27 pairs of sneakers

      

Феликс никогда не был большим поклонником аэропортов. Не то чтобы он сильно много куда-то летал, чтобы действительно возненавидеть толпы людей, снующих туда-сюда с чемоданами, вакханалию из голосов разной степени истеричности и эти огромные пространства, где заблудиться – дело пяти минут, даже если ты идешь четко по указателям. Просто каждый из трех раз, когда Феликсу довелось пребывать в этом месте, оборачивался ебучей катастрофой. Первое посещение стойко ассоциировалось со слезами матери и сестер, которые на словах после двухнедельного скандала все же приняли его желание переехать, но на деле совсем не хотели отпускать Феликса на историческую родину, заставляя его чувствовать себя последним ублюдком в своем желании сбежать куда подальше. Вторым стал, собственно, прилет в Инчхон, когда Феликс, знавший корейский на тот момент на уровне исключительно замедленно разговорном, потратил больше двух часов, чтобы просто купить билет и найти чертов выход к месту посадки на поезд-экспресс до Сеула, хватанул три истерики, десять раз возненавидел себя за решение уехать из дома в другую страну и почти даже купил обратный билет, отменив операцию лишь на моменте оплаты. Третий раз состоялся чуть больше месяца назад, и за него было особенно стыдно. Родители Хёнджина под конец первого семестра третьего курса в ультимативной форме заявили, что сыночке пора браться за голову и начать постигать основы семейного бизнеса, дабы по окончании учебы сразу вступить в должность. А потому лето он должен провести с ними в Америке, изображая мамин хвостик, заводя нужные знакомства и вникая во внутреннее устройство фирмы. Хёнджин подохуел, сказал, что опыта он прекрасно набирается и, работая под дедушкиным началом, в Корее, а вообще в рот он ебал это наследование бизнеса, он так-то еще не определился, чем хочет заниматься по жизни. Скандал длился неделю. Единственными моментами, когда Хёнджин не орался с матерью по телефону, было время экзаменов, и когда эстафету у него перенимала бабуля. Феликс, следуя примеру дедушки Хёнджина, который не первый год в этом дерьме, в разборки не лез, даже мнение свое никак не высказывал, только принимал выдохшегося и сорвавшего голос Хёнджина в свои объятия каждый раз, как выпадала для этого возможность. Сдаться Хёнджину с бабулей все-таки пришлось, когда мать заявила, что если Хёнджин не прилетит в Америку сейчас и добровольно, то она явится в Сеул лично и утащит сына силой и уже окончательно, раз уж ее план по наставлению на путь традиционных ценностей с треском провалился. В последнее, конечно, слабо верилось: Хёнджин был далеко не из тех, кто безропотно примет неугодную судьбу, да и финансово обеспечивался совсем не родителями, и даже если бы мать отобрала у него документы, решив, что таким образом сможет удержать, он скорее бы прошел все сто кругов бюрократического ада и сделал новые, чем смирился. Но видеть эту женщину в своем доме оба не желали категорически, потому Хёнджин скрепя сердце согласился приехать. Феликс с дедушкой продолжали делать вид, что они Швейцария. В аэропорт злющего на весь свет Хёнджина Феликс провожал в одиночестве – у Минхо и Чана в тот день стояли последние экзамены, Джисон проспал, Йеджи и Юна, закрывшие сессию раньше них всех, уже неделю как чиллили на пляже в Пусане, а дедушку подкосило давление, и бабуле пришлось остаться вместе с ним. И, наверное, будь с ними еще хоть кто-нибудь, прощание далось бы Феликсу гораздо легче. Но они были только вдвоем, и Феликс начал рыдать, стоило им припарковать все тот же простенький Hyundai на стоянке у аэропорта. Они с Хёнджином никогда не были той парой, что буквально зависит друг от друга и не может провести порознь и минуты, и расстояние их вроде не пугало, и уверены они в своих отношениях были на двести процентов, а все равно эта вынужденная разлука на практически полтора месяца ощущалась так, будто Феликсу на живую вскрывали грудину, чтобы достать и располовинить спрятанное в ней сердце. По тому, как отчаянно сжимал его в своих руках Хёнджин, было понятно, что сам он чувствует себя едва ли лучше. – Пиздец, – констатировал Джисон, когда спустя несколько часов Феликс вернулся в общагу, все еще размазывая сопли по лицу, и пошел расчехлять заначку с соджу. – Пиздец, – подтвердил Феликс, глядя следующим утром в зеркало на свою опухшую рожу. – Пиздец, – вздыхал Хёнджин, устало улыбаясь в экран телефона, демонстрировавшего ему по фейстайму все еще опухшее, но такое любимое лицо Феликса, и очень старался игнорировать недовольные крики матери на фоне. Сейчас Феликс стоит в аэропорту в четвертый раз, теперь уже чтобы встретить возвращающегося из Штатов Хёнджина, и в этот раз он осознанно отказывается от какого-либо сопровождения, потому что, блять, не представляет даже, что может вывезти. Запоздало отписавшись Джисону о благополучном прибытии и сверившись с онлайн-табло, Феликс, проклиная пробки, следует к нужному выходу. Самолет уже двадцать минут как приземлился, у Феликса все еще нулевые навыки ориентирования на подобной местности, а они с Хёнджином даже конкретно не обговорили, где встречаются. Остается уповать на свои зоркие глаза, которые мониторят пространство на предмет непомерно дорогой спортивной обуви – со своим ростом метр с кепкой в прыжке Феликс даже не собирается пытаться высмотреть в толпе Хёнджина по лицу. И на телефон. Точно, двадцать первый век же. – Я на паспортном контроле еще, – слышится усталый голос Хёнджина даже раньше, чем успевает раздаться первый гудок соединения. – Окей. Я у колонны слева от третьего выхода. – Нормально добрался? – Что ж вы все заладили-то, – закатывает глаза Феликс. Он, конечно, получил права только полгода назад и с третьей попытки, но не настолько безнадежен. Он не Джисон, который норовит врезаться в первое же встречное дерево каждый раз, стоит Хёнджину по дурости пустить его за руль своей машины. – Да, нормально. – Не ворчи, я знаю, какой трафик на дороге в это время. – Я не ворчу, а негодую, – поправляет Феликс. – Как долетел? Раз уж мы тут любезностями решили обменяться. – Это пиздец! Нахрен эту вашу финансовую осознанность, больше эконом-классом я ни в жизнь не полечу, – Хёнджин, дождавшийся возможности пожаловаться, звучит уже гораздо более оживленно. – У меня жопа приняла форму сидения в самолете. Ты ведь будешь любить меня с жопой в форме сидения самолета? – Чан с понедельника планирует начать тренировки, так что она быстро вернется в свой первоначальный вид. – Феликс. Ты не ответил на вопрос. Ты будешь любить меня с жопой в форме сидения самолета? – Твоя очередь там еще не подошла? – откровенно издевается Феликс. – Передо мной три человека. Но, если ты не ответишь, я готов ее пропустить. – То есть, услышать ответ ты хочешь больше, чем увидеть меня? – Феликс слишком хорошо представляет, как Хёнджин захлебывается воздухом от возмущения. – Да я пятнадцать часов провел в аду, лишь бы быстрей увидеть тебя! – Так не оттягивай момент, – бросает Феликс и отключается, мерзко хихикая в кулак. Спустя энное количество времени – он принципиально не смотрит на часы, и без того каждая минута в ожидании возможности увидеть Хёнджина не в качестве пикселей на экране растягивается до бесконечности - в толпе появляются LV Tie-Dye Dunk Monogram от The Shoe Surgeon. Когда Феликс ехал в аэропорт, в его голове было два варианта предположительного развития событий: первый – при виде Хёнджина он позорно разрыдается, второй – он не сдержится и засосет его прямо посреди зала. Катастрофа принимает несколько иной облик. – Ах ты ж ебучая мажористая задница! – не сдерживаясь, вскрикивает Феликс. На него тут же оборачивается каждый человек в радиусе ближайших десяти метров, чтобы окинуть укоризненным взглядом. И пока Феликс рассыпается в поклонах и извинениях, вышеупомянутая мажористая задница – в форме сидения самолета, ага - весьма бодро для человека, страдающего после пятнадцатичасового перелета, что еще и тащит за собой два внушительных размеров чемодана, подскакивает и непринужденно клюет его в щеку. – Тебе я, кстати, серые привез. – Ты въебал тринадцать штук баксов нам на парные кроссовки? – Ну да, - Хёнджин жмет плечами. – Да ладно тебе, я ж не связался с Чамброне, чтобы заказать у него индивидуальный дизайн. – Ты, блять, пытался, – понимает Феликс. – Я охренеть как пытался! – возмущенно взмахивает руками Хёнджин. И о какой финансовой осознанности вообще может говорить этот человек? – Скажи, вот нахуя иметь богатую семью с херовой тучей связей, если они тебе в жизни никак не помогают? – в конце он так обиженно дует губы, что Феликс с пиздец каким трудом удерживает себя от того, чтобы коснуться их своими. – Ага, и именно из-за богатой семьи с херовой тучей связей, которые тебе в жизни никак не помогают, ты прилетаешь из Америки с двумя чемоданами, один из которых, дай угадаю, полностью заполнен кроссовками. – Это моя компенсация за убитые нервы. И там всего три новых пары! Ну и одни твои. Кстати, о твоих, – Хёнджин, прищурившись, осматривает зал и, заприметив искомое, перехватывает оба чемодана в одну руку, чтобы сжать ладонь Феликса в другой и все еще чересчур, блять, бодро потащить его к освободившемуся на стульях месту. Феликс даже не пытается задавать вопросы и лишь закатывает глаза, когда Хёнджин усаживает его на стул, с громким хлопком крышки о пол раскрывает один из чемоданов и достает оттуда любовно упакованную в пленку коробку с брендовым логотипом. Когда же Хёнджин, присев на корточки, берется расшнуровывать его многострадальные Конверсы, благополучно возвращенные владельцу после памятной пьянки у Со Чанбина, Феликс густо краснеет. – Почему ты до сих пор их не выкинул? – кривится Хёнджин и совершенно беспалевно косится в сторону стоящей рядом мусорки, за что тут же получает пинок под коленку. – Даже не думай! Они дороги мне как память. В этих Конверсах три года назад Феликс улетел из Австралии, делая первый по-настоящему взрослый шаг в своей жизни. В них он спотыкался и падал, набивая синяки на коленках, и в них же поднимался и продолжал идти дальше, несмотря на трудности. Благодаря их так своевременно развязавшимся шнуркам он встретил Хёнджина. Это делало старые потрепанные Конверсы, выцветшие, с так и норовящей отклеиться подошвой, дороже любой лимитированной пары какого угодно именитого бренда. Так, конечно, Феликс думает ровно до того момента, как на ногах оказываются серые LV Tie-Dye Dunk Monogramот The Shoe Surgeon. – Пиздец, – выдыхает он, переводя охуевше восторженный взгляд с кроссовок на светящееся довольством лицо Хёнджина. – Моя почка, наверное, стоит дешевле. – Кстати, нет. Твоя почка по стоимости скорее будет ближе к NikeZoomLeBron 6 ‘Stewie’ Sample. – Хочу ли я знать, откуда у тебя такие познания о расценках на почки? – Минхо гуглил, – невинно жмет плечами Хёнджин, а потом неожиданно резко подается вперед, сгребая Феликса в объятия и утыкаясь носом в его шею. – Господи, наконец-то я дома. Я так скучал по тебе, ты не представляешь. Феликс представляет. И, возможно, он все-таки разрыдается. В машине они оказываются только спустя еще полчаса, после того как Феликс приводит в какое-то подобие порядка свое опухшее лицо, а Хёнджин успевает сотню раз подколоть его за такую сентиментальность, будто у самого в уголках глаз не поблескивают предательски капли не сорвавшихся слезинок. Кое-как упихав чемоданы в багажник, Хёнджин по негласной договоренности занимает пассажирское место, возвращаясь к драматичным стенаниям о том, как же у него затекло все во время полета. Феликс это нытье начисто игнорирует, спокойно усаживается на водительское кресло, пристегивает ремень безопасности, вставляет ключ в замок зажигания, расслаблено кладет руки на руль и уже готовится трогаться с места, как жопа учуивает подставу – Хёнджин подозрительно резко смолкает. Феликс опасливо переводит на него взгляд, замечает уж больно знакомо расширившиеся зрачки, а потом рот этой ебучей мажористой задницы выдает: – Как насчет приветственного минета? Только при виде традиционной наглой ухмылочки до Феликса, кажется, прям вот окончательно доходит, что Хёнджин вернулся, эти пять недель и четыре дня мучительной разлуки подошли к концу, их разделяют теперь не шесть с половиной тысяч миль, а всего лишь подлокотник и коробка передач все того же довольно простенького Hyundai. И чтобы не растечься влюбленной воющей лужей – хватит с него на сегодня и позора в виде истерики посреди аэропорта – по сиденью в направлении чужого члена, по которому скучалось как-то отдельно и удивительно сильно, Феликс выпаливает: – Как насчет коленом по ебалу? – Ауч. – Ты пятнадцать часов провел в самолете, и я не притронусь к твоему члену, пока ты не примешь душ, – даже если очень сильно хочется. – А кто говорит о том, что минет будешь делать ты? – невинно хлопая ресницами, уточняет Хёнджин. – Ты так сексуально смотришься за рулем моей машины, - все с тем же ангельским лицом и порочной улыбкой он укладывает ладонь на колено Феликса и медленно, с нажимом ведет ей вверх. – Имей совесть, мы на стоянке аэропорта, – огрызается Феликс, хотя попыток скинуть чужую руку не предпринимает. – Не вижу проблемы. – Ты невыносим. – Да, – довольно отзывается Хёнджин и, напоследок сжав бедро в уже прям опасной близости от чужого паха, наклоняется, чтобы оставить на губах Феликса короткий поцелуй. – И ты меня таким любишь. Да, Феликс любит. Даже с жопой в форме сидения самолета.