Незапланированно

      Чимин трясущейся рукой подносит тест на беременность, думая, что так не бывает.       Чёткий жирный плюс, точно крест, возведённый над захороненными планами на будущее, издевательски поглядывает с пластмассового индикатора. Юнги убьёт истинного за скудоумие и несерьёзность; это ведь Пак отказывается трахаться с резинкой, потому что «течка ещё не пришла» и «через восемь месяцев после родов забеременеть почти нереально». Очевидно, матка Чимина так не считает, раз спокойно принимает в себя семя любимого и формирует там очередной комочек счастья.       Пак только переучивается на айти-тестировщика, еле-как умудряясь лавировать между делами по дому, неугомонным Сынмином и подработкой. Они с Мином копят на первый взнос за ипотеку, на новую машину, на садик для любознательного омежки; у них денег едва хватает на все сферы жизни, ещё одного ребёнка они просто не потянут.       Тем не менее, Чимин осознаёт, что если он действительно беременный, то ни о каком аборте не может быть и речи. В памяти Пака ещё живо, какого это — ощущать растущую кроху, радоваться её первым шевелениям. Наглаживать стремительно увеличивающийся живот, представляя сладкого малютку с пухленькими пальчиками и кошачьим разрезом глаз Юнги.       — Господи, Минни, ты молчишь уже добрых пять минут, — из динамика доносится взволнованный возглас Тэхёна, вынуждая задумчивого омегу выронить тест и разразиться в перебивчивых ругательствах, — судя по погрому, ты снова в положении.       — Пиздец, — обессиленно изрекает Чимин, подбирая пластиковую палочку со слива и пряча ту в карман миновской толстовки, — Тэ, я не понимаю, каким образом так получилось. У меня же не было течки…       — Моя первая течка после родов прошла незаметно. Никакой тяги к сексу, только острая жажда к гнезду и шоколаду. Если бы не Чонгук и его задротство по омежьим книгам, я бы и дальше купался в неведении. — Что-то нестерпимо шуршит на другом конце провода, а после слышатся два глухих хлопка — детская присыпка, её Чимин ни с чем не спутает. — Ты в последнее время фордов из одеял не строил? Не хотел спрятаться там с ребёнком? Омеги… Хён-ни, детка, не ворочайся. Папе нужно сменить тебе подгузник.       Чимин подвисает, пока Тэхён вовсю воюет с гиперактивным мини-Чонгуком. Малыш, судя по звукам, выёживается похлеще своего пижона-отца. Ох, уж эта голубая кровь — Хёнджин растёт настоящим королём драмы. Неописуемым красавцем, поскольку генетика на его стороне; да и сложно быть несимпатичным, когда твой отец — вылитый айдол, а у папы стопроцентное попадание в корейские бьюти-стандарты.       Дрожащая ладошка находит путь к по-прежнему мягкому животу, и Пак отчётливо улавливает зародившуюся связь между ним и новым членом семьи. Если Чимин не ошибается, то срок около месяца.       Тот дождливый четверг омега помнит слишком отчётливо: Чимин прячется от суровой непогоды в постели, прижимая малютку Сынмина к сердцу и едва ли не скуля от беспомощности. Юнги жутко пугается, когда по приходе обнаруживает зашуганного истинного вместе с сыном, замотанных в одеяло. Альфа без колебаний принимается комфортить омег — хнычущего малютку убаюкивает колыбельной, а жениха любовно берёт в душе, заглушая раскаты грома капельной дробью, размашистыми шлепками и стонами.       Мин в тот вечер вяжет омегу около четырёх раз, отмечая, насколько сильно вырабатывается смазка. Вот только хорошо выебанный Пак пропускает сказанное мимо ушей. Напрочь забывает, что столь фееричное удовольствие достигается исключительно при течке.       — Так на чём это я остановился?       — Тэ… Что мне делать? — Чимин нажимает на дверную ручку, выходя в залитый солнцем коридор, и бросает взгляд на неподалёку стоящую колыбельку. Омежка в ней блаженно посапывает, разнося по телу родителя сладкий трепет. Нет, Пак никак не сможет отказаться от второго малыша, но… как отреагирует на его решение альфа?       — Во-первых, не волноваться. Во-вторых, рассказать всё Юнги, — рассудительно вещает Тэхён, — в-третьих, даже намёком не сообщать об этом Чонгуку, иначе мы с тобой снова будем пузатыми друганами. Гук уже недели три заливает, что хочет второго ребёнка и, желательно, близнецов. Если узнает, что у вас пополнение, то я без узла больше ни одну течку не проведу.       — Зато мне будет не так страшно. Снова сможем делиться рецептами идиотских хотелок, ы-ы, — нервно посмеивается Чимин, проходя в спальню, и присаживается на мягкую кровать. Под его телом матрас неприятно проминается и Пак вспоминает, как Юнги совсем недавно ругался на вещицу, грозясь заменить ту на более качественную. Вот только откуда теперь взять средства ещё и на это?       Чимин издаёт тяжелый вздох, пятернёй зарываясь в спутанные на концах волосы. Следующие месяцы им придётся несладко, придётся ужиматься в деньгах; омега вновь задумывается о радикальности своего выбора. Будет ли неродившаяся кроха счастлива в семье, где понадобится донашивать вещи за старшим братом? Где отец выглядит обессиленным, запаханным и уставшим, ненавидя истинного за то, во что он превратил их жизнь?       Паку становится страшно, что Юнги поймёт со временем, какой же Чимин и дети — балласт. А вдруг от стресса Мин начнёт пить, попробует изменить с легкодоступным омегой и через пару лет укатит с ним в закат? Разве их дети заслуживают чувствовать себя ненужными? Разве маленький Сынмин, избалованный отцовской любовью, заслуживает быть брошенным только потому, что у его похотливого папаши не те ощущения?       — Чимин, всё будет хорошо, — твердо заявляет Тэхён, шоркая язычком заклёпки, — уверен, ты уже накрутил себя почём зря, но отпусти все эти нелепые мысли. Юнги любит тебя и Сынмина больше жизни. И нового малыша он обязательно полюбит. Они с Чонгуком одного поля альфы в этом плане, оба мечтают о большой семье.       — Но для большой семьи нужны большие вложения. У Юнги нет богатых родителей, как у Чонгука. У него есть только безмозглый истинный, — обреченно подытоживает Чимин, опуская глаза на слегка схуднувшие бёдра. — Раскопки подходят к концу, договор аренды тоже. Непонятно, куда дальше перебросят Юнги, будет ли это вообще вблизи «цивилизации». Наверное, лучше мне с малышами вернуться в Пусан…       — Ну-ка, отставить панику, — командным тоном верещит Тэхён, — ещё ничего не произошло, а ты уже в Пусан собрался. В крайнем случае, мы с Чонгуком забираем тебя к себе — Сынмин, малютка и Хёнджин будут расти бок-о-бок. Места дома много, свободных комнат предостаточно. Тем более, после смерти дедушки я постоянно чувствую себя таким одиноким… — Чон ненадолго затихает, пытаясь совладать с эмоциями и не перетянуть диалог в сторону невосполнимой утраты. — Так что фиг тебе, а не Пусан. Если Юнги попробует заикнуться об аборте, то ты звонишь мне. Я прилетаю, лично раздаю звездюли Индиане Джонсу и забираю тебя к лучшей жизни. Идёт?       Чимин хихикает сквозь проступившие слёзы, в попытке унять истерику.       — Ты не представляешь, как я люблю тебя, Тэ.       — Это взаимно, — ехидничает Чон, шурша подозрительными пакетами на фоне. Он смягчается, отбрасывая показушную храбрость. — А теперь успокаивайся. Мне всё-таки нужен здоровый альфа-крестничек и психически стабильный лучший друг.

***

      Чимин последние полторы недели напоминает приведение — тихое, безрадостное, постоянно устающее и носом едва ли не клюющее в ужин. Хотя Пак практически ничего не ест по вечерам, разве что маленькую пиалу риса; он обосновывает это тем, что в течение дня кушает предостаточно. И, вообще, ему пора возвращаться к первоначальной фигуре. Вот только стремительно сходящие щёки, темные круги под глазами до ужаса настораживают, а несвойственная покладистость раздражает.       Юнги мысленно отрабатывает реплики, которые собирается выдать жениху, попутно загружая стиральную машину. Ему несложно укомплектовать бельё одного оттенка в барабан — а для Пака это лишний минус в и без того бесконечном списке дел.       Юнги выворачивает рукава тёмно-синей толстовки, забрасывая бежевый носок обратно к грязному белью. На всякий случай проверяет карманы. Левый порядочно пустует, а вот в правом прощупывается нечто смутно напоминающее авторучку. Альфа, отнюдь, не фанат чернильных принтов, поэтому стремительно выуживает вещицу на свет. Лицом к лицу сталкивается с продолговатым…       Тестом на беременность.       От невероятности находки мысли в голове улетучиваются, а толстовка выпадает из рук. Юнги смотрит на проявленный плюсик на пластиковом индикаторе как на древний артефакт — и правда, древний, у них с Чимином почти год как ребёнок. Тогда какого чёрта эта окаменелость делает в покупке трёхмесячной давности?       Если только не…       — Чимин! — прикрикивает Мин, забывая про незагруженную машинку, образовавшийся беспорядок в сымпровизированной прачечной, и пулей вылетает в гостиную.       Где часто зевающий Пак пытается составить отчёт по затестированному приложению.       Юнги не то чтобы зол, расстроен или подавлен, просто ему невероятно от одного осознания, что ситуация повторяется — Чимин вновь молчит о своих опасениях, вновь переживает все эмоции глубоко внутри, даже не задумываясь посвятить в них жениха. А ещё омега вновь выстраивает барьеры, не смотря на то, что они — семья, и миллион раз доказывают неоспоримые чувства друг к другу. Неужели, именно из-за ребёнка Пак ходит тенью собственной тени?       — Что-то случилось?       Чимин откладывает ноутбук, внимательно разглядывая зажатую меж альфьих пальцев пластинку. Нутро холодеет, стоит омеге осознать, что за голубо-белая палочка отблескивает при кипенном свете. Пак вжимается в краешек дивана — настолько, насколько позволяет комплекция — и отчаянно мечтает переместиться в комнату сына, где царит тотальная безопасность.       — Ты беременный?       ... срывается с уст Юнги слишком легко, словно альфа интересуется прошедшим днём или негодует, почему кто-то взял кисть без разрешения. По Чимину же вопрос бьёт обухом, вынуждая воздухом поперхнуться и в защитном рефлексе сложить ладони на животе. Пак в этом сезоне нещадно проебывается; сначала залетает, затем оставляет единственную улику своего положения на видном месте. Чимин до последнего надеется, что крошка Сынмин разразится слезами, но тот, предательски, сталкивает мягкие кубики ручонками. Улыбается.       — Я м-могу объяснить, — слова даются особенно тяжело. Омега сглатывает волнение, мечтая хоть на секунду разобрать неприступное выражение лица альфы. Он раздражён? Разочарован? Напуган? Одной ногой с чемоданом за порогом? — Пожалуйста, перед тем как решить что-либо, внимательно выслушай. Я знаю, что облажался, и знаю, что следовало сказать сразу, но мне нужно было кое-что доделать. Чтобы потом представить тебе план с альтернативой.       — Что, прости?       — П-план с а-альтернативой, — запинается Чимин, приподнимаясь на ватных ногах и нечаянно вбирая сгустившийся феромон. Агрессивные нотки в родном аромате не на шутку тревожат, пока сущность внутри интенсивней поддаётся отчаянию. — Я знаю, что мы не в лучшем положении сейчас, что у нас нет средств на второго ребёнка, но я в-всё продумал.       Пак жадно дышит, готовясь выпалить задуманное без утайки. Ему до одури необходимо, чтобы Мин поверил в него. В них. В то, что вместе они смогут справиться с чем бы то ни было.       — Я связался с ещё двумя компаниями, дабы взять дополнительные подработки. Таким образом, у нас будет хватать денег. Постоянные затраты, по типу дома или наших накоплений, будем делить поровну. Т-ты возьмёшь на себя денежное обеспечение Сынмина, я же беру на себя второго ребёнка. Мы даже можем поделить оплату еды, чтобы мои беременные хотелки обеспечивал я сам. Не переживай, с появлением малыша тебе не нужно будет работать сильнее. Раз уж это мой прокол, то и всю ответственность я беру на себя.       Юнги нелепо хлопает глазами, с каждой секундой становясь пунцовым от расходящегося по венам возмущения. Звучащее признание наносит колотую рану, оно сюрреалистичное и до безобразия нелепое. Мин сводит брови к переносице, его руки экспрессивно жестикулируют вместе с сорвавшимся с уст негодованием...       — ...Чимин, какого Дьявола?       Юнги забывается. Мрак затуманивает рассудок, сердце нестерпимо ёкает в груди — неужели, после всех испытаний, через которые они проходят, Пак решает, будто Мину важна ненагруженность? Не здоровье Чимина, не переживания за то, как омега будет маневрировать между двумя малышами, и даже не вина за вечные разъезды, а собственная прикрытая задница?       — Юнги, пожалуйста. Я знаю, что аборт — это выход, но у этого ребёнка уже бьётся сердце и... Я его чувствую. — Голос Пака дрожит. Плечи Пака дрожат. Пак сам неистово дрожит, пытаясь скрыть накатывающую лавину страха. — И я уже его люблю, ровно как и Сынмина. И я знаю, что ты его тоже полюбишь, даже если сейчас пупс-номер-два кажется чем-то отвратительным... — Чимин несдержанно всхлипывает, совершенно не замечая, как подкрадываются слёзы. Отвратительным, ненужным, ошибкой; Паку стыдно перед крохой за то, что ядовитые мысли применяются по отношению к нему. — Наша жизнь в корне изменится, но кое-что останется прежним. Я могу экономить на продуктах, у меня всю неделю это прекрасно получалось. Теперь у нас есть дополнительные сорок тысяч вон...       Юнги кажется, что его предают. Что его истинный, его единственный, настолько не доверяет альфе, настолько боится заикнуться о «проблеме», что выбирает голод. От Чимина же напрямую зависят трое — малютка Сынмин, спрятавшаяся под сердцем кроха и до неприличия исхудавший он сам. В какой момент Мин лишился статуса любимого, переквалифицировавшись в тирана, не считающегося с чужим мнением и подминающего под себя окружающих?       — Ты хоть понимаешь, что это бред? — Юнги с переменным успехом унимает разбушевавшиеся феромоны, поскольку даже сидящий поодаль Сынмин притихает и напуганными очами-бусинками следит за взаимодействием родителей. — Как ты мог подумать, что я соглашусь на это?       — Н-но неужели ты ничего не чувствуешь к нему, это ведь и твой ребёнок тоже-       — Я не имею в виду ребёнка, — перебивает Мин, не намереваясь выслушивать откровенную ахинею.       Ему хочется сгрести истинного в охапку, бережно прижать к груди и тысячу раз заверить, что всё у них будет в порядке. Что хоть и незапланированно, но Юнги безумно счастлив стать отцом дважды.       В то же время альфа слишком оскорблён поведением пары, слишком задет его недоверием. Поэтому он наступает на горло своим желаниям, держась на расстоянии. Кое-как усмиряет проламывающую рёбра сущность, перекрещивая руки на груди.       — Я имею в виду твой план. Твои действия. Как ты мог подумать, что я позволю тебе взвалить всё на свои плечи? Как ты мог подумать, что я решу, будто второй щеночек — это не наша общая ответственность? С чего ты решил, что эти дурацкие сорок тысяч стоят вашего благополучия и твоих блестящих глаз? Чимин, я хоть раз упрекнул тебя в излишних тратах? Или запрещал что-то покупать? У нас нормальное финансовое положение. Соглашусь, не идеальное для второго ребёнка, но мы не настолько бедны, чтобы есть одну корку хлеба в день. У нас приличные сбережения, инвестиции, чёрт возьми, даже есть валютные запасы. С чего ты решил, что я поведу себя как последняя мразь? Позволю своей семье голодать, боясь лишний раз оторвать задницу от дивана? Ты настолько... Настолько в меня не веришь?       У Пака сердце в пятки ухает от болезненного признания, от слов точечно поражающих цель. От черного бархата в глазах, наполненного глубоким разочарованием. От того, что Юнги не рвётся унять беспокойно бьющееся сердце омеги или, как обычно, утешить широкими объятиями с поцелуями. Они оба понимают, почему Чимин такой, какой он есть, и почему новость вырывает у него землю из-под ног, однако это не оправдание. Не карт-бланш; кажется, между истинными всего считанные сантиметры, но, по ощущениям, они будто находятся на разных полюсах.       — Сладкий, ну ты чего. — Пак спасительно срывается с места, стоит ему заслышать первые подвывания Сынмина, среагировавшего на грузную смесь горечи в родительских ароматах. Чимин заботливо берёт крошку на руки, прижимая со всей отцовской любовью, и принимается методично укачивать. Губами целует тёмную россыпь волос, ладонью нежно оглаживает темечко. — Тише, моё солнышко, всё хорошо. Ты в безопасности.       Юнги мысленно чертыхается, осознавая, что его разгорячённость и усилившиеся феромоны доводят ребёнка до слёз. У альфы слов не хватит описать, сколько нежности и вины просачивается вовнутрь; хочется приласкать их втроём, почувствовать, как маленькие ручки Сынмина оборачиваются вокруг шеи, а вечномёрзнущий нос Чимина клюёт в щёку. Семья. Семья. Семья. Скандируют непоседливые инстинкты, однако Мина до сих пор потряхивает после паковского монолога о самодостаточности. Юнги вынимает ключи из пиалы, встречаясь с Чимином, объятым страхом конца.       — Я немного проедусь по городу, чтобы успокоиться, а потом мы поговорим, хорошо? — объясняется Мин, дабы его сверхчувствительный омега не успел надумать ничего лишнего.       Вот только когда входная дверь захлопывается, Паку нестерпимо хочется собрать вещи и сбежать в Пусан.

***

      Малютка Сынмин вполголоса посапывает в колыбельке, пока Чимин, закутанный в вязанный кардиган, отдыхает. Омега прячется в глубоком кресле, с поджатыми ногами, с руками, греющимися о кожу живота. Закатные лучи мягко ускользают из детской, в последней попытке цепляясь за цветочный горшок на подоконнике; Паку нравится, что в Тэгу дни становятся длиннее и солнечнее. Вот бы и на душе разыгралось лето.       — Чимин-а, — тихо раздаётся по радио-няне, вынуждая вздрогнуть; так и до сердечного приступа недалеко. Омега смышлёно подхватывает устройство, направляясь на выход и заодно проверяя по-прежнему сладко спящего сына. — Чимин-а, — и снова тот тембр, от которого у Пака подснежники в душевной наледи распускаются, — я знаю, что ты в детской, но... Спустись, пожалуйста. Это важно.       Чимин ловко меняет настройки приёмника, оставляя вещицу на пеленальном столике, и старается бесшумно выбраться на лестницу. Пальцы дрожат от приближающегося выяснения отношений. Пак их заламывает, не зная, как утаить разыгравшуюся нервозность. Страшно, что спустя несколько минут они преодолеют точку невозврата.       Кухня встречает Чимина сногсшибательным ароматом жареной курочки, выпечки и заваренного чая, сорта «сенча». От изобилия выставленной еды у омеги аппетит разыгрывается, а живот нестерпимо урчит. Впрочем, Пак не уверен, что хоть какое-то из манящих блюд предназначено для него, поэтому смело отворачивается. Натыкается на альфу, плотно укомплектовывающего холодильник.       — Ты ограбил продуктовый магазин? — изумляется Чимин, порываясь помочь Юнги, однако тот виртуозно открещивается.       — Просто теперь я буду главным по продуктам, — ответственно заявляет Мин, бросая на жениха строгий взор. Альфа улыбается краешком губ, надеясь сгладить ситуацию. — Садись за стол, иначе курица остынет.       И Чимин повинуется, по инерции нелепо взбирается на стул. Тянется к контейнеру с аппетитным блюдом, к металлическим палочкам, лежащим подле панчхана. Юнги закрывает дверцу холодильника и споласкивает ладони под проточной водой, а когда возвращается к столу, то ошеломлённо застывает. Потому что у Пака слёзы в уголках скапливаются, а сам омега жадно пережевывает кусок птицы, точно никогда в жизни ничего лучше не пробовал.       — Это очень вкусно, — проглатывая, проговаривает Чимин, пугаясь возросшей эмоциональности и чувствительности (кажется, Пак забывает, насколько сильно подскакивают гормоны во время беременности). Он мечтал об этом полторы недели: о заполненном желудке и о том, чтобы своровать хотя бы маленький кусочек из аппетитных мясных порций Юнги.       — Ты только ешь помедленнее, — заботливо проговаривает Мин, устраиваясь на стуле рядом и бесстрашно укладывая ладошку на омежий живот. Его большой палец невесомо вычерчивает дорожку от пупка. — Ешь и слушай. А в конце моего повествования вас с малышом ждёт вознаграждение в виде аппетитных круассанов.       — Юнги, это... Довольно много.       — Для одного да, но теперь-то вас двое. — Мин губами проходится по зардевшей щеке жениха, оказываясь практически вплотную.       От невероятной близости, запаха без удушающих ноток, у омеги палочки из рук выпадают, а сам Чимин без разрешения льнёт к родному телу. Слизывает остатки сладкого соуса, ладошки скрещивает за сильными лопатками альфы. Ощущает, как перекатываются бугорки мышц. Юнги сильнее зарывается под кофту истинного, прохладными прикосновениями остужает горячую кожу и счастливо порыкивает. Моё. Это его омега, — с его щенком — уязвимо прижимающийся в поиске всеобъемлющей любви; Мин несдержанно сминает аппетитные бока, кончиком носа блуждая вдоль прядей с отросшими корнями.       В итоге, Чимин даже не осознает, в какой момент оказывается на чужих коленях. Он губами тычется в челюстную кость, как пёс, жадно ищущий внимания.       — Прости за то, что не сказал раньше. Прости за весь этот дурацкий спектакль, — шепчет Пак, боясь прервать сокровенный момент и разрушить хрупкое право на счастье. Но альфа лишь сильнее сталкивает их тела, точно предлагает потонуть друг в друге. — Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя обременённым...       — Малыш.       — Я знаю, что ты не такой, но... Я хотел перестраховаться, хотел быть уверенным, что если у тебя хоть на секунду промелькнёт сомнение или негодование, я смогу убедить тебя в том, что всё под контролем. Мне стыдно за эти мысли, но ещё я немного боялся, что ты можешь передумать и уйти. Прямо как мой отец от папы. Из-за меня, такого незапланированного и нежеланного, — Чимин уродливо шмыгает, запирая глубокую обиду за семью печатями, однако та без спроса вырывается наружу.       Юнги поцелуями собирает влажные дорожки от слёз, — так чертовски привычно — и омега с облегчением выдыхает. Мин здесь. Мин рядом. Мин раз за разом вытаскивает Пака из горячо-пылающей неуверенности, нисколько не боясь обжечься.       — Меня с детства учили, что нельзя полагаться на альф, поскольку большинство из них безответственные и бросят тебя после рождения второго ребёнка... Моя самодостаточность — это не выбор и даже не отголоски современного общества. Это приобретённая защитная реакция, чтобы хоть как-то справиться с тем, что мне не на кого положиться.       — Ты всегда можешь положиться на меня, — уверенно заявляет Юнги, опуская омежий подбородок и заглядывая в застланную слезами карамель, — оглянись вокруг. Уютный дом, вкусный ужин, роскошный сад. Всё это сделал не ты, не я, а мы, — Мин выдерживает драматичную паузу, пальцами надавливая на покамест размягчённый живот жениха, — и это вместе. И того голосистого жаворонка на втором этаже тоже вместе. Мы с тобой чертовски хорошая команда, понимаешь? Ты мотивируешь меня каждый день. Если бы не ты, то я бы ещё лет пять точно не стал ведущим археологом...       — Ч-что? — неуверенно перебивает Чимин. — Но ты ведь помощник ведущего археолога...       — Хосок замолвил за меня словечко в Инчхоне, — смущённо признаётся Юнги, понимая, что раньше времени вынимает кролика из шляпы. Он хотел об этом сообщить чуть позже, на выходных, играя в пизанскую башню с Сынмином под тонкий голосок читающего сказки Чимина... В подходящее время. Уж точно не так, не посреди примирительного диалога, со всхлипывающим истинным в объятиях. — Я начинаю улавливать странную тенденцию — мне предлагают крупномасштабные и долгосрочные раскопки, а ты куксишься и прячешь очередного Юнги-младшего под сердцем.       — Ты, наверное, хотел сказать Чимина-младшего, — строптиво поправляет Пак, чьи уши ласкает бархатный смешок альфы. Омега хитро клюет в губы, воруя безмятежный поцелуй, и лбом утыкается в висок Юнги. — Я безумно тобой горжусь, родной. Но причём тут я? Ты же всё сделал сам.       — Я всё сделал ради вас. — Мин поправляет широкие полы кардигана, закутывая в них истинного, съежившегося от несанкционированного дуновения ветерка. — Я знаю, что ответственен за твоё будущее и будущее наших детей, поэтому не могу сбавить обороты. Вы мотивируете меня играть по-крупному.       Чимин опьянён. Высказанным признанием, смесью сладких запахов, заботой и непередаваемой красотой момента. Он опьянён бесконечной любовью к своему альфе, который настолько идеальный, что в его существование с трудом верится; Пак неловко щупает себя за локоть, оттягивает щёку Мина, пока тот бестактно не перебивает его. Губами сминает пухлые губы, раскованно целует, не сдерживая усмешки, поскольку это настолько по-бытовому — по-семейному — вкушать на ужин вместе с Чимином сладкую курочку.       — Чёрт, безумно хочу тебя вылизать, — без стеснения признаётся Юнги, спускаясь ниже, к чувствительной шее, губами обрисовывая адамово яблоко и прикусывая бледную кожу.       — А я-я х-хочу п-поесть, — сбивчиво признаётся омега, потягиваясь за отложенными на краю стола палочками. Виртуозно подцепляет ими плеяду маринованных грибов, вознося над тарелкой. Насыщенный аромат Мина безусловно манит, но аппетитное амбре от закусок соблазняет куда сильнее. — Опят?       — Нет, спасибо. Думаю, вам с щеночком гораздо нужнее, — шутливо отнекивается Юнги.       Мин переходит на узкие плечи, спрятанные под двойным слоем ткани, и бережно оцеловывает их. Боже, сегодня вечером альфа обязательно избавит истинного от хлопчатобумажной футболки и безвкусной накидки. Губами обхватит набухший розовый сосок, дегустируя бесконтрольно выделяющееся молоко — теперь, когда омега снова в положении, кинк Мина на лактацию грозится нещадно усилиться.       Чимин прожёвывает тюкарёри, вовсю обдумывая сказанное. Левой рукой оттягивает волосы на затылке жениха, точно альфа — провинившийся кот, схваченный за шкирку.       — Ты же имел в виду, пупса, верно? — своенравно уточняет Пак, отправляя в рот ломтики квашеной капусты. Он ослабляет хватку, недоумевая, почему Юнги тихо посмеивается.       — Естественно, — подыгрывает альфа, ощущая себя самым счастливым человеком во всём мире. — Моя куколка.