Afterlife madness

Когда Тэхён подъезжает к одному из немногочисленных ночных клубов в районе Мёндона (исключительно по координатам, которые прислал сержант), ему из машины выходить не хочется совершенно. Его-то осталась на парковке возле полицейского участка, а вот в авто Чонгука тепло, витает терпкий аромат его парфюма, и даже совсем немножко клонит в сон. Но перед глазами патрульные машины, снующие туда-сюда зеваки, желающие всунуть свой нос, куда не нужно, по периметру стоят офицеры, опрашивая возможных свидетелей, а само здание оцеплено ярко-жёлтой лентой, от которой заведомо рябит в глазах. Он устало вздыхает, пристально наблюдая за всем хаосом, творящимся возле входа, трёт лицо руками, прогоняя настойчивую сонливость, и, бросив краткое «пойдём», выходит из машины. Холодный ветер сильным дуновением пробирает до костей, не спасает даже пуховик, и снова чертовски хочется вернуться в салон, греться, прикрыв глаза, растечься бесформенным нечто на пассажирском сидении, но новый поток ветра – вынужденный прилив бодрости. Тэхён слышит за своей спиной шаги, пока Чонгук молча идёт за ним следом, перебирает в голове сотни ругательств, которыми не терпится поделиться с сержантом, поджидающим его у входа в клуб, и набирается терпения, когда всё-таки подходит к ленте, показывает удостоверение, не забывая кивнуть на Чона за спиной и предупредить стальным: «Он со мной», чтобы пропустили. — Что здесь? — спрашивает Тэхён, пряча руки в карманы, потому что ветер всё-таки ужасно холодный и пальцы мёрзнут сильно, и встречается взглядами с сержантом. Тот сначала смотрит на самого детектива заметно встревоженно, затем недоверчиво косится на Чонгука за его спиной, и опять встревоженно на детектива, выдавая чересчур эмоционально: — Я первый раз такое вижу! Это… кошмар, детектив! Я… — Конкретнее, — холодно прерывает его бессвязный лепет детектив. Он не любит излишние всплески чувств. Особенно, когда единственное его желание – просто вернуться в машину и поехать домой. Да хоть опять к Чонгуку, который выходит из-за его спины, становится рядом и гипнотизирующим взором прожигает напуганные произошедшим глаза сержанта, холодно и монотонно прося: — Говори кратко и по делу. Тэхён поднимает голову, чтобы просто понаблюдать за тем, как зрачки Чонгука сначала сужаются до размера хлебной крошки, а затем расширяются, и не может контролировать мысль о том, что будь Чонгук его напарником – работать было бы в разы проще. Как никак, внушение – вещь весьма полезная. Сержант не моргает, прикованный взором к чёрной глади в глазах вампира, а потом отвечает быстро и исключительно по делу, как и попросили: — Убийство совершено около часа назад. По словам судмедэксперта, тела ещё теплые. Жертв много: около двухсот человек. Чонгук над его ухом тихо присвистывает. Тэхён начинает нервничать. — Причина смерти? — Криминалист уже работает над выявлением, — продолжает монотонно отвечать сержант. — Вызван кортеж из всех дежурных машин скорой помощи, находящихся в городе. — Ясно. Детективу и сказать больше нечего. Просто потому что он не знает, что вообще должен говорить. Появляется желание так же начать эмоционально кричать, как это сделал сержант при их появлении, но, во-первых, успокоить его так же у Чонгука не выйдет – внушение на нём ведь не работает, а, во-вторых, как бы ни хотелось сейчас поддаться собственным чувствам, он сохраняет хладнокровие, переступая порог ночного клуба. Там до тошноты доводит стойкий запах крови, яркими пятнами осевший везде, где только можно, до бликов перед глазами – огни стробоскопов, которые по-хорошему бы выключить и оставить более мягкий свет, смешивающийся с этими самыми огнями, а атмосфера только вводит в ступор. Холодно, грязно, отвратительно тихо (догадались хоть музыку выключить) и жутко. Всё помещение усеяно телами. Они, разными оттенками алого, серпантином лежат повсеместно: танцпол, диванчики, барная стойка, вип-зона, уборные. Кругом покойники, и Тэхён впервые за всё время своей деятельности хочет закрыть глаза рукой и убежать, не глядя. Он привык ко всему, даже к самым обезображенным трупам, которых тоже за годы работы детективом видел немало, но к такому обилию запаха смерти в одном небольшом на вид помещении он попросту не готов. К горлу подступает противный ком, но собрать себя в руки нужно, иначе он не может, поэтому набирает в лёгкие как можно больше воздуха, пропитанного металлом, едкой крошкой оседающего в трахее, и уверенно (так ему кажется) подходит к криминалисту, склонившемуся над телом молодого парня в центре танцпола. Тот, увидев Тэхёна, бросает на него усталый взгляд, и тихо приветствует, кивая головой. — Причина смерти? — так же тихо звучит от Тэхёна. Он присаживается на корточки возле криминалиста, оставляя Чонгука, который размашистым, но неторопливым шагом гуляет по залу, осматриваясь, и, принимая из рук коллеги перчатки, рассматривает убитого. — Разорвана сонная артерия, и в районе ярёмной мышцы не хватает куска плоти. Словно её не просто вырезали, а выдрали чуть ли не зубами. Тэхён чуть ли не скрипит зубами. Ему хочется самому вцепиться кому-нибудь в глотку зубами, когда в голове сразу возникает картина предполагаемой истерики господина Вана, в ушах крепко стоит его голос, верещащий о «вопиющем ужасе», «ужасной трагедии», «катастрофическом бедствии», а на плечах отчего-то плотно оседает вуаль возложенных на него проблем. Успевает и проскочить мысль, что, возможно, ему бы стоило пойти в отдел по борьбе с наркотиками, ловить мафиозников или мелких барыг, но нет же, Ким сам себе выбрал путь, связанный с… двумя сотнями трупов, которые не спишешь на чей-нибудь терракт и пущенный по воздуху умертвляющий ядовитый газ, ну просто потому что отвратительно изуродованные тела совершенно не вяжутся со смертельным отравлением, а настойчивый взгляд криминалиста, уставившегося на него с откровенным непониманием, давит на и без того разболевшуюся вдруг голову. — Что? — он переводит на него взгляд и слегка хмурится. — Я спрашиваю, у Вас есть какие-то подозрения по поводу того, что здесь могло произойти? — повторяет, очевидно, свой вопрос криминалист, и Тэхён попросту не знает, что ответить. Ну не может же он сказать, мол, не бери в голову, просто какой-то конченый вампир снова дал о себе знать, когда милый молодой человек, бесцельно шляющийся по балкону, только уладил этот вопрос. Как минимум, звучит бредово. Как максимум, собственно, тоже. — Понятия не имею. Тэхён ещё около двадцати минут изучает тела вместе с криминалистом, всеми силами стараясь не выдавать своего напряжения, совсем забывая о том, что где-то здесь ходит Чонгук, вроде как заинтересованный во всём этом кровавом вече, но о нём успевает напомнить именно парень, что присаживается с ним у очередного тела возле барной стойки и делает пару снимков на фотоаппарат, запечатлевая очередную разодранную гортань: — Можно вопрос? — начинает он осторожно, краем глаза поглядывая на лицо детектива. Тэхён отвлекается от тела молоденькой на вид девушки и тихо хмыкает, прикидывая, каким может оказаться этот вопрос. — Валяй, — старается звучать он как можно менее заинтересованно. — Кто этот мужчина, что пришёл с Вами? — криминалист переводит взгляд на стоящего в вип-зоне Чонгука. — Кто-то из Департамента? — С чего ты взял? — Выглядит… как кто-то из Департамента, — парень пожимает плечами и снова возвращается к изучению очередного тела. Ким ещё пару секунд наблюдает за вампиром, гуляющим по приватной зоне с весьма скучающим видом, и появляется желание даже засмеяться, потому что Чонгук уж точно не вписывается в картину Департамента, в котором он за все года своей работы был не раз, где каждый работник выглядит до ужаса чопорно, холодно и не особо-то и приветлив, но решает об этом промолчать, глазами утыкаясь в глубокие кровавые раны перед собой. Если только из Департамента по доведению детектива Ким Тэхёна до нервного срыва. — Нет, — мотает головой Тэхён. — Он не из Департамента. Это мой хороший друг. И большего он не говорит. Кто такой Чонгук и что их связывает, совершенно не дело третьих лиц, точно никак не относящихся ко всему психологическому триллеру, происходящему в жизни Тэхёна. Криминалист же больше вопросов не задаёт, поняв, что чего-то более ему и не расскажут. Скорее, он интересовался даже не из-за личной прихоти, а из-за того, что если на место преступления (уж такого-то) явилось лицо из вышестоящего руководства, значит проблем появится в два раза больше, а рабочий день резко превратится в рабочую неделю без выходных и должного сна в размере хотя бы семи часов в сутки. Этого не хотелось никому. Ни криминалисту, ни самому Тэхёну, конечно же. — Детектив Ким, подойдите-ка на минуточку, — неожиданно зовёт его Чонгук с того самого приватного балкона вип-зоны. Тэхён кивает криминалисту, чтобы тот закруглялся, и поднимается по витиеватой лестнице. В вип-зоне, в отличие от основного зала, царит лёгкий полумрак, так что Киму приходится немного прищуриться, чтобы не споткнуться о тела, которые приходится аккуратно переступать. — Что? — Ближе, — Чонгук зазывает рукой, потому что Тэхён остановился в паре метров от него. — Здесь тела оборотней. — Удивлён, что волки, как обычные люди, развлекаются в ночных клубах? — не удерживается от сарказма детектив. Он чуть склоняется вперёд, изучает лица двух молодых парней с яркими кровоподтёками и морщится. Запах всё ещё стоит отвратительный. На секунду даже становится интересно, каково среди такого «пира» находиться вампиру, когда буквально каждый миллиметр огромного пространства пропитан таким соблазнительным для него ароматом крови, но тут же эти мысли гонит куда подальше. Не хватало Киму только озверевшего Чонгука для завершения вечера. — У них вырваны клыки, — спокойно отвечает Чон и тянет руку к одному из трупов, без промедления раскрывая рот и демонстрируя наглядно. — Они вырваны не в процессе борьбы, а я уверен, что они сопротивлялись – явные следы на руках. Их вырвали целенаправленно, и не слишком аккуратно. Тэхён задумчиво хмурится, достаёт из кармана мобильный, чтобы включить фонарик, и наплевав на отвращение, рассматривает отвратные кровавые дыры в дёснах. — Вырваны с корнем, — под нос бубнит себе он, скорее просто, чтобы не задуматься в резко вспыхивающей в голове логической цепочке, а не чтобы посвятить в свои заметки Чонгука. Но тот всё равно ведь слышит и подходит ещё ближе, склоняясь точно так же – к лицам убитых волков, оказываясь почти щекой к щеке с полностью сконцентрированном на работе Тэхёном. — Мне бы освещение получше и вымыть раны от крови, но каналы с ядом будто чем-то пытались расковырять, да не успели. Целью было не просто поглумиться. Вампиру, убившему их, нужен был волчий яд. У Чонгука даже вытягивается лицо. Не в открытую, конечно же, но определённо заметно для зоркого глаза детектива. Тэхён пусть и устал, пусть и хочет безбожно спать, да свалить все эти кровавые реки безумства на кого-то, кому бы это было интереснее, чем ему (он уже по-настоящему затрахался разгребать это дерьмо с бессмертными рецидивистами), но, как ни крути, когда дело касается работы, он сосредотачивается и точно находится в своём непреступном коконе, где ему в одиночку приятнее делать себе вскрытие черепной коробки, вываливать оттуда все накопленные знания, мысли, зацепки, воспоминания, и просто работать, не позволяя мешать третьим лицам, чтобы не сбивали и не путали. У простых-то людей догадки флегматичны: «серийник», «киллер», «психопат»… и ещё тысячи несуществующих версий. У Тэхёна с его знанием «Той Стороны» ответ один – вампир. Только как правильно преподнести всю действительность картины коллегам, а главное – истеричке-боссу, вопрос хороший. Мудрёный. Опять придётся Чонгуку подтирать следы? А куда девать тела? Их две сотни! Родственники погибших уже точно сходят с ума, а на месте преступления даже осмотр не окончен. Чёртова карусель. Нескончаемые «Американские горки». Тошнит и голова кружится. — Знаком с анатомией оборотней? — голос Чонгука врезается в ушные перепонки. Он уже отошёл от Тэхёна на пару шагов назад и, привычно спрятав руки в карманы теперь джинсов, смотрит не то удивлённо, не то восторженно. — Изучал на досуге, — просто отвечает детектив. — Когда заинтересовался мотивами фэнтезийных сказок. — А сказки оказались реальностью. Ирония судьбы. — Только не смешно ни черта. Тэхён со вздохом оставляет тела оборотней в покое, убирает телефон обратно в карман, и спускается вниз. На улице стало заметно тише, уже не мельтешат перед глазами зеваки, офицеров осталось по минимуму (две машины, в каждой из которых по два представителя закона), скорая ещё не приехала, криминалист возле своей машины в паре метров от главного входа убирает все рабочее оборудование в багажник, а омерзительный запах крови не давит более на лёгкие. Дышится легче. Он перед отъездом просит офицеров проследить за перевозкой трупов, криминалисту на прощание даёт задание завтра к обеду закончить хотя бы с третью экспертиз и принести отчёты в кабинет (или он сам в течение дня заглянет, ещё не решил) и останавливается возле капота мерседеса Чонгука. Опирается поясницей, глубоко вдыхая холодный воздух, достаёт из кармана пачку сигарет и прикуривает. Растягивает момент перед тревожной клоакой, точно ожидающей его всё ближайшее время, пока он будет опять ни спать, ни есть, ни отдыхать, а кропотливо думать о том, как выйти из замкнутого круга, состоящего из него, «Той Стороны», людьми и… Чонгуком, присаживающимся на капот рядом и нагло ворующим у него сигареты. Да почему когда он начал опять курить, не в силах справиться с тяжестью возлёгшего на него груза ответственности (безумия), все, как мухи на дерьмо, слетаются на его антистресс? — Вот вроде живёшь в прекрасном коттедже, ездишь на дорогой машине, раскидываешься деньгами, приглашая меня в ресторан, а пачку сигарет купить не можешь, — без толики раздражения Тэхён даже слабо улыбается, когда поворачивает голову в сторону Чона и видит его привычно красивую ухмылку. — Считай, я спасаю тебе тем самым жизнь. Обещал же, — и подмигивает коротко. — Чимин мне тоже говорил, что эта дрянь меня погубит, — задумчиво рассматривая меж пальцев сигарету, хмыкает Ким. — И тоже присасывается к моим сигаретам! Я не миллионер, а стоят они дорого! — наигранное возмущение. — Бросай курить. Сэкономишь и, возможно, спасёшь себя от рака лёгких. — Возможно? — Тэхён пропускает тихий смешок. — Очень обнадёживающе. — Стараюсь, — Чонгук пожимает плечами. Виснет недолгая тишина, прерываемая еле слышным дребезжанием голосов офицеров со стороны клуба, но она не отвлекает от каких-то размышлений. Даже наоборот, помогает сконцентрироваться на своих мыслях, словно те звучат отдалённым эхом, но совсем рядом. — Как там Чимин? — всё-таки спрашивает он через пару минут. — Весьма неплохо. Варится в своём ворохе проблем, но куда без этого. — Обо мне что-нибудь говорил? — Говорил, — Тэхён и не думает отрицать. — Рассказывал мне о тебе, о вашем знакомстве, и… чем закончилась ваша история. — И что рассказывал? — Что ты всегда был со своей противной ухмылкой, — тихо смеётся он, делая последнюю глубокую затяжку и бросая бычок в совсем тонкий слой снега под ногами. — И, конечно же, о том, какой ты был добрый, милый, защищал, оберегал и всё в этом духе. А потом в один прекрасный вечер убил, исчезнув бесследно. — Мне действительно жаль. — Ты должен сказать это не мне, Чонгук. А ему, — он поворачивает к вампиру голову и чуть склоняет её к плечу. — Бабушка всегда говорила, что решение конфликтов между двумя взрослыми адекватными людьми должно сопровождаться здравым конструктивным диалогом. Не третьими лицами, то есть мной в нашем случае, не беганием друг от друга, потому что раз уж вы оба, как я погляжу, плотно засели в моей жизни, то я не хочу при каждой возможной встрече разнимать вас или, не дай бог, применять оружие. Вы должны поговорить лично. — Чимин меня ненавидит. — Он отпустил тебя, — спокойно произносит Тэхён. — И поверь, хуже уже точно не будет. Заботиться обо мне пытаетесь вы, а нянькой чувствую себя я. Решите этот конфликт. Поговорите. Обсудите. Выпейте. Могу даже поспособствовать «случайной» встрече, — он выделяет кавычки пальцами в воздухе. И ведь действительно может помочь. Оба ему дороги. Так почему хотя бы не попытаться ступить углы у камня преткновения, чтобы уж точно преткнулись и перестали избегать друг друга как малые дети? Чонгук недолго молчит, смотрит перед собой, в тот момент, пока Тэхён снова урывает минутку на разглядывание его острой линии челюсти, оттенённых скул и ресниц, касающихся кожи на щеках при каждом смаргивании, отмечая про себя красоту, данную ему. — Зачем тебе это? — Благородство, — Тэхён бесстрастно пожимает плечами. — Это моя фишка, — хмыкает в ответ Чонгук. О, да. Он помнит. — Не тебе же одному в благодетели записываться, — хмыкает детектив. — Пора и мне тоже. — Опять ты губишь меня своей добротой. — Гублю? — невольно брови лезут на лоб. Он пытается помочь, чем может, а ему предъявляют столь громкие обвинения! — Да. Покоряешь моё сердце. Чонгук как всегда говорит спокойно, даже с еле заметной ухмылкой, и ничего нового, стоило бы вообще-то привыкнуть, да и Тэхён бы вообще пропустил его слова мимо ушей, потому что, ну что нового он может услышать, но сердце предательски издаёт один громогласный «ту-дум». Он вообще хоть когда-то покорял чьи-то сердца? Не помнит. Его жизнь от и до состояла из детской скорби по родителям, о которых он толком и не помнит (просто хрупкая ребяческая психика намертво отгородила от негативных эмоций), учился исправно, помогал бабушке. Затем с головой захлестнула академия, в которой иногда времени на сон и не было: чтобы стать лучшим требовалась вся концентрация, внимание и преданность делу. На романтику и отношения времени не оставалось и подавно. Короткие интрижки в академии не считались чем-то серьёзным. Они были не более, чем приятными объятиями и страстным сексом в закрытых комнатках общежитского корпуса. Молодому организму просто требовалась разрядка, а самоудовлетворение не всегда эффективно. Да и куда лучше ощущалось временное тепло чужого тела и мокрые поцелуи, нежели холодная постель и собственный кулак на члене. Тэхён, может, и покорял сердца, всё же природной обаятельности никто не отменял, но никто и никогда, глядя в глаза, ему об этом не говорил. Уже в самостоятельно взрослой жизни он слышал комплименты от девушек и мужчин, когда проводил одинокие вечера в барах в поисках компании и необходимого порой того самого чужого тепла, но никогда не задумывался об этих комплиментах, как о желании потенциальных партнёров выразить искреннюю симпатию. Они ведь определённо просто увеличивали свои шансы быть отлично трахнутыми или отлично оттрахать (Тэхён в сексе со своим полом чаще предпочитал именно пассивную роль). Не более. Но Чонгуку он верит. Верит в его искренность, и, кажется, даже краснеет. На руку играет то, что яркая неоновая вывеска ночного клуба окрашивает пространство и его лицо в оттенки лазурного, и румянца на щеках не видно. В конце концов, можно же просто списать на морозный ветер. Глупо бояться своих истинных чувств. Но он же долгие годы держит маску хладнокровия, чтобы пред коллегами быть нерушимым детективом, по-другому ему нельзя. Только Чонгук своими незамысловатыми (для него самого) и такими будоражащими (для самого Тэхёна) словами заставляет внутри что-то трепетать. Когда он успел так вляпаться? Тэхён отводит взгляд в сторону, потому что смотреть на довольную улыбку Чонгука напротив становится невыносимо, и поднимается с капота, подходя к двери с пассажирской стороны. — Поехали, — бросает он, хватаясь за покрывшуюся влагой ручку. — Домой. И он даже не говорит о том, что под «домом» подразумевает привычный загородный коттедж, потому что порой оставаться в квартире нет никакого желания, там становится одиноко и отвратительно тихо. С Чонгуком дышится легче.

***

Просыпаться утром без ночных картин с Давианом в главной роли слишком приятно. Тэхён разлепляет глаза с трудом, потому что вставать не хочется абсолютно, не спеша тянется, разминая затёкшие во сне мышцы, и обводит взглядом спальню, ставшую уже роднее собственной. В своей темно и глухо, потому что Ким предпочитает спать в кромешной тьме и даже днём не раздвигает шторы. Его всё равно нет дома большую часть времени, так зачем их гонять по хлипкому карнизу туда-сюда? Тишина там часто давит на виски. Тэхён последние пару месяцев ни дня без торнадо из бесконечных дум провести не может. В будни спасает работа, в которой тоже чёрт ногу сломит, ночами на «подумать» попросту не остаётся сил, выходные теперь, как бы глупо ни звучало, заняты Чонгуком, который в последнее время не отстаёт ни на минуту. Он к нему… привязался, проникся его заботой, которой и края нет, поэтому оставаться наедине становится даже страшно. Хан, Давиан, круговорот из не его воспоминаний в часы одиночества душат. Так уже было, стоило после вечера в компании Чимина остаться предоставленным самому себе. Тогда утром, за чашкой горького кофе он чуть не сошёл с ума, прогоняя в голове сказанное Паком, его историю, проводил нескончаемые сравнения с Чонгуком из его рассказов и Чонгуком, которого узнал лично. В принципе, он ничуть не отличался: такой же заботливый, нежный по отношению к близким, готовый в любую минуту прийти на помощь, и, конечно же, иногда поиздеваться и пошутить очень глупо и неуместно, но оттого смешно. Поэтому тогда он около часа анализировал убийство Чимина (куда без его детективных замашек и склонности к рациональному подходу решений сложных логических загадок), и как бы слова Пака о том, что нужно держаться подальше, не вибрировали отдачей ствола при выстреле на подкорке мозга, он не мог найти повода следовать просьбе друга. Чонгук убил его не по своей воле. И он готов поспорить, что забросит свою карьеру в полиции, если окажется не прав. Он ведь не просто так дослужился от простого сержанта до звания одного из лучших следователей Сеула? Он и правда поначалу его боялся. А уж учитывая их знакомство… Но с каждым последующим днём, в который Чон твердил о том, что защитит, если Тэхён ему поможет выяснить их связь с Давианом, и мнение имело свойство меняться. И точно не в противоположную от отрицательного сторону. Теперь ему с Чонгуком спокойно. Разве ещё что-то нужно для того, чтобы слепо идти домой к человеку, от которого готов был сбежать, сломя голову? Для Тэхёна – да. Он просто устал быть сильным для самого себя. Он не заслуживает хоть малой опоры за своей спиной? Ким вздыхает, переводя взгляд с привычно пустого окна даже без тюля на мобильный телефон и тянется, чтобы проверить время. Будильник сработает только через двадцать две минуты. Проснулся раньше нужного времени, в то время как в своей квартире откладывал назойливую трель «на пять минуточек». И он не чувствует былой усталости. Это на него так влияет неодиночество? Если, чтобы не чувствовать себя овощем по пробуждении, ему нужно просто ночевать здесь, с Чонгуком за дверью, то он готов даже переехать и поселиться навечно. Гиперболизировано, конечно, но если ему позволят так посвоевольничать в угоду своему заношенному организму, то он без раздумий соберёт монатки. Дайте только условное согласие. Тэхён решает эти сладкие двадцать минут ещё поваляться и просто понаслаждаться тишиной, которая здесь, в этом доме не угнетает и не душит, прикрывает глаза, удобнее устраиваясь на подушках, и размеренно дышит. Спать уже особо и не хочется, а вот просто растянуть момент до «официального» пробуждения – очень. Звук приближающихся шагов отвлекает. На пороге появляется Чонгук, ворвавшись без стука, и опирается спиной о дверной косяк, складывая руки на груди. — Пора просыпаться, спящая красавица! — хмыкает вампир, но Тэхён только более прячется в одеяло. — До будильника двадцать минут, — бубнит он сквозь ворох постельного белья. — Свали в туман. — Так и передам твоему вкусному авторскому индивидуальному завтраку. — Что? — выныривает из своей мягкой крепости Тэхён, окидывая Чонгука непонимающим взглядом. — Я ведь обещал тебе завтрак, — Чон отлипает от косяка и лукаво улыбается. Чересчур мило. Тэхён думает, что он спросонья слабо соображает. Или и вовсе всё ещё спит. Чонгук действительно приготовил завтрак? Для него? — Не надо на меня смотреть как на восьмое чудо света. Жду тебя на кухне. Поторопись. Когда Тэхён, наскоро умывшись, спускается на просторную кухню, перед глазами снова мелькает Чонгук, одетый в очередной раз ужасно непривычно для глаз: чёрная хлопковая футболка и того же цвета спортивные шорты по колено, и обещанный завтрак. На одну персону. Приятно пахнет свежесваренным кофе, какими-то специями и ветчиной, что невольно желудок издаёт предательское урчание. Единственный хот-дог за прошедший день даёт о себе знать. Чонгук, услышав позывы голодного, самодовольно усмехается и ставит в дополнение к белой фарфоровой тарелке с необычными тостами кружку кофе. Присаживается на барный стул и жестом предлагает присесть Тэхёну. — Что это? — рассматривая запечённый хлеб с начинкой, которую не может разобрать на глаз, Ким делает маленький глоток кофе, чтобы не обжечься. — Классический французский завтрак. Тосты с яйцом, томатами, ветчиной, сыром и зеленью. — Французский? А где же тогда круассаны с шоколадом? — Я повар, а не кондитер. — Повар? — Тэхён, не скрывая своего удивления, вскидывает бровь. — Чего ещё я о тебе не знаю? — В начале тысяча шестьсот девяностых я приехал во Францию. Бордо. Зачастил в один ресторанчик. А владелец и шеф-повар этого прекрасного заведения взамен на избавление от конкурентов проводил мне мастер-классы. Так что, негласно, но я отменный кулинар. — Есть смысл спрашивать, как ты избавился от его конкурентов? — отламывая вилкой небольшой кусочек тоста, Тэхён поднимает глаза и встречается с хитрым взглядом напротив. — Видимо, нет, — заключает он. И так становится понятно. Чонгук в ответ так ничего и не говорит, с интересом наблюдает за тем, как Тэхён вертит из стороны в сторону наколотый на вилку кусочек тоста, задумчиво облизывает губы, иногда поглядывает на прищурившегося вампира с недоверием, словно тот может его отравить, но откусывает совсем немного, на пробу, довольно мыча. — Вкусно, — признаёт детектив и кладёт в рот всё, что наколото на вилку. Тост за время, пока Ким собирался к завтраку, немного подостыл, и на языке приятно тепло. Смешиваются вкусы ветчины и сыра, что тает и немного липнет к зубам. Зелень даёт особое послевкусие, а яйца как такового особо и не чувствуется, но то правильно дополняет всю гамму вкусов. — А ты думал, что я тебя отравить собрался? — тянет губы в улыбке Чонгук, складывая руки на столе. — Нет. Не был уверен в твоих кулинарных способностях, — не без ответной улыбки отвечает Тэхён и отламывает от тоста ещё небольшой кусочек, сразу же пряча его во рту и принимаясь пережёвывать. — Я могу и обидеться. Чонгук намеренно дует губы точно дитя, показывая наигранное расстройство, но Тэхён на него не обращает внимания. Он доедает первую половину тоста, потому что тот разломан на два ровных куска, отпивает ещё слегка горячий кофе, согревая желудок и пробуждая больший аппетит, и тихонько улыбается своим же мыслям. Последний раз для него готовила ныне покойная бабушка, а после её смерти никто и не пытался такими вроде бы простыми вещами сделать ему приятно. Все возможности самого Тэхёна заканчивались на незамысловатом омлете, а рацион питания заключался в рамёнах, кимчи и дешёвых энергетиках, мешаемых с кофеином. И как его желудок всё ещё не отказал – вопрос на засыпку? Ким блаженно прикрывает веки, когда на тарелке остаётся совсем крохотный кусочек второй половины тоста, вздыхает, потому что завтрак получился весьма сытным, но доесть всё же хочется, поэтому он накалывает остатки на вилку и подносит её к своему рту, только не успевает его даже открыть – Чонгук перехватывает его руку за запястье, двигает ближе к себе и, пользуясь секундным замешательством детектива, глядя ему в глаза, с хитрой ухмылкой зубами стягивает кусочек тоста. Медленно жуёт, пробуя на вкус своё творение кулинарии, но руку Тэхёна так и не отпускает, большим пальцем поглаживая запястье. До тех пор, пока Ким сам её не вырывает, и хмурится. — Не стыдно? — вскидывает он бровь, откладывая вилку и скрещивая руки на груди. — Абсолютно нет, — с бесстрастным выражением лица отвечает ему Чон. — Должен же я убедиться в том, что это съедобно. — После того, как я всё съел? — Так вышло. — С учётом того, что едой тебя всё равно не отравить? — Изменить это уже не в моих силах. — Ты невыносим. — Но тебе нравится. — Пошёл к чёрту, Чонгук. Тэхён протяжно вздыхает, отводя взгляд в сторону, и допивает остывший кофе, укладывая обе ладони на живот. Нравится. Да, Тэхёну нравится. Именно поэтому он прячет глаза, рассматривая интерьер кухни, словно находится здесь впервые, надеется, что совсем слабого румянца на его щеках не видно. Но он точно становится алее, когда Ким, погрузившись в свои мысли, не замечает, как Чонгук тянется к его лицу рукой, немного приподнявшись с места, и большим пальцем касается уголка его губ. Тэхён тут же возвращает взор на привычную усмешку на лице Чона, боясь даже пошевелиться лишний раз, и то ли вопросительно, то ли откровенно удивлённо моргает, пока Чонгук облизывает подушечку своего пальца, вгоняя в ещё большее смятение. — Остатки плавленного сыра, — Чон как ни в чём не бывало снова укладывает руки на столе и тихонько посмеивается. — Лицо сделай проще. — В следующий раз не делай так, — хрипло просит Тэхён от накатившего смущения. Когда он дошёл до той стадии, что стал вдруг стесняться? Сам себя не узнаёт. — Как? — словно издевается вампир и снова тянется к его лицу, чтобы вновь пройтись большим пальцем по уголку губ, скользнуть на нижнюю, а затем поднять руку к скуле и невесомо погладить. — Так? А Тэхён опять не шевелится. Даже дышать на какое-то мгновение перестал. Невозможно адекватно функционировать, когда с ним так открыто… заигрывают? Флиртуют? Чёрт его знает, но хочется просто раствориться в воздухе. — Что ты делаешь? — Нельзя? — словно потешается над ним вампир. — Нет, — «потому что у меня сердце то ли остановится сейчас, то ли выпрыгнет из груди», — остаётся неозвученным. — Почему? — а у Чонгука в глазах не то насмешка, не то что-то более глубокое, что рассмотреть не получается. — Чонгук! Тэхён такого откровенного издевательства не выдерживает. Он со скрежетом деревянных ножек стула поднимается с места и уже направляется в сторону выхода из кухни, но рука, что преграждает путь, появляясь точно из воздуха, останавливает. Чонгук стоит в дверном проёме и забавно морщится, довольный собой. В глазах так и плещется огонёк зародившегося азарта. И почему он сомневался, что издевательства так просто прекратятся? Тэхёну и так чрезмерно душно, пусть за пределами дома всё больше вступает в свои полноправные обязанности зима, укрывая улицы Сеула пушистыми холмами белоснежных хлопьев, а в доме не так уж и жарко. Ким стараясь выглядеть как можно спокойнее, отпихивает руку вампира, услышав знакомую усмешку, и размеренными шагами всё же вырывается в гостиную. Занимает кресло, в котором в одну из первых встреч восседал Чон, сложив тогда руки на животе, и подбирает под себя ноги, устремляя взгляд на тлеющие огарки бывших брёвен в камине. Насколько Тэхён знает, они вновь воспламеняются только под вечер. Чонгук входит следом за ним, садится на диван, заводя одну из рук за спинку, а второй проводит по вихру смоляных волн на голове. Окидывает задумчивого детектива взглядом, и наконец-таки решает сжалиться. Доводить всегда вполне эмоционально стабильного детектива своими порой детскими (а порой и отнюдь нет) шутками – тот ещё соблазн, но находятся в его мыслях темы и гораздо важнее. — За ночь никаких звонков из морга не было? — Чонгук задерживает взор на поджатых в задумчивости губах Кима, издалека отмечая то, насколько они сухие, потрескавшиеся, с множеством шелушинок и кровавых корочек из-за частого покусывания, а затем отводит взгляд на окно. Там с раннего утра набирает обороты метель. Тэхён, утопая в своих каких-то думах, снова кусает губы, образуя новые маленькие ранки, на Чона внимания не обращает, но вопрос его слышит. Лишь бы не повторилась история с Мином, опять молится про себя он, иначе глобальной катастрофой станет не одна из трагедий в ночном клубе, а великая тайна «Той Стороны». Этого допустить категорически нельзя. Точно не сейчас. — Нет, — Тэхён ведёт плечом, всё-таки бросает совсем короткий взгляд на Чонгука, облизывает искусанные губы, немного их увлажняя (сам уже чувствует, как те побаливают от его нервозных манипуляций), и тяжело вздыхает. — И слава Богу. Двести новорождённых вампиров мне девать уже некуда. — Я бы не сказал, что это попытка создать непобедимую армию, — не может не хохотнуть Чонгук, хоть сложившаяся ситуация к юмору и не располагает. — Мин стал единственным исключением на ряду с произошедшим рецидивом. — Но и нет уверенности в том, что все смерти, дело рук одного вампира, — Тэхёну эта мысль ужасно не нравится. Хотелось бы, чтобы виновник оказался один, и желательно какой-нибудь неконтролируемый простачок, с которым бы личная бессмертная свита Ким Тэхёна справилась на раз-два, и больше ему бы не пришлось нервничать и изводить себя тем, что работает над идиотски глупой версией «маньяка-кровооткачивателя», зная всю истинность смертей, а затем нагло врать истеричке Вану, который, к слову, даже не удостоил главного детектива отдела своими воплями о возвращении этого самого маньяка (о котором тот не помнит, благодаря Чонгуку, но точно бы не упустил возможности покричать и навести панику с утра пораньше). — Я не спешу умничать и вносить свою лепту в твою работу, конечно, но у меня есть подозрения, что главные идолы этого карнавала смерти – та парочка оборотней. — У них были вырваны клыки и расковыряны канальцы с ядом. Вампирам нужен был яд, это мы ещё вчера выяснили. Только вопрос теперь в ином: для чего? Тэхён начинает активно воспроизводить в голове те жуткие картины, что увидел прошлой ночью, и только успевает подумать о вероятной причине такого изощрённого поступка, в то время, как Чонгук ничуть не самодовольно, наоборот, будто со знанием дела, но без излишней помпезности, склоняется чуть вперёд и озвучивает: — Вероятно, для создания гибрида. — Гибрида? — Это… — Я знаю, кто такие гибриды, — без раздражения перебивает Тэхён и поднимается с кресла. В сознании начинается целый сложный нейронный процесс, когда детектив погружается в ребусы выявления причинно-следственных, от того и не получается порой усидеть на месте. — Не понимаю только как можно создать подобных, когда яд – склянка с мышьяком для вас? — Ким останавливается напротив Чонгука, смотря на него сверху вниз, и хмурится. Опять кусаются губы. Он увлечён процессом. — И вообще, в чём суть гибридов? Что это даст вампиру? Превосходство над своей расой? Мол, гляньте, я уникальнее, чем вы все? Что-то типа… полукровки? Мысленный поток не замедляется ни на секунду. Тэхён действительно до таких логических (и не всегда) загадок жаден. Его уму только дай хоть какую-ту зацепку, так он за полчаса решит весь этот сложнейший судоку, подберёт каждую циферку в нужное ей окошко и будет блистать ярче Северного сияния. Чонгук с такого вспыхнувшего по-детски энтузиазма забавляется, только успевая глазами ловить мельтешащую фигуру, поэтому поднимается с места следом за Кимом и ловит его за руку, вынуждая остановиться хотя бы на мгновение. — Во-первых, — встречаясь со слегка озадаченным взглядом, Чон слабо улыбается одними только уголками губ. — Ты рябью расплываешься и немного действуешь на нервы с моим прекрасным зрением, поэтому постой хоть пять минут. А во-вторых, я с гибридами никогда не был знаком, поэтому их сути не знаю, но они не полукровки. Полукровки рождены с кровью двух особей. Тут скорее что-то вроде навязчивой мутации генов. Но если тебе так хочется об этом узнать, а я по твоим красивым искрящимся глазкам вижу, что невтерпёж, то я помогу тебе. Самому не менее интересно, — признаёт своё любопытство Чонгук. Тэхён его слушает, обдумывает что-то с недолгие полминуты, а затем уверенно кивает. Тут уже скорее дело принципа, от которого детектив уж точно отказаться не в силах. Он вырывает свою руку из ладони вампира, не обращая внимания на холод, таившийся всё это время на запястье от чужой кожи, и возвращается в кресло, упираясь локтями в колени. — В Сеуле одна стая, насколько я знаю, — бубнит Ким себе под нос, чтобы просто не упустить какой-либо детали (всегда так делает, даже на работе), пока возле останавливается Чон, задумчиво кусая губу. — Значит, волки – члены стаи Чон Хосока. Я не уверен, насколько Хосок осведомлён в теме гибридов, но я думаю, оборотни что-то могут знать. Мне нужно с ним поговорить. Идея эта не кажется Тэхёну чем-то опрометчивым, в то время как Чонгук совсем незаметно закатывает глаза и упирается ладонями в спинку кресла, нависая над Кимом сзади. Он щёлкает его пальцами по макушке и привлекает к себе внимание. — И как ты собрался добиться встречи с вожаком оборотней? — У меня есть нужные связи.

***

Ruelle - Recover

Бродить бездумно по территории волчьего поселения стало уже въевшейся неприятной привычкой. Юнги снова огибает пару стволов массивных сосен, периодически стряхивая с чёрной копны волос ворохи падающего с веток снега, думает о своём (а он этим занимается настолько часто, что иногда даже пробивает на истерический смех: он в универе столько не думал, сколько приходится делать это сейчас). С каждым днём сбежать отсюда хочется всё больше. Но с каждым днём он чувствует только укрепляющуюся связь между ними. Юнги понятия не имеет, как работает волчья привязка, слышал только однажды, что, если попытается просто уйти от вожака, то его сожрёт немыслимое чувство тоски и одиночества, что он попросту не сможет пережить разлуки со своей парой, пусть волчьим законам никогда не подчинялся (для вампира это же дикость), но эти самые тоска и одиночество его съедают именно сейчас. Он невыносимо скучает по дому, по «Кровавой луне», по Чимину и братьям Ким, с которыми не виделся уже слишком долго с момента последней встречи, но отчего-то поступить так глупо и неразумно, рискнув покинуть владения Хосока, не выходит. Особой совестью Мин никогда не отличался. Наоборот, ту бы ему хоть раз уловить в своей жизни, да только эта воительница за справедливость каждый раз его обходит стороной, тем самым говоря мол, ты же всё равно ко мне не прислушаешься, так зачем мне тратить на тебя время. Да только сейчас становится иногда не по себе. Давно опустилась ночь, почти полночь, а Юнги и не думает спать. Ему это ни к чему, он полон сил, ничуть не устал мотаться из стороны в сторону, как неприкаянная душа в поисках упокоя, дышит обжигающим лёгкие морозным воздухом, и просто думает… Ему тут не рады, это было понятно ещё при первой же встрече. Волки стаи иногда обходят его стороной, потому что чуждо им вообще как-либо контактировать с вампиром, и видимо тот факт, что он – пара самого вожака особой роли не играет. Да он и не надеется на что-то похожее хотя бы на дружелюбие. Привык уже. Не пытаются убить – уже хорошо. Случай с Шисоком он старается не вспоминать, и если честно, то благодарен воле случая, спасшей его от неминуемой гибели. Думать о том, что «волей случая» оказался Хосок совсем нет желания. Страшно. Страшно даже на долю секунды представить, что он почувствовал опасность, почувствовал весь леденящий кожу ужас Юнги и напал на своего же члена стаи, поставив в приоритет жизнь вампира. Хосок поставил в приоритет Юнги. И это просто невыносимо. В тот самый момент в Мине за одно мгновение скопился такой ураган смешивающихся воедино эмоций, что казалось, будто живым ему не выбраться не из-под лап громадного волка, а из самого себя. Вперемешку с ужасом и волнением вспыхнул яростный гнев. Не его собственный. И это пугало куда больше. Пугает чувствовать его. У Юнги с этим отягчающим и без того далеко не сладкую жизнь обстоятельством мириться не получается. Он не привык делить свою душу на двоих. Она у него одна. Чертовски поломанная, держащаяся на одном честном слове, вся перемотанная дряхлыми кровавыми бинтами, и оттого хрустально хрупкая. Ему бы в одиночку её сохранить, чтобы не поддаваться этим мимолётным вспышкам чего-то необъяснимого, когда он особенно чувствует связь с Хосоком, но невзирая на то, что свалившиеся в одночасье проблемы укрепили его дух и закрыли эту самую избитую трагедиями душу, он невероятно слаб. Два дня он чувствует щемящее удушье в груди, когда взглядами встречается с оборотнем на просторах их дома, в котором они словно чужие друг другу (когда они хоть раз говорили друг с другом не в те моменты, когда Мин неосознанно выводил на скрытую агрессию и открытое толкование о громком «моё», «моя собственность» и «разорву любого, кто посмеет тебя тронуть»?), и всегда спешит первым спрятать взгляд. Потому что что-то в тех осязаемых чужих чувствах медленно, но верно меняется. Как и меняется в Юнги. Хосок проник в его сознание и растерзанную им же грудную клетку, поселившись там, не дай Бог, до конца дней. Этого допустить просто нельзя. Юнги останавливается возле одного из немногочисленных домов, когда слышит в метрах пяти за своей спиной хруст снега. Заранее напрягается, потому что часто его такие «заметки» заканчиваются тем, что на него либо нападают, либо с уничтожающим взглядом пытаются напугать, но стоит тонким обонянием уловить такие уже привычные нотки хвои и кедра, то становится ещё более не по себе. Он планировал провести время в одиночестве и абстрагироваться от навязчивых мыслей, от опасных чувств и от Хосока, но волк выходит из-за тонкого ствола молодой ели и становится рядом с ней, плечом упираясь в шершавую кору. Просто смотрит. Юнги в ответ нет. Это очередная привычка – избегать взгляда. Ему от него с самого начала было дурно. Сначала – предвестник опасности. Теперь – призыв окончательно сдаться и позволить своему мёртвому сердцу отдаться влюблённости. Это уже не просто страшно. Это отголосок апокалипсиса. Хосок не подходит ближе, наблюдает издалека, изучает взглядом, как охотник высматривает добычу. Юнги это совсем не нравится, он в такие моменты чувствует себя маленьким пушистым белым кроликом, на которого позарился огромный серый волк, от которого не убежать и не скрыться так просто, а ведь Чимин же учил его стойкости. Учил быть чуточку хладнокровнее и опаснее, чем он выглядит на самом деле. Только когда на него смотрят так, волей-неволей чувствуешь себя загнанной в клетку пушниной. Ему нужно бежать от Хосока. Привязку как-нибудь переживёт – пережил же как-то всё то, что подкинула ему негодница-судьба, – помучается недолго, но сможет справиться. Пока не стало слишком поздно, пока его не притянуло крайне сильно. Он уже чувствует это, что грань, по которой он ходит, скоро канет в лету и не останется ни единого шанса выбраться. Он уже одной ногой шагнул за пределы, когда позволил тем фантазиям, одолевшим его сознание недавней ночью, пробраться и поселиться внутри. Стать одним из навязчивых желаний. Юнги молча срывается с места. Он плюёт на то, что поодаль стоит Хосок, что наблюдает всё ещё за фантомным следом исчезнувшей фигуры, что как только расстояние меж ними становится больше, он чувствует жжение в грудной клетке, оставленные шрамы болезненно ноют, так и кричат, что он совершает ошибку, что, поддавшись мимолётному желанию, обрекает себя сгорать заживо, но бежит. Проносится даже дальше полюбившегося обрыва, уносится дальше, в лес, туда, куда он сам ещё ни разу не ступал. Не думает о том, что, возможно, там остерегают территорию волки, которые о Мине ни сном ни духом, что он опять может стать жертвой, и Хосок его вряд ли вновь успеет спасти. Да к чёрту всё. Юнги бежит, позволяя холодному ветру терзать и без того ледяную кожу. Может, так ему станет легче. Может, так он поймёт, что выбор – не ошибка, а вынужденная мера. Ему находиться рядом с оборотнями тяжело, он там как тень, он не свободен, вечно под давлением, отчётливо чувствуя, что его там не жалуют, желают избавиться. Так Юнги сам им такой подарок сделает. И себе заодно. Пробежит его пару сотен метров, выберется на границу города, а затем вернётся обратно в «Кровавую луну», где его присутствию будут несказанно рады. Мин даже будет лелеять те моменты, когда его обзывает Чимин, лишь бы это не делал Чеён, которому, только дай волю, и он без жалости раздерёт новорождённого в клочья. Но лес не желает заканчиваться, будто он заблудился и попал в нескончаемый лабиринт сосен и елей, укрывающих чернеющий с каждой минутой небосвод своими пышными хвойными ветвями; за спиной, где-то совсем рядом, тихое рычание и громкий топот. Лапы проминают снег, рычание становится всё громче, а Юнги и прислушиваться не надо, чтобы услышать. Думается, что это снова кто-то из охраняющих территорию выследил нарушителя, и сейчас его опять повалят, собьют с ног, прижмут лапами к ледяным сугробам и клыками раздерут плоть, избавившись от вампира, решившего посягнуть на волчьи владения. Юнги опять совершает ошибку, да ему и не привыкать. Только бежать нужно быстрее, а быстрее уже некуда. Он и так проносится, что от пейзажей остаются размытые силуэты. Прятаться негде, если только на дерево забраться и сидеть там до скончания своих бесчисленных веков. От глупых мыслей не спасают хлёсткие порывы ветра. Юнги останавливается всего на секунду, чтобы осмотреться и понять, куда стоит бежать дальше, но как только он находит верный срез, ожидаемо, его тут же сносят с ног. Он пролетает по земле пару метров, собирая все возможные неровности рельефа, спрятанные под настланными сугробами, и, врезаясь боком в ствол дерева, шипит, лицом утыкаясь в снег. По голове проносятся неприятные вибрации, полученные ссадины сразу же затягиваются, только в рёбрах немного покалывает. Юнги упирается руками в землю, пытаясь подняться, но как только он глазами ловит две большие чёрные массивные лапы, то оставляет это занятие, просто переворачиваясь с живота на спину. Опасности нет. Перед ним Хосок. Волк противоречиво рычит, определённо недовольный тем, что соизволил выкинуть Мин, толкает его лапой в изувеченный бок, наклоняется мордой над его лицом, жёлтыми глазами цвета гелиодора выражая своё раздражение, а Юнги просто смотрит перед собой, не собираясь никак реагировать. Футболка на спине неприятно мокнет от тающего под телом снега, поэтому он присаживается и спиной опирается о ствол дерева. И совершенно упускает тот момент, когда его за шкирку, как провинившегося котёнка, поднимают на ноги и с новой силой вдавливают в несчастный ствол, пострадавший уже больше самого Юнги. Мин встречается с пылающим огнём волчьим взглядом, понимая, что перед ним Хосок в своём человеческом обличии, и пытается вырваться. Не получается. — Что за догонялки ты устроил, твою мать? — Хосок цедит сквозь зубы с еле заметными клыками (облик-то человека, но сущность волка бушует), и сжимает шею Юнги сзади. — Решил отличиться бесстрашием? Мало было того, что на тебя напали, когда ты своевольничать начал, ослушавшись моей просьбы вернуться домой до восьми вечера? Или понравилось чувствовать себя особенным, когда я пошёл наперекор всем правилам, и чуть своего волка не убил, лишь бы не тронули тебя? Юнги снова чувствует. Чувствует гнев, неподдельное желание самому прибить на месте, испуг… Хосок снова за него испугался, что тот на свою задницу найдёт новые сложности. И как же Мин это ненавидит. Он преодолевает себя, пытаясь не сорваться на приближающуюся истерику, потому что волк слишком близко, дышит ему в лицо, поднимает совершенно потерянный взгляд, смотрит оборотню точно в глаза, что всё ещё пышут жёлтыми бликами, медленно принимая вид человеческих карих, и сглатывает вязкую слюну. Еле находит силы, чтобы прошептать одними губами: — Отпусти меня, Хосок… Он не просит. Чуть ли не умоляет. Устал от того, что ни черта не понимает и не видит хоть малого отклика, когда порой просто хочет немного внимания, а не этого идиотского «ты мой». — Нет, — Хосок отвечает ему тем же шёпотом. — Я не отпущу тебя. — Из-за привязки? — вырывается истеричный смешок. — Давай разорвём её? Ты избавишься от меня, перестанешь защищать и калечить своих волков, а я спокойно уйду туда, откуда пришёл и не появлюсь больше на твоей территории никогда. — Я не хочу тебя отпускать, — звучит оглушительно громкое признание. Глаза Хосока смягчаются, в них не остаётся ни единого намёка на былую злость. У Юнги успевает проскользнуть мысль, что не только вампиры в своих эмоциях непостоянны, а глаза бегают по изменившимся чертам лица напротив. Это слишком болезненные слова для новорождённого. Не должен был Чон их произносить так… беспечно, тем же шёпотом, потому что у Мина новые бинты на душе затягиваются. Тоже все в крови, такие же потрёпанные, но от них пахнет не едким металлом. Ароматы хвои пробираются к лёгким. Он не моргает, в темноте с его особенностью и так прекрасно видно, что в глазах Хосока плещется то ли тревога, то ли разочарование, и что-то гораздо большее, что Юнги никак не может разобрать. Даже не пытается. От возможного чувства в глазах волка он себя старательно отгораживает. — А я? — тихо спрашивает Мин, не разрывая зрительного контакта. — Ты думаешь хоть немного о том, чего хочу я? Мне невыносимо находиться там, где каждый второй мечтает разорвать меня на куски. Я так не могу, мне нет там места! — У тебя есть я. — Это у тебя есть я, Хосок. Тебя у меня нет… — Юнги так и продолжает говорить шёпотом, на большее у него не хватает силы духа. Чтобы кричать в голос, как хотелось, чтобы разрывать связки и просить освобождения от оков уз, не дающих дышать свободно. — И не может быть, — продолжает он уже на грани слышимости. — Законы не позволяют. Нельзя. — Плевать я на них хотел, — Хосок отнимает руки от шеи Юнги, на которую уже не давил, а просто держал там, рядом с затылком, чтобы в случае новой попытки побега удержать. Не позволить ринуться в бега, из которых всё равно не выберешься, вечно провозглашённый перебежчиком. Потому что «друг без друга уже нельзя, не получится», и это единственное «нельзя», которое волнует внутреннего волка. Он сейчас скулит громче, чем прежде, царапается, поджимает хвост, чувствуя, что его желают от себя отогнать, не дать подступиться и показать, насколько тот за короткий промежуток времени стал верным и преданным. — Я не хочу тебя отпускать, Юнги. Не могу. — Ты же ненавидишь меня, — Мин усмехается горько, проводя языком по губам. — Так почему же тогда не позволяешь мне уйти? Между ними лишь тишь непроглядного леса, и она слышит всё. Впитывает в себя все эмоции, которым предаются оба: Юнги – своей назревающей влюблённости в оборотня, Хосок – вою своего волка, что беспокойно топчет грунт души массивными лапами и вынуждает своего человека идти на крайние меры и озвучивать всё то, что не может произнести сам зверь. — Потому что не смогу без тебя, — такая очевидная правда. — Это всё наша связь, — продолжает настаивать новорождённый. — Ты сам говорил, что это влияние привязки. Я почувствовал её действие, когда уносился прочь, — до сих пор фантомно шрамы жгут, — но я справлюсь, если ты отпустишь меня сейчас. И ты сможешь. Неужели она такое сильное имеет значение? — Больше, чем ты думаешь, — кивает Хосок, из-за чего своим носом задевает чужой. Юнги задерживает дыхание. Они невыносимо близко друг к другу. — И как же? Возможно, Мин прямо сейчас совершает ещё большую ошибку, чем простой побег. Хосок поднимает руку, которой держал его за шею, кладёт ладонь на ледяную кожу щеки, совсем невесомо гладит, ласкает острую скулу пальцами, проявляет всю нежность, которую просит дать зверь внутри, утробно рычащий от таких действий со стороны своего человека, которому он подвластен, и произносит достаточно громко, но из-за стоящего в ушах звона слишком глухо: — Тебя выбрал мой внутренний волк, Юнги. Моё сердце, которое зацепилось за тебя, как за самую важную драгоценность мира, а я не имею право идти против. Потому что я думал, что это зверь подвластен мне, но оказалось, что я ему. И он разрывает мне органы изнутри острыми когтями, когда ты не рядом. — Ты же понимаешь, что… даже если я сейчас решу остаться, то не смогу всегда быть возле тебя, — так же глухо произносит Юнги и совершенно не замечает, как льнёт к горячей ладони на своей щеке и чуть ли не трётся об неё мурчащим котом. — Мне нужно хоть немного свободы. Мне нужен Чимин, братья, моя семья, с которой я не хочу расставаться… Я… я пообещаю остаться с тобой, если ты не будешь поддаваться волчьим инстинктам собственничества и дашь мне свободу в передвижениях. — Я дам тебе свободу, если пообещаешь своим сердцем выбрать меня, — чуть склоняя голову к плечу, просит Хосок, обдавая горячим дыханием губы напротив. — Ничего не обещаю, — тяжело вздыхает Мин, чувствуя, как от жара волчьего тела тлеет кожа, — но постараюсь. Хосок слабо улыбается, опуская взгляд на влажные от слюны губы Юнги, держит ладонь на щеке. Юнги прикрывает глаза, полностью принимая своё поражение, поддаётся своим чувствам, как всегда вспыхнувшим так внезапно, обвивает руками шею волка. Они остаются наедине, отстранённые от всего мира, но когда по воздуху разносится дикий рёв, Юнги вздрагивает первым, поднимая веки, и обеспокоенным взором изучает пространство. — Что это? — Мин отходит от дерева, и напрягает слух, улавливая совсем тихое шипение и хруст, и морщится, боясь даже представить вследствие чего доносятся эти звуки. — Пошли, проверим, — Хосок снова принимает форму волка и кивает головой Юнги. Этой ночью посреди глуши леса они точно не одни.