных капель упали на изабелловую шёрстку. — На кого ты оставила страну? На кого оставила ты меня, сестра? Как же я теперь… Одна?