Afterlife madness

ENJOII - SADCRAFT

— Чимин! От бетонных стен пустого коридора отлетает эхом глубокий низкий голос, заполняя всё пространство. И тон этого голоса совершенно не предрасполагает ни к чему хорошему. Наоборот, в нём явное раздражение. — Пак Чимин, да чтоб тебя! Вампир даже не пытается кричать, говорит попросту громко, зная, что его определённо слышат. Только слушать не хотят, всё ещё не отзываясь. Намджун сжимает руки в кулаки, только-только отойдя от винтовой лестницы, ведущей к тюрьме, и всеми силами пытается в себе подавить приступ агрессии по отношению к Паку, который старательно игнорирует Кима. Иногда у него складывается впечатление, что сколько бы лет ни прошло, Пак Чимин навсегда останется для него тем самым двадцатитрёхлетним потерянным парнем, что забрёл однажды в кабак поздней ночью, думая, что умирает от голода, а не от дикой жажды крови. Именно в ту самую ночь триста лет назад они и познакомились, соединив в дальнейшем свои судьбы и последовав друг за другом, как говорили тогда оба, «до самого конца».

Марсель, Франция

март, 1722 год

Закатное солнце в зените алыми с отблесками рыжего лучами украшает город, наполняя его чуть ли не блеском. Неделя близилась к своему завершению, и все любители буйных выходных, наполненных отменным элем, свежесваренным пивом, сигарами вкусными с заморских стран и девушками, готовыми глазки мужчинам строить за вкусные коктейли, совсем недавно вошедшие в моду в европейских странах восемнадцатого века, повыползали в бары, тратить заработанные франки. Намджун сидит в одном из таких, попивая уже третий бокал эля и наблюдая за младшим братом, умело соблазняющим молодую красивую купчиху, что стоит у окна. Он опьянения не чувствует уже около ста лет, но от вкуса алкоголя отказаться не может. Пусть хоть и без эффекта, но чувство лёгкого жара в желудке и сладкий вкус на языке помогают расслабиться и отвлечься от всех насущных проблем. В чём эти проблемы заключались, а точнее в ком, он знать не желает. Слышал где-то от кого-то, но вникать не видел смысла. Киму и так живётся вполне недурно. Разве что за братом присмотр порой нужен, потому что юный ум, всё ещё оставшийся где-то в далёких тысяча шестьсот тридцатых, взрослеть не желает. Но это всё не так уж и сложно: пара подзатыльников или неделька в заточении без капли крови, и Сокджин как шёлковый ходит, слушаясь во всём Намджуна. Солнце плавно опускается за линию горизонта, погружая яркий Марсель в ночь, наполненную дальнейшими гуляньями, громкими песнями и кабацкими драками, а Ким сидит себе спокойно, вертит перстень серебряный на среднем пальце – подарок знакомой ведьмы, помогающий солнечный свет переносить, чтобы не сидеть в темнице днём, а наслаждаться тёплыми лучами с утра и в обеденное время, – и всё ещё наблюдает за Джином. К нему пару раз подходит мужичок, управляющий кабаком, подносит бокалы с элем, удивляясь, насколько у Кима крепкий организм, раз у него ни в одном глазу, в ответ получая шутку, что отец научил пить и не пьянеть – конечно же, раскрывать истинность своего существа никто не собирается, – и пару раз заявляются дамы, спрашивая, не желает ли столь импозантный мужчина провести вечер в их компании, на что вампир тоже отшучивается, что у него важная миссия, заключающаяся в том, чтобы за братом присматривать, ведь именно из-за него сюда и пришёл, поэтому в компании тоже не нуждается. Всё протекает до ужаса хорошо, никто ещё в его присутствии даже не выкрикнул пьяное «шлюха» в адрес куртизанок, пришедших денег грязным путём подзаработать, и никто кулаков не распустил. Да только это умиротворение кажется подозрительным. Это Намджун понимает, когда дверь, посреди всего веселья и льющейся со всех сторон музыки, открывается, и на пороге появляется молодой парень. Волосы тёмные, взъерошенные, будто бежал от кого-то или подраться успел, кожа бледная-бледная, того и гляди с пеной в его бокале сольётся, а взгляд безумный. Бегает из стороны в сторону, ищет будто кого-то. И в эту же секунду до него, весьма сообразительного, доходит: перед ним никто иной, как новорождённый. Ким этот взгляд узнает из тысячи: сам таким был и у Сокджина видел, когда тот его себя обратить заставил, слёзно умоляя и твердя о том, что жизни без старшего брата не видит и хочет вечность с ним прожить. Взгляд цепляется за то, как у паренька руки дрожат и язык то и дело бегает по губам. У него ломка. Жажда крови. Намджун еле уловимым для человеческих ушей шёпотом называет имя брата, привлекая его внимание, и Сокджин коротко прощается с барышней, подходя к столику и усаживаясь на свободный рядом стул. — Кто? — сразу спрашивает Джин, осматривая собравшуюся в кабаке толпу. Понимает, для чего Намджун отвлёк его от возможной на ночь жертвы. Старший Ким головой кивает на бледного паренька, вертящегося возле барной стойки. Он что-то дрожащим голосом пытается вызнать у мужичка, заламывает пальцы – Джин слышит хруст суставов, – оборачивается каждую секунду, а зрачки сужены донельзя, кажется, что их и вовсе нет, сплошная радужка, и в воздухе витает паника, смешанная с безумством. — Не понимает, что с ним? — скептическим взглядом младший Ким оценивает состояние парня и краем глаза наблюдает за хмурящимся рядом Намджуном. — Скорее чувствует голод, но не знает, с чем он связан. У него челюсть напряжена, — благодаря отличному вампирскому зрению, замечает такие мелочи Джун. — Его нужно увести отсюда. Он на грани, Сокджин. Иначе, через пару минут здесь будет кровавое вече. — Намджун напрягает слух, улавливает просьбу парня к мужику за баром налить ему чего-то покрепче, потому что нутро сводит, и снова на младшего брата смотрит, поджимая губы. — Выведи его через дверь, что на задние дворы ведёт. Я буду ждать там. Сокджин слушает Намджуна внимательно, кивает, соглашаясь с идеей брата, и, хлопнув ладонями по столу, медленным размеренным шагом, чтобы внимания лишнего к себе не привлекать, подходит к новообращённому со спины. — Эля, друг мой, — Ким обращается к бармену, желая того отвлечь от странного ночного гостя, и прислушивается. Сердце в груди рядом не бьётся – точно вампир. Джин выдыхает облегчённо, когда мужчина отворачивается и ныряет под деревянную стойку, под которой бочка со свежим алкоголем стоит, оглядывается по сторонам, понимая, что пьяным умам и дела нет до того, что происходит в баре, и, воспользовавшись шансом, одним движением сворачивает парню шею, отправляя в двухчасовое странствие по миру грёз. Вампир укладывает голову усыплённого на своё плечо и в секунду растворяется вместе с ним, выскальзывая на задние дворы. Всё равно кутёжники и не вспомнят о том, что кто-то силами нечеловеческими исчез, тем самым сохранив им жизни. Намджун останавливается у входа в камеру, в которой был цепями скован Юнги. Звуки ударов заполняют пустое пространство, смешиваясь со звериным рыком, а в нос бьёт яркий аромат свежей сладкой крови, вампирской. У Кима сердце сжимается, когда он видит Чимина, всё ещё игнорирующего любое его присутствие рядом, потому что Пак поднимает руку и, кулаком рассекая воздух, оставляет в бетоне вмятину. От места удара до границы с потолком расцветает вереница трещин, угрожающая обвалом стены, а вниз тянутся капли крови из разбитых костяшек, заживающих моментально, только вот вампира это вовсе не останавливает. Он бьёт снова и снова, не жалея сил, которых в нём, кажется, бесконечное множество, лишь бы всю свою злость выплеснуть на бесчувственном камне. Намджуну смотреть на такого Чимина больно. Всегда было больно. С самого первого дня их знакомства. Тогда, ещё совсем молодой Пак Чимин, только-только начинающий принимать нового себя, только-только смиряющийся с тем, что его жизнь уже не будет прежней, что никогда и ни при каких обстоятельствах она уже не вернётся в то русло, по которому текла, был для Кима маленьким лучиком солнца. Он будто маленький ребёнок, свалившийся тогда на голову взрослого вампира, возраст которого за век перевалил, был непослушным, огрызался и скалился, выпуская клыки и грозясь порвать его на куски, совершенно не подозревая, что Намджун его сильнее гораздо. И он отчётливо видел и понимал отчаяние Чимина, видел все его страдания, метания, борьбу с самим собой, боль в глазах от вербены в крови — её приходилось вводить внутривенно, чтобы утихомирить тогда ещё буйного новорождённого, — Намджун видел всё. Но терпел и мирился со вспышками агрессии, потому что как никто другой знал, как тяжело принятие себя совсем другого, с вечной жизнью и возможностями, неподвластными человеку. Он позволял себя терзать, позволял бить и кожу рвать ногтями, когда глаза напротив были застланы пеленой гнева, зрачки кровью налиты были, а клыки так и желали вонзиться в плоть. Намджун терпел и принимал, потому что был уверен в том, что так действительно нужно. Что так правильно, потому что он воспитал его, он подарил ему частичку себя, и эта самая частичка всё ещё живёт в груди Пака, пусть тот об этом даже и не догадывается. Чимин кулаками всё ещё разбивает стену, рассыпая по ней новые трещины. Они-то, в отличие от ссадин на вечно холодных руках, не затянутся. Разойдутся росписью по всей поверхности и заставят эту стену рухнуть к чёртовой матери, чтобы завалило их здесь и, желательно, грудину прямо в области сердца деревянной балкой над их головами пронзило. Может, этого Чимин и добивается? Намджун больше не выдерживает – прибивает Пака спиной к противоположной стене и давит нарочно на грудь, не позволяя выбраться. Хватит. — Отпусти меня! — цедит он сквозь зубы, а в глазах цунами из злости. Вот-вот наружу выплеснется и утопит без шанса на спасение. — Угомонись ты! — в тон ему Намджун отвечает, сам злиться начиная. Чимин рыпается, хватается за чужую руку, от себя отдёргивает и с хрустом, эхом отскакивающим от стен, ломает, сбивая Кима с ног. Он себя вовсе не контролирует. В нём гнев плещется, грудину разрывает, испепеляет все внутренности и совладать с ним не получается уже битый час. Почему? Вампир и сам не знает. Но это цунами, что в глазах отражается, не отпускает ни на секунду. Он по-прежнему зол. На Тэхёна за его безрассудство, что волноваться заставил. На себя, потому что места себе не находил, пока единственный его близкий человек, часть его души, как часто он сам говорит, на связь не выходил, а после и вовсе соврал. Чимин был ночью у автомобиля. Но только Тэхёна в нём не было. Он не должен так реагировать. Но все обострённые чувства злую шутку играют, не позволяя успокоиться. — Что в словах «отпусти меня» тебе не ясно? — рычит Чимин. Пак сжимает кулаки от гнева, пока Намджун поднимается на ноги и вправляет себе руку с тем же хрустом, и кряхтит от неожиданности: Ким пригвождает его вновь к стене и сжимает рукой горло. — Что в слове «угомонись» не ясно тебе? — парирует вампир. Он сам уже на грани, чувствует, как клыки в дёснах пульсируют. Намджун Чимину боли причинять не желает, слишком им дорожит, но знает, что Пак её не чувствует, как и он сам, собственно. У него цель – утихомирить разгневанного, каким путём – роли не играет. Ким поднимает тело Чимина над полом, специально спиной о неровные выступы бетонной стены кожу через футболку раздирая. Пак шипит, вновь хватает за чужую руку, но только убрать её от себя уже не получается – Намджун старше почти на сотню лет, а значит сильнее, и если в первый раз он всех своих возможностей не показывал, то в этот уже жалеть не собирается. Чимин его разозлить не на шутку умудрился. — Я вроде бы понятным для тебя языком сказал, чтобы ты пришёл в себя, Чимин, — плюётся словно ядом он. — Три века прошло, а ты так и не научился с собой справляться, — Намджун говорит вкрадчиво, каждое слово сквозь зубы процеживая. От всегда нежного взгляда ни следа не осталось. Только уничтожающая сталь. — Может, мне вновь тебя под контроль взять? Как в тысяча семьсот двадцать втором? Привязать тебя цепями к стене, вербеной мучить и воспитывать, чтобы ты больше не шёл на поводу у своих обострившихся чувств? — Тогда проще вообще отключить их! — рявкает Пак. — Нет этого отвратительного человеческого дерьма – нет проблем! — Только попробуй, и я собственноручно вырву тебе сердце, глазом не моргнув! Намджун сжимает горло так, что у Чимина от напряжения вена на лбу проступает. Пак уже кряхтит, потому что кислорода не хватает, и от удушья он не умрёт, но вот на пару часов выпасть из реальности может: прекрасное преимущество вампиров – окончательная смерть лишь от кола в сердце, – но отключаться сейчас ему бы точно не хотелось. Да, где-то на задворках ясного сознания признаёт, что себя не контролирует, хотя должен, ему более трёх веков, пора бы уметь себя в узде держать, но Намджун его своим взглядом строгим и тоном приказным лишь больше из себя выводит, больше ярости разжигает, что и так из-за Тэхёна по-прежнему в грудине остриём кинжала застряла и режет, режет, режет плоть, разрывая тупым лезвием. Чимин тянет носом воздух, пропитанный ароматом его же крови и пылью, что в лёгких оседает, и вскидывает голову, ударяясь затылком о стену. Намджун, заметив прояснение в мутной пелене злостного взгляда, его отпускает. Пак на пол не падает, становится точно на ноги, спиной прижимаясь к холодному бетону. Два глубоких вдоха, два глубоких выдоха, и он мотает головой, хоть на толику чувствуя облегчение. Уже гораздо лучше. Просто ему нужна была эта самая узда, способная цунами внутри угомонить. Ему нужен был именно Намджун. Ким отходит на пару шагов назад, складывая руки на груди, и всю свою ярость выводит в пассивную агрессию, сжимая челюсть и играя желваками. — Успокоился? — ледяным тоном интересуется Намджун, и звучит это вновь больше как приказ под видом риторического вопроса, потому что нет, Чимин не успокоился, но свой гнев поумерил. Пак вслух ничего не говорит – поднимает взгляд и смотрит выжидающе, всё ещё облокачиваясь спиной о стену. — Тебя Юнги ждёт в главном зале, — озвучивает спустя минут пятнадцать то, для чего и пришёл Намджун. Чимин лишь безразлично пожимает плечами. — И? — Никаких «и», Чимин. Поднимайся к нему. И без глупостей, будь добр. — Я в личные няньки этому недоразумению не нанимался, — фыркает Пак. Он отходит от стены, демонстративно минуя Намджуна стороной, и останавливается у выхода из камеры, оборачиваясь через плечо. — Синдром спасателя здесь у тебя, а не у меня. Ты его сюда привёл, ты с ним и разбирайся. Тебе не впервой новорождённых приручать, — намекая на себя, ухмыляется вампир, — а у меня есть ещё пара незаконченных дел. Чимин за секунду исчезает из тюрьмы, оставляя после себя только запах крови и пыли в воздухе, и Намджун тяжело вздыхает, растирая лицо руками. За сотни лет он мог бы уже и привыкнуть – он не в первый раз наблюдает такие перепады настроения, – но каждый раз он не может его остановить, потому что тогда придётся голыми руками грудную клетку пробить и сердце в кулаке сжать, а сердце это для Намджуна слишком дорого, чтобы так его терзать.

***

Marilyn Manson - (s)AINT (Explicit)

Шелест листьев на кронах деревьев прекрасно заглушает шаги, пусть и перемещается он почти по воздуху – от ствола к стволу вековых дубов и елей как тень слоняется, высматривая свою добычу. Сегодня слишком зол, чтобы держать своего хищника на привязи. Он его накормить должен, успокоить, чтобы ошибок ещё больших не сотворить. Раннее утро, и в пригородном лесу умиротворённая тишина. Вампир останавливается возле одного из деревьев, сканирует взглядом ближайшие метров пятьдесят, прислушивается, стараясь абстрагироваться от пения птиц и воя волков неподалёку – оборотни, чья стая находится не так уж и далеко, тоже бодрствуют, – и улавливает, наконец, человеческие голоса. Ранней осенью ещё есть те, кто на выходные выбирается в лес с палатками, чтобы отдохнуть от городской суеты, и сейчас жадному до крови хищнику это, как раз, на руку. Он приблизительно высчитывает, как далеко находится его завтрак, понимает, что людей всего двое – мужчина и женщина, – и сразу же растворяется в воздухе по направлению голосов. Вампир застывает у ели, пробежав ещё метров тридцать, и находит глазами тёмно-коричневое полотно туристической палатки. Возле костра, разведённого поблизости, ошивается молодой парень, подбрасывая в огонь сухие ветки, и Чимин жадно облизывает пухлые губы. Его жертва ничего не подозревает. Пак снова прислушивается, носом тянет воздух, слышит, как бьётся сердце в человеческой груди, качая кровь, он буквально чувствует её аромат, такой притягательный, аппетитный, что слюни непроизвольно во рту скапливаются и клыки болезненно ноют. Требуют чужой плоти и крови. Он ещё пару минут наблюдает за тем, как парень по кругу ходит, прикуривает, втягивая в себя едкий дым, и выходит из тени, делая вид, что заблудился. Нападать сразу – привлечь излишнее внимание, а с ситуацией, сложившейся в городе из-за нападения вампиров на мирных жителей, это слишком опасно. Получить ещё и от Тэхёна он не хочет. Он зол на него, и, фактически, причиной такой внезапной охоты стал именно Ким, но свою репутацию в его глазах он запятнать даже боится, а не просто не желает. Чимин идёт прямиком к парню, обхватив себя за плечи руками. Выскочил из отеля в одной футболке. Ему-то плевать, Пак температуры не чувствует, но для спектакля просто необходимо поёжиться. Он прокашливается, когда между вампиром и жертвой менее пяти метров, и парень со светлой макушкой оборачивается, выбрасывая недокуренную сигарету в разгорающееся пламя костра. Чимин актёрски шмыгает носом, потирает оголённые плечи, пытаясь, якобы, согреться, и смотрит в упор на парня. Клыки в дёснах прорезаются, когда Пак уже намного ярче аромат крови улавливает чувствительными рецепторами, и еле сдерживает ухмылку. Такие сцены он обожает. — Простите... — заговаривает вампир хриплым голосом, обращаясь к человеку, и тот выгибает бровь, настораживаясь. — Я тут заблудился немного. Вечером с друзьями загород отправился, они напились, а я много не пью, вот решил по знакомым тропам вернуться, но, похоже, — и вновь для убедительности шмыгает, откашливаясь, — потерялся. — Как же так? — обеспокоенно спрашивает жертва, поведшаяся на уловку Чимина. — Под градусом не догадался такси вызвать, представляете? — Чимин трёт затылок рукой, изображая неловкость. — И даже куртку вот взять забыл. Пока тут ночью по лесу слонялся, замёрз и протрезвел. Парень тихо смеётся, что не может не радовать изголодавшегося вампира – значит, его представление по расположению к себе человека идёт по плану, — и Чимин делает пару шагов вперёд на пробу. Жертва не отходит, стоит, потирая ладони, и улыбается слабо. Для него Пак – всего лишь заблудившийся парень после попойки у друзей, а для Пака парнишка – добыча хищника, засевшего глубоко внутри. — Разрешите у костра погреться? — кивает головой в сторону алого пламени вампир. — Конечно! — широко улыбается в ответ парнишка. — Может, Вам куртку дать и чая горячего? — Да, да, конечно, — Чимин быстро кивает головой и располагается на плетёном складном стуле возле костра. Парень уходит в сторону палатки, копается возле неё, а Чимин, войдя в роль настолько, что попросту наслаждается этим представлением, разваливается на стуле, раскидывая руки и ноги в сторону. Он сейчас чувствует превосходство над жалким человеком, чья кровь станет для него сладчайшим лакомством, а когда слышит, что жертва шепчет что-то вроде «вот это подойдёт», а потом разворачивается к нему лицом, Пак поднимается с места и рывком прибивает тело к первому попавшемуся дереву, гипнотизируя испуганные глаза. — Заткнись и не смей издавать и звука! — вкрадчиво шепчет Чимин. Внушает замолчать, чтобы внимания не привлекать. Парень смотрит на него, сжимая в руках чёрную куртку, рот в немом крике раскрывает, но ни одного звука издать не может. Внушение прекрасно работает, подавляя человеческую волю. — Боишься? — тем же шёпотом спрашивает вампир следом, и жертва кивает головой. Чимин вглядывается в глаза напротив и усмехается почти безумно, нагоняя на зажавшегося в его руках парня ещё больший страх. — Правильно, — продолжает он, втягивая носом манящий аромат человеческой крови. Под глазами вновь россыпь вен пульсирует и глазницы кровью наливаются. Клыки на волю просятся, и Пак больше их не сдерживает – выпускает, заставляя жертву в конвульсиях забиться. — Меня нужно бояться, жалкое ты отродье, — вампир проводит носом по чужой шее, буквально через себя пропуская учащённый пульс добычи. Невероятные ощущения. — Потому что я не оставлю от тебя и мокрого места. Я разорву тебе твоё прекрасное горло, а ты и пошевелиться не сможешь, потому что я так хочу. Чимин смотрит вновь пристально, внушает взглядом дёргаться перестать, и тело в его руках замирает. Будто мёртвое, оно висит тряпичной куклой, и признаки жизни подают лишь бегающие из стороны в сторону глаза. Только убивать его Пак не собирается. Не в его интересах. Он специально ужаса нагоняет, потому что с выброшенным адреналином кровь сладкая донельзя, как самый сильнодействующий наркотик, что отправляет на седьмое небо. Существует лишь два способа чужую кровь к такому состоянию привести: возбуждение и страх. Этот парень вовсе не во вкусе Чимина, и времени на его соблазнение у него нет, а вот нагнать леденящий нутро ужас – есть. Пак слышит учащённое сердцебиение, видит, как сонная артерия на шее вздувается, и больше не в силах себя сдерживать, клыками вонзается в кожу. Тело в его руках даже не дёрнулось, звука ни одного не издало, и это чувство превосходства накрывает с головой. Чимин, не жалея, высасывает чужую кровь, прикрывая глаза от блаженства. Горячая, сладкая, доводящая своим вкусом почти что до оргазма, она каплями стекает по чужой шее, попадает прямо в рот, успокаивает, тушит это пламя в груди, разрывающее на части. Он чувствует эйфорию и лёгкость, головокружение, затмевающие всё пространство кровавой пеленой, но рисковать человеческой жизнью опасно, поэтому вампир еле находит в себе силы оторваться от лакомства, чтобы уже изрядно замедлившееся человеческое сердце вновь вернуло свой привычный ритм. Он отпускает парня, и тот почти бесшумно из-за того, что под ним земля, падает, обмякая. Жертва в сознании, дышит тяжело, прижимает руку к ранам на шее, но всё ещё не издаёт ни звука, пока Чимин большим пальцем вытирает с пухлых губ остатки крови, облизывает его, растягивая удовольствие, а потом присаживается перед жертвой на корточки и, схватив за подбородок, заставляет вновь себе в глаза смотреть. — Тебя мне хватило, поэтому твою девушку я трогать не буду, — чувствуя разливающееся в груди тепло и успокоение, ухмыляется Пак. — А теперь ты, как хороший мальчик, забудешь всё, что здесь произошло. Меня ты не видел. Скажешь, что на тебя кролик набросился. Или Лохнесское Чудовище. Выбирай сам. И, больше не сказав ни слова, Чимин в мгновение исчезает с места, оставляя жертву с пустотой в голове и знанием того, что раны на шее у него из-за кролика или Лохнесского Чудовища.

***

Тэхён приезжает в участок ближе к десятому часу утра. Желание вздремнуть хоть немного пересилило детектива, когда он, последний раз глянув на озлобленного на него Чимина, вернулся в салон авто и задумался. В голове вовсе не укладывалось происходящее. С кем его спутал неизвестный ему Чон Чонгук? Почему кулон именно в его руках окрасился в чёрный и теперь похож на звёздное небо с мириадой белоснежных жемчужин в нём? Почему, чёрт возьми, на Тэхёне не было его браслета, защищающего от вампирского внушения, но Ким помнит каждую секунду их встречи? Все вопросы без ответов. И они утомили его настолько, что детектив не заметил того, как закрыл глаза и провалился в крепкий сон без сновидений. Пусть и всего на три с половиной часа. В участке вновь стоит тишина, никто из коллег не поднимает тему сбежавшего из морга тела, или пропажи патологоанатома, которой второй день на работе нет. Зато в кабинете начальника отдела стоит шум, и тут даже не нужно обладать обострённым слухом, чтобы расслышать каждое его слово. — Это уму непостижимо! — бесится Ван, и его возглас разрезает тишину. Только никто, кажется, кроме Тэхёна, внимания на это не обращает. — Как Вы вообще себе это представляете?! На минуту повисает тишина – видимо, ему отвечает собеседник, но настолько тихо, что Ким не может расслышать и звука, – и детектив, игнорируя удивлённый взгляд одного из офицеров, подходит ближе к двери Вана, становясь в метре от стола парня, что сидит и листает чьё-то дело. Страховка, на случай, если его поймают за подслушиванием. Можно сделать вид, что он просто болтает с коллегой. — Что значит «закрыть дело»?! — и вновь голос начальства разрезает пространство. Тэхён хмурится, опираясь поясницей о край стола – парень даже не смотрит в его сторону, – и вглядывается в матовое полупрозрачное стекло, пытаясь разглядеть собеседника Вана. Одно сплошное чёрное пятно. Ни лица, ни голоса детектив распознать не может, и это его слегка печалит, но интереса к разговору двух не уменьшает. Наоборот, подогревает. Особенно после фразы «закрыть дело». — При всём моём уважении к Вам, но я и не подумаю об этом! — Тэхён видит, как Ван вскидывает руки. — Это серьёзная серия убийств, и пока наш отдел не найдёт рецидивиста, дело закрытым не будет! Мужчине снова что-то отвечают, и Ким впервые изъявляет желание хоть на минуту стать бессмертным, лишь бы услышать что конкретно ему говорят, но он, закусив губу, наблюдает за тем, как чёрное пятно делает два широких шага в сторону Вана, хватает того за руку, и через пару секунд отступает назад. Ван ещё с полсекунды стоит неподвижно и кивает, в итоге, головой. Незнакомец учтиво жмёт начальнику отдела руку, и разворачивается к двери. Тэхён сразу смотрит на парня, всё ещё не обращающего на детектива никакого внимания, будто его и правда для него не существует, и начинает молча перебирать бумаги. Он потом их обратно соберёт, сейчас главное – не попасться за подслушиванием. Только руки замирают в воздухе, так и не коснувшись стопки личных дел на рабочем столе одного из его коллег, потому что тело прошибает разрядом тока, а воздух в одно мгновение становится ледяным настолько, что лёгкие сводит. Тот самый могильный холод, что следовал за ним по пятам. Тэхён слышит за своей спиной отчётливые шаги, всё ещё не шевелится, и только когда холод растворяется, оставляя за собой лишь шлейф парфюма, Ким оборачивается, замечая широкую спину, облачённую в чёрный пиджак. Детектив выжидает ещё пару секунд, и позволив ему скрыться за поворотом, срывается с места следом. Он этот могильный холод теперь узнать может из тысячи – в доме вампира всё им пропитано, и теперь у Тэхёна новый вопрос в копилку тех, что без ответа: «Для чего Чонгуку требовать закрыть дело?» Детектив далеко не дурак, знает, что речь шла о выдуманном Ваном маньяке, что обескровливает тела. Тэхён широкими шагами следует за Чоном. Не могло же ему показаться, что это именно он? Он ведь не настолько сумасшедший? В голове мелькают мысли, что это всё на фоне пережитого стресса, большого впечатления от встречи с вампиром, после которого затылок ноет и голова немного кружится, но он отчётливо видит знакомый силуэт, подходящий к дверям, ведущим на улицу. Ким ускоряет шаг – почти что бежит, — но стоит ему переступить порог участка, как вампир тут же скрывается, просто растворяясь в воздухе в мгновение ока. Оставляет на память лишь чёртов могильный холод. Тэхён поверить в происходящее не может. Быть может, он и правда перенервничал? За последние несколько суток его организм пережил изрядную встряску, как физическую, так и моральную, и всё происходящее ныне – больное воображение, играющее злые шутки с разумом. Но детектив на секунду прикрывает глаза, вздыхает тяжело, массирует указательными пальцами виски и направляется в кабинет Вана. Узнать всё сейчас же. Он останавливается возле двери, стучит пару раз, и заглядывает внутрь, тихо здороваясь. Мужчина поднимает взгляд, выглядит слегка рассеянным, что-то печатает на клавиатуре, но стоит Тэхёну ступить на порог кабинета, Ван приглашающим жестом указывает на кресло напротив, складывая руки на краю стола. — Дело о серии убийств с обескровливанием на тебе же? — без лишних речей интересуется Ван, и Ким уверенно кивает. — Оно закрыто. Значит, не воспалённое воображение глумится. — Что? — Тэхён подаётся вперёд и хмурится. — Подождите, но... — Это не обсуждается, детектив Ким, — тон, не терпящий возражений. — Решение было принято сегодня мной, приказ о прекращении следствия будет готов через час — подпишешь. Сейчас можешь идти и отнести дело в архив. Только базу данных обнови. — Кто Вас надоумил на это? — задаёт вопрос Ким, пусть и ответ знает. И свою догадку детектив подтверждает, когда Ван, сцепив пальцы в замок, пристально смотрит на него и поджимает губы, нехотя отвечая: — Это моё решение, Ким. Дело не сдвинулось с мёртвой точки, и у нас нет ни единой зацепки. Поэтому следствие прекращено. На этом разговор окончен, можешь быть свободен. Тэхён больше спорить не желает, он в своём убедился, поэтому поднимается с места, кивает в знак уважения начальству и возвращается за свой стол. И, если ещё вчера Ким готов был с зовом о помощи идти к Чимину и просить того о внушении всему отделу, то сейчас, перелистывая отчёты о вскрытии жертв, в том числе и Мин Юнги, он чувствует разливающееся в груди раздражение. Можно ли этот жест считать помощью от Чонгука? Или это попытка замести за собой следы? Ким прежде вампира этого в городе не видел, а он знает в Сеуле почти каждого бессмертного, и вероятность того, что тот самый древний, о котором говорил Чимин, и есть загадочный Чон Чонгук, уже дважды за сутки являющийся в жизни Тэхёна столь нагло и беспардонно, достаточно велика. Детектив порывается позвонить лучшему другу, поинтересоваться, не узнал ли он, кто стоит за нападениями на людей, но прекрасно помнит чиминов оскал и гнев, так и прибивающий к месту. Одёргивает от телефона руку. Рано. Вряд ли вампир успокоился, а угрозы его далеко не шуточные: в глотку в приступе ярости вцепится – и глазом не моргнёт. Уже ближе к обеденному перерыву, когда Тэхён, почти что голыми руками разорвав отчёты о вскрытиях из-за несправедливости и злости на того, кого он, надеялся, что больше в своей жизни не увидит, выбирается в кафе через дорогу, то, не задумываясь, набирает Селестию. Во-первых, обещал угостить кофе, а, во-вторых, в покое не оставляют мысли о кулоне, и узнать хоть что-то он может именно от ведьмы. Ким специально выбирает столик подальше от основного зала, у самого окна, заказывает два американо под радостный девичий голос в трубке «уже бегу, кэп», и из кармана вынимает кристалл, вглядываясь в иссиня-чёрный океан. Он ни на секунду не переставал думать о том, по какой причине он изменил свой цвет и только лишь от рук Чонгука, и эти чёртовы загадки давят на голову хуже, чем придирки Вана. Связан ли Чон с этим кулоном? Не зря же тот так яро желал вызнать всё о нём. Тэхён сжимает кристаллик в руке и тяжёлым взглядом сканирует прозрачную витрину. За стеклом проезжают сотни машин, сигналят друг другу, пешеходы мирно движутся по тротуару, совершенно не беспокоясь о том, что кто-то на них может напасть средь бела дня, но детектив вылавливает хрупкую маленькую фигуру ведьмы, что перебегает дорогу, пряча руки в карманах, а потом с лучезарной улыбкой на лице входит в светлое кафе. Она встряхивает густой копной волос, осматривается по сторонам, и Ким машет рукой, привлекая её внимание. — Привет, кэп, — девушка по-собственнически целует Тэхёна в щёку, будто они знакомы не третий день, а, как минимум, лет двадцать, и присаживается напротив, вешая чёрный кардиган на спинку кресла. — Решил должок вернуть? Надеюсь, ты заказал капучино с карамелью. Или латте макиато. — Нет, американо, — выдыхает Тэхён, и Тия дует губы, намазанные прозрачным блеском, складывая руки на краю стола. — Чёрт, Ким, в тебе ни грамма проницательности, — закатывает глаза ведьма. — Ладно, сегодня полакомимся чем-то горьким. Но запомни, я люблю карамельный капучино! — добавляет она уже строже, и Тэхён, не задумываясь, кивает. Детектив бы с радостью сейчас заулыбался, потому что они знакомы всего ничего, но он уже вычислил, что Селестия болтлива своим языком, падким на колкие фразы, и улыбается чаще, чем применяет магию. Даже тогда, когда обстановка накалена до предела. Тэхён задумчиво смотрит на официанта, что подошёл почти сразу после того, как Тия уселась напротив, и сильнее сжимает в руке кулон, чувствуя, как грани впиваются в кожу. Но ему вовсе не больно. Наоборот, кажется, что какое-то тепло по телу разливается от прикосновения к кристаллу. — Ты чего такой загруженный? — отпивая кофе из своей чашки, Селестия внимательно разглядывает лицо детектива. Только вот на нём ни единой эмоции распознать нельзя. Слишком задумался. — Скажи, как много ты знаешь о магии? — задаёт вопрос сразу в лоб детектив. Он бы, может, и не прочь поговорить о погоде или послушать сплетни, но настроение вовсе не то. Сейчас для него не существует проблем, если они никак не связаны с таинственным Чон Чонгуком. Селестия поднимает на Тэхёна удивлённый взгляд и выгибает идеальную густую бровь. — Ты сейчас задаёшь этот вопрос потомственной ведьме в неизвестно каком поколении, дорогуша, — тянет усмешку девушка. — Я с трёх лет в руках гримуары держу и знаю о магии всё и даже больше. К чему такие вопросы? — А насколько крепко магия может быть связана с предметами или, может, другими существами? — продолжает Тэхён, игнорируя очередную язвинку от Тии. — Ты в магии вообще ноль, да? — вновь хмыкает ведьма. Ким в ответ кивает – он спец только по вампирам, потому что в их кругу уже много лет обитает. И то не прям кандидат в науке о вампиризме. Скорее любитель. — Представляешь, сколько в мире магических артефактов? Сколько предметов, которые так и сочатся силами, неподвластными человеку? И магия напрямую связана с нами, представителями «Той Стороны», потому что мы и есть она, Тэ, — Селестия смотрит взволнованно, видит, что Кима что-то беспокоит, поэтому протягивает к нему свою руку и накрывает его. Ту, в которой зажат кулон. — Что случилось? Тэхён поднимает всё тот же тяжёлый взгляд, будто борется с собой и мыслями о том, стоит ли доверять Селестии то, что желает рассказать, но понимает, что ведьма уже помогла ему, настроена доброжелательно и ведёт себя так, будто они старые добрые друзья, поэтому вытаскивает свою руку из-под руки девушки и раскрывает ладонь, демонстрируя кулон с порванной цепочкой, но чёрным омутом, заключённым в гранёном кристалле. — Что ты можешь сказать об этом? — он аккуратно вкладывает украшение в руку Тии, и поджимает губы. Селестия украшение забирает, сначала рассматривает с минуту внимательно, а потом зажимает в своём небольшом кулаке, будто прочувствовать что-то пытается, и сводит брови к переносице, поднимая на Тэхёна удивлённый взгляд. — Откуда у тебя это? — она держит кулон за цепочку, позволяя кристаллу маятником качаться в воздухе, и смотрит пристально. — Это всё, что осталось от моей бабушки. Она умерла около семи лет назад, а это, — кивает головой на украшение Тэхён, — её кулон, который она вложила в мои руки перед самой смертью. Что-то не так? Ким изучает взглядом хмурое выражение лица Селестии, пытается по её глубоким карим глазам что-то понять, но видит в них только лёгкое смятение смешанное с тревогой. Ему это откровенно не нравится. — Тьма, — звучит лишь одно слово, и детектив вопросительно вскидывает бровь. — Что? — От него исходит холод. В нём тьма, Тэхён. Селестия вновь сжимает в руке кулон, ещё раз хочет проверить свои ощущения, удостовериться в них, и в подтверждение своих слов через пару секунд кивает головой. Тэхён искренне не понимает: смотрит заинтересованно, ожидая явного продолжения. — В каком смысле «тьма»? — В этом кристалле тёмная магия, — смотрит на Кима ведьма. — И она слишком сильная, поглощающая. Ей не менее тысячи лет. Тэхён на жалкое мгновение перестаёт даже дышать. Парень смотрит в ответ на Селестию, повторяет про себя её слова, и ему истерически рассмеяться хочется. До этого самого момента он свято хранил в груди мысль о том, что эта реликвия, доставшаяся ему от единственного родного человека, хранит в нём светлую душу, что ангелом-хранителем следует за Кимом по пятам, оберегает и придаёт сил, а теперь он и представить себе не может, что в его руках, буквально, сосуд, в котором заключена некая тьма, от которой холодом веет. Тысячелетняя тёмная сильнейшая магия. В голове не укладывается. — Ты уверена? — вполголоса спрашивает Тэхён, поджимая губы. — Я не ходячий радар, но эту силу я отчётливо ощущаю каждой клеточкой своего тела, — заверяет ведьма. — Она... буквально подавляет всё живое. «Чонгук», — первое, что проносится у него в голове. И холод напрямую исходит лишь от этого вампира, Тэхён в этом уже не раз убедился, знает, кто его содрогаться одним своим присутствием заставляет. И значит ли, что вся эта сила принадлежит ему? — Не менее тысячи лет? — уточняет детектив, и в ответ Тия лишь кивает. — Этого не может быть... — Тёмная магия сама по себе очень сильна, но та, что здесь... будто наполнена величием. Она прародитель тьмы, и в том, что она столь древняя, сомнений нет. Тэхён хмурится, подпирая подбородок руками, отводит взгляд от кулона в руках ведьмы, прожигая уже остывший кофе глазами, и молчит, совершенно не зная, что ответить. Может ли Чонгук быть настолько древним? Какова вероятность того, что ему больше тысячи лет? И как он связан с Тэхёном, если он его попросту не помнит, но кулон, что всю свою сознательную жизнь был возле Кима сейчас кричит об обратном? Голова разрывается. Селестия вновь внимательно разглядывает украшение, иногда пропуская через тело будто разряды тока, и произносит скорее для себя, но вслух задумчиво: — «Тantum cor meum fortius est quam tenebrae in manibus tuis». Тэхён поднимает на ведьму взгляд, услышав знакомую фразу, что выгравирована на меди, обрамляющей кристалл, и смотрит задумчиво. — Сильнее тьмы в твоих руках лишь моё сердце, — уже на знакомом Тэхёну языке повторяет Селестия. — Перевод фразы, что здесь выгравирована. — Сильнее тьмы в твоих руках лишь моё сердце? — звучит больше вопросом, чем утверждением. — Что это значит? — Думаешь, я знаю? — хмыкает Тия, откладывая украшение на столик. — Наверное, я должна спросить это у тебя. Твой же хранитель тьмы. — Я до этого даже не задумывался о переводе этих слов, — мотает головой Ким, поджимая губы. — Но это хоть что-то объясняет. Детектив горько усмехается, смотрит на кулон и притягивает его рукой к себе, но взять его в ладонь Ким не успевает – Селестия накрывает его руку своей и смотрит с тревогой и ярым желанием помочь. — Тэхён, что случилось? — Я... ещё и сам не знаю, — честно отвечает Ким. Он и сам понятия не имеет, и до ломки в костях так разобраться с этим хочет, да только мысли ни одной разумной в голове нет, там только ворох, из которого слепить что-то вразумительно невозможно. — Мне бы самому сначала суть проблемы понять. А потом, может, мне и понадобится помощь. — Я могу помочь, только совершенно не знаю чем, — Селестия грустно улыбается, отпуская руку Тэхёна, и возвращается к своему уже остывшему кофе. — Я тоже, Ти, — хмыкает детектив. — Как я пойму хотя бы в чём, обязательно приду к тебе. Девушка кивает, понимая, что влезать сейчас смысла нет, Тэхён не ответит, поэтому делает пару глотков кофе и отворачивается к окну. Ким смотрит перед собой, вертит в руках кулон, теперь уже осознанным взглядом вглядываясь в надпись на латыни, что означает: «Сильнее тьмы в твоих руках лишь моё сердце», и понять не может теперь, почему та самая тьма у него дрожи своим холодом не вызывает, а будто греет изнутри и сил придаёт. Будто она – часть его самого.