Afterlife madness

Выворачивает наизнанку. От того, что пришлось увидеть собственными глазами, сводит желудок, и в солнечном сплетении будто сотни ножей. Стоит прикрыть веки – три обезображенных волчьих трупа. Юнги первым примчался в то место, откуда доносился оглушающий рёв, а стоило остановиться возле одного из тел, так сдвинуться он больше не смог. Хосок не собирался даже возвращаться в обличие человека: ходил на четырёх лапах вокруг своих убитых членов стаи, всеми силами долбил лапами с острыми когтями по земле, поднимая в воздух кроваво-алые клубы снега, а затем и до промерзшего грунта добрался, взбивая заледенелую землю. Рычал дико и громко, метал яростным взглядом по сторонам, выискивая того, кто посмел так безжалостно расправиться с тремя сильнейшими оборотнями, вынюхивал и отчаянно скулил, тычась мокрым холодным носом в ещё тёплую шерсть, а затем молча умчался куда-то дальше, в гущу ночного леса, так и оставив Юнги стоять и поджимать пальцы на ногах от накатившего ужаса. Ни одного живого места. Шерсть троих утеряла свой природный цвет, полностью окрасившись в оттенки багряного. Слипшаяся, грязная, местами вовсе выдранная. Уставившись в одну точку перед собой, Юнги всё ещё видит их. Обезображенных, растерзанных, с вырванными клыками. Уже почти целые сутки он сидит в комнате, пустым взором облизывая приевшийся интерьер, и даже представить себе не может, кто на такое способен. А от бескрайнего океана охвативших чувств думать становится невозможным. Хосока он не видел целый день, только краем глаза в окне улавливал его разъярённый силуэт, и не смел даже допустить эгоистичной мысли о том, что его вновь оставили одного на чужой территории. Вожаку стаи не до него. И он это прекрасно понимал. Испытывал на себе всю тяжесть от произошедшего; прикидывал, а что бы было с ним, произойди подобное с Чимином и братьями Ким; терялся во времени, словно уходя на неопределённые временные промежутки в транс, а на периферии слышал ругань волков и множественный плач волчиц. У самого единожды по щеке скатилась одинокая слеза от скорби и горечи утраты, которую испытывал Хосок, потому что они свербели в грудине не по его воле, но полыхали ярким пламенем так, словно обжигали именно его. Юнги безумно хотелось эту режущую боль унять, да только это было совершенно не в его силах. Мешать волкам в день похорон падших – проложить себе дорогу на эшафот. И лишь ближе к полуночи, когда все оборотни собираются возле импровизированного поминального костра, в котором по волчьим обычаям сжигают трупы умерших, чтобы переправить неупокоенные души в объятия «Той Стороны», Юнги почти неслышно спускается на первый этаж и выходит на крыльцо, прячась в тени. Отсюда прекрасно видно всех, кто собрался почтить падших. Он аккуратно присаживается возле самой двери, не желая ступать на заснеженные ступени, и складывает руки на коленях, наблюдая: поляна, устланная белым покрывалом необычно не безлюдна. В самом центре в форме круга уложены три волчьих тела, накрытых серой пожухлой тканью; полукругом возле них собралась вся стая, а во главе, единственный, кто не принял волчье обличье, стоял Хосок с абсолютно непроницаемым взглядом. Оборотень стоял к нему спиной, но Юнги каждой клеточкой своего тела чувствовал, что его глаза, обычно такого насыщенного коньячного оттенка, или же с приятным и необычным взору отблеском жёлтого гелиодора, словно посерели. Стали бесцветным хрусталём, в котором ни одной эмоции прочесть невозможно. Хосок за этим взглядом прятал извержение Халласана. Ото всех. От своей пары ничем не уберечь. Юнги, безмолвно уронив голову на колени, смотрел на то, как каждый из членов стаи подходил к погибшим, склонял пред ними своими головы, отдавая дань уважения, совсем неслышно для человеческого, но так ощутимо для вампирского слуха поскуливал, обрушивая всю свою боль потери, а затем возвращался назад в полукруг и передавал очередь следующему, коснувшись своим носом носа другого члена стаи. С непривычки всё это выглядело для новорождённого особенно диким – увиденное совершенно не походило на обычные человеческие похороны, что он привык видеть по телевизору или же в жизни, – но в традициях оборотней он совершенно не разбирался и не спешил присваивать стае клеймо «сектантов» или «чудаков». Наоборот, происходящее казалось ему куда более интересным, словно он, находясь в тени и лицезрея обряд тайком, касался чего-то сокровенного. Того, что ему бы никогда не было суждено понять, и от того Юнги на пару минут почувствовал себя лишним. Ему здесь было не место. Надо было бы вернуться в комнату и не высовываться до следующего утра, но пересилить себя не выходило никак. Он чувствовал, что, пусть и не касается стаи Хосока никаким образом, должен был отдать свою часть уважения. Волки пали в сражении с вампиром – это понятно по многочисленным укусам, спрятанным за мягкой, но липкой кровавой шерстью, – а он и есть вампир. В произошедшем его вины уж точно нет (он старательно убеждал себя в этом на протяжении всего дня), только всё равно что-то глубоко внутри не позволяло встать, закрыть глаза и исчезнуть. Особенно, когда Хосок лишь на долю секунды обернулся, заприметив еле шевелящийся силуэт на крыльце, а в потухших глазах блеснул огонёк сдерживаемых слёз. Юнги не мог оставить его одного. Не хотел. Он, так и не отводя взора и поджимая бледные губы, сдерживал себя от порыва войти в полукруг и так же склонить голову, взять Хосока за руку, чтобы он просто знал, что Юнги вот рядом, готов поддержать, выслушать и подарить всю скопленную в его промёрзлой душе ласку, и только с острой горечью в сердце наблюдал за тем, как ткань, которой были укрыты тела, вспыхивает алым пламенем от брошенной в самый центр зажжённой спички. Души волков теперь упокоены. Юнги безумно хотелось в это верить. Ещё около пятнадцати минут он тихонько сидит и точно таким же непроницаемым взглядом смотрит на то, как яркие языки пламени медленно сходят на нет, оставляя после себя лишь пепел, что мелкими серебристыми пылинками развеивается по ветру, словно ознаменование свободы, изредка поглядывает на Хосока, склонившего голову и сложившего руки за спиной, пока за ним всё ещё полукругом лежат волки, уложив свои головы на лапы, и только когда все медленно начинают расступаться, стоит огню выпустить в небо прощальную искру, замечает, что среди присутствующих всё это время не было только Чеёна. Юнги бегло озирается, пытается выловить в общей стае знакомую волчью макушку, но когда вновь встречается с тусклым взором Хосока, совсем незаметно мотающим ему в ответ головой, понимает, что не показалось: младший брат вожака не явился на похороны, и вожак этим явно не доволен. Мин поднимается с ледяного настила на крыльце и, когда наконец-то возле потухшего костра остаётся только Хосок, медленно подходит к нему. Впервые за целый день. Юнги встаёт рядом, прячет холодные пальцы в длинных рукавах толстовки, хотя ему в силу своей сущности совершенно не холодно, и молча смотрит перед собой. Не пытается дотронуться, пусть и очень хочется; не пытается заговорить, потому что уверен, что слова сочувствия будут вовсе не к месту, ими уже не поможешь; ничего не трогает и не задаёт глупых вопросов. Просто стоит рядом и молчит. Просто оказывает поддержку своим присутствием и глубоко внутри чувствует, что Хосок её принимает. С совсем незримой благодарностью, но принимает и позволяет быть рядом как своей паре. И Мин настолько погружается в свои мысли, что совершенно не слышит за своей спиной грозного рыка, сопровождающегося диким волчьим оскалом, а после и того, как его одним мощным ударом массивной лапы сносят с ног и отбрасывают на пару метров в сторону, вынуждая болезненно приземлиться спиной до хруста костей на острые края булыжников, спрятанных под снежными покровами возле одного из домов. Он тихо шипит от ломоты в области позвоночника, подозревая, что пара позвонков точно поломаны (радует лишь то, что они за пару минут придут в норму, иначе бы серьёзных травм было не избежать), и прикрывает глаза, сползая с окровавленных камней на белое холодное покрывало. Пару секунд просто лежит, не понимая, что только что произошло, но когда возле снова оглушает громкий рык, поднимает веки и видит перед собой острые клыки. И взгляд, принадлежащий именно Чеёну. — Чон Чеён! — громче рыка раздаётся голос Хосока, и Юнги, превозмогая ломоту в теле, что постепенно утихает, поворачивает голову, замечая, как безжизненная прежде каряя радужка сменилась на пылающий гневом гелиодор. — Отойди немедленно! Чеён снова грозно рычит, ещё больше обнажая острые белые клыки, и лапой бьёт Юнги, отчего новорождённый другим боком проезжается по острым краям всё тех же булыжников. Мин от боли уже не шипит, этот удар никак не вяжется с предыдущим, по сравнению с тем кажется даже лёгким уколом шприца, но на злостный голос вожака собираются остальные волки. Они не подходят близко, замечая двусмысленную картину, где не понятно, что произошло, раз новорождённый вновь оказался под прицелом одного из оборотней, а просто смотрят с интересом. Юнги совершенно не до них. Он даже не чувствует себя цирковой мартышкой, на которую собрались поглазеть и посмеяться, а просто вновь валится на спину, претерпевая слабое покалывание в лопатках, и продолжает смотреть на Хосока, что сжал ладони в кулаки и сделал лишь один маленький шаг в сторону освирепевшего Чеёна, положившего на грудную клетку Мина одну переднюю лапу. — Я сказал, отойди от него немедленно! — сквозь зубы повторяет вожак. — Не вынуждай меня делать то, что тебе придётся не по нраву. Чеён его игнорирует. Он со всего размаху бьёт лапой по грудине Юнги, заставляя согнуться чуть ли не на пополам, и взбирается на него сверху, двумя лапами придавливая к земле. Юнги затаивает дыхание и не пытается лишний раз дёрнуться. Дело далеко не в страхе или оцепенении, наступившем из-за того, что над ним скалится и рычит разъярённый оборотень, а потому что знает, что если он хоть как-то посмеет причинить боль Чеёну, Хосок его за это не простит. Он смиренно закрывает веки, считая до пяти; ждёт, когда Чеён всё-таки нанесёт смертельный удар или укусит, чтобы Мин помучался перед смертью; задерживает дыхание, чуть ли не жмурясь до звёзд перед глазами, и… грузно выдыхает в тот момент, когда вся тяжесть волчьего тела с его собственного в миг пропадает, а в паре метров от головы раздаётся чуть ли не щенячий визг. Юнги в секунду забывает о своей спине, о смерти, что обошла его стороной, и вскакивает с места, не веря своим глазам. Хосок напал на родного брата, чтобы его спасти. Оборотень, свирепо рыча и обдавая морду волка под собой горячим дыханием, дико скалится, обнажив острые длинные клыки, и одной лапой прижимает горло Чеёна к промявшемуся под его телом снегу, надавливая всё сильнее и сильнее. Они смотрят друг другу в глаза, словно общаются только одними взглядами, а вокруг – повисшая давящая тишина. Остальные оборотни в сторону вожака и его брата и не рыпаются, смиренно присев и сложив хвосты. Только Юнги чувствует подступающую тревогу, поэтому кусает губу, чувствуя на языке привкус собственной крови из маленькой ранки, что тут же затягивается, и просит совсем тихо, почти шёпотом, боясь вызвать ещё больший гнев: — Хосок, не нужно… Он медленно ступает по вздыбленному снегу, сжимая ладони в кулаки, и смотрит только лишь на Чеёна, пытающегося вырваться из плена лап родного брата, а глазами выражающего всю горечь от предательства. Хосок ведь выбрал Юнги. Не его. Не свою стаю. Не свою кровь. — Хосок, пожалуйста, — вновь полушёпотом просит Мин и подходит всё ближе под заинтересованные взгляды. Вожак в одну секунду поворачивает голову в его сторону, грозно рычит, предупреждая тем самым, чтобы и не думал подкрадываться ещё ближе, обжигает его гневным взглядом, а гнев этот чувствуется каждой клеточкой души новорождённого, и на долю секунды теряет бдительность, сосредоточившись лишь на Мине, позволяя Чеёну немного податься вперёд и клыками зацепиться за сильную мохнатую шею. Хосок болезненно рычит, бьёт лапой Чеёну по морде, склоняется, чтобы нанести ответный укус, а Юнги чуть ли не кричит, когда бросается на Хосока сверху и всеми своими силами отпихивает вожака от своего брата, вместе с ним кубарем заваливаясь в ближайший пушистый сугроб. Чеён тут же поднимается на лапы и скрывается среди множества елей, а Юнги только успевает встать на ноги, как встречается с удивлённо-жгучим взглядом Хосока, прежде, чем тот фырчит недовольно на вампира и скрывается следом за Чеёном, оставляя его одного в окружении волков. Те неспешно, но склоняют пред ним свои головы. У Юнги перехватывает дыхание. Вновь.

***

Чувствовать, как кружится голова от усталости и желания хоть немного перекусить, для Тэхёна уже обыденность. Он почти три ночи провёл в полицейском участке, потрясываясь, потому что не был уверен, что в том кровавом месиве не родилась ещё парочка новообращённых вампиров, и с головой погрузившись в выдумывание совершенно идиотской, но от того правильной версии, что же произошло в ночном клубе на самом деле. Правду раскрывать было опасно. Выдвинуть теорию о возвращении «маньяка» категорически абсурдно. В ушах порядком звенит, когда он, закрывает личное дело одного из погибших – девушки двадцати лет, которая и жизни-то толком не видела, – и сердце неспокойно отбивает чечётку в груди, стоит Тэхёну встретиться взглядом с встревоженным Ваном, что наворачивает по отделу уже пятнадцатый (если не сто пятнадцатый) круг, задумчиво постукивая пальцем по подбородку и кусая от напряжения губу. Тэхён напряжён не меньше, и это как никогда вводит его в непривычный ступор, потому что он впервые за всю карьеру не знает, что теперь делать. Ван прошлым днём вызывал его к себе, показывал фотографии, сделанные криминалистом, расспрашивал о том, что удалось узнать его лучшему детективу, постукивал ручкой по столу и вместе с ним же около пяти раз за полчаса выходил курить, чтобы успокоить нервы, а Тэхён нагло врал, что это дело куда запутанней и сложней и от того требует куда больше времени, чтобы собрать информацию, найти ещё возможных свидетелей и разузнать, кто же этот смельчак, лишивший жизни две сотни невинных людей. Ответ для Тэхёна, очевидно, один – вампир. Ответ для Вана, очевидно – мы над этим работаем. Только когда рабочий изнурительный день подходит к концу, Ким по привычке забирает со стола свой мобильный, накидывает пуховик, застёгивая его под самое горло, прощается с редкими, оставшимися в отделении коллегами и выходит на улицу, ёжась от холода. Пальцы немного немеют, когда он достаёт из кармана пачку сигарет, прикуривает, и медленным ленивым шагом направляется к своему форду на парковке, возле которого, уже по традиции, в чёрной рубашке, заправленной в точно такие же чёрные брюки, и пальто стоит Чонгук, что-то, судя по сложенным в трубочку губам, насвистывающий себе под нос. — Я купил тебе свежих пончиков и горячий чай, — без приветствия начинает он, когда Тэхён останавливается напротив и смотрит с нескрываемой радостью от единственной приятной за целый день встречи. — Кофе брать не стал, потому что ты и так похож на ходячего мертвеца, хотя ходячий мертвец из нас тут именно я, и тебе нужно нормально поспать. Ну а пончики в дополнение к образу крутого копа из американских сериальчиков. Чонгук привычно ухмыляется, упираясь поясницей в капот, и убирает руки в карманы брюк, поглядывая на то, как Тэхён делает глубокую затяжку и выпускает дым носом. — Идиот, — хмыкает детектив, прикладываясь губами к фильтру, чтобы вдохнуть никотин в себя последний раз, а затем слабо улыбается, отбрасывая тлеющий бычок на поверхность льда застывшей лужи. — Спасибо. Чонгук в ответ лишь взаимно улыбается и отходит от капота, демонстрируя за своей спиной обещанный поздний ужин. Тэхён же без приглашения сразу же берёт бумажный стаканчик с ещё дымящимся чаем с успокаивающей мелиссой, а из бумажного пакета достаёт пончик в сахарной пудре, откусывая сразу много, потому что желудок противно урчит ещё с полудня, и довольно мычит, облизывая губы, чтобы собрать с них остатки посыпки. — Будешь? — интересуется он, когда замечает, что Чонгук смотрит на него, не сводя глаз, а затем отпивает немного чая, чувствуя приятно согревающее нутро тепло. — Я уже поужинал. Эти лакомства твои, — пожимает плечами Чон. Тэхён на секунду перестаёт даже жевать. — Я надеюсь, твой «ужин» хотя бы жив? У меня и так геморрой с двумя сотнями тел из-за какого-то бессмертного Джека Потрошителя. Не хватало ещё твои «подарки» найти где-нибудь в переулке, — раздражённо бурчит Тэхён, пальцами сжимая бумажный стаканчик. И раздражение даже больше из-за банальной усталости. Он знает, что Чонгук бы так подставлять его не стал. — Серьёзно, Чон, я тогда точно тебя прикончу своими же руками… — Расслабься, — смеётся приглушённо вампир. — Никто не пострадал. Все живы и здоровы. Всё в порядке. Тэхён недоверчиво выгибает бровь, окидывая Чонгука недовольным взглядом. — Смотри мне… — Ты мне не доверяешь? — как ребёнок куксится Чонгук, забавно морща нос. Тэхён тихо вздыхает, закатывая глаза, и кладёт остатки пончика в рот, бесстыдно облизывая пальцы от оставшейся на них сахарной пудры. — Доверяю, — признаётся он тихо, вновь отпивая немного чая, и тянется за ещё одним пончиком. — И года не прошло, — вампир вновь хмыкает, снова упираясь поясницей в капот старого форда, и задумчиво поднимает глаза к небу, усеянному множеством звёзд. Днём было необычно пасмурно, к ночи обещали метель, но как итог – приятное звёздное небо и ни одного намёка на природное бедствие. — Значит, твоё доверие можно купить пончиками? — Моё доверие не продаётся, — погружая в рот половину второго пончика, бубнит Тэхён. — Его можно лишь заслужить. — Значит, — поворачивает к нему голову Чонгук, вскидывая бровь, — я его заслужил? — Значит, да, — и кивает в подтверждение своих слов. — А я могу узнать, как? — А ты можешь дать мне просто поесть? — вновь раздражается детектив. — Я целый день мечтал хотя бы о крошке хлеба в своём желудке. У тебя опять хорошее настроение, как я погляжу? — С чего ты взял? — наигранно удивляется Чонгук. — Шутишь свои убогие шутки. — Эй, они не убогие! — Ещё какие, — настаивает Тэхён. — Ты свои-то слышал? Вот и я нет! Ты вообще умеешь шутить? — Если я пошучу, то ты просто обидишься, а зная твой характер пятнадцатилетнего подростка в разгаре пубертата, ты будешь ходить и капать мне на нервы своим удручающим видом. У меня без тебя есть любители иметь мой мозг без перерывов на обед. — То есть, у меня характер подростка в пубертат? — Чонгук на такое громкое заявление непроизвольно морщится и вновь поднимается с капота, становясь напротив Тэхёна, который, довольный собой, доедает второй пончик и снова лишь кивает, улыбаясь алыми от горячего напитка в его руках губами. — Тебе пятьсот лет, а ты ведёшь себя иногда как ребёнок. И я не устану тебе об этом напоминать. Тэхён чувствует себя в этой «высокоинтеллектуальной» схватке победителем, улавливая на лице вампира явное недоумение, и уже тянется за третьим пончиком, но Чонгук перехватывает его запястье и придавливает к поверхности капота, заставляя громкое эхо от соприкосновения руки и металла разлиться по пустой парковке. Или, победитель здесь всё же не он. Тэхён гулко сглатывает, всё ещё удерживая стаканчик с чаем в свободной руке, и поднимает глаза. Напротив – нечитаемый взгляд, от которого сжимается каждый орган из-за неизвестности последствий такого тяжёлого обжигающего взора. Сердце в груди пропускает пару оглушительных ударов. И если Тэхён ещё минуту назад называл поведение Чонгука ребяческим, то сейчас, глядя на то, как вздымается грудная клетка вампира над его собственной, он готов взять свои слова обратно. Такой Чонгук выглядит особенно пугающим. От такого Чонгука у Тэхёна непроизвольно ватным становится всё тело. Чон нависает над ним непреступным айсбергом, чёрными, точно жуткая океанская бездна, глазами, изучая его лицо, облизывает губы, а затем большим пальцем проходится над верхней губой Тэхёна. Собирает остатки сахарной пудры, и как тогда, за завтраком, который Чонгук лично приготовил для него, слизывает остатки лакомства с пальца, разжимая руку Кима, и с неожиданно довольным прищуром отходит в сторону, давая оторопевшему детективу немного личного пространства. — Ты с этим шлейфом из сахарной пудры над верхней губой был сейчас похож на наркодилеров в тех же американских сериальчиках, — он вновь спокойно пожимает плечами и мило улыбается, в очередной раз морща нос. — Ты идиот, Чон Чонгук! — Тэхён нервно выдыхает, усаживаясь на капот, и проводит ладонью по волнистым волосам. — Только не говори, что ты испугался. Ты же прекрасно знаешь, что я никогда и ничего тебе не сделаю. Я просто шучу. — У тебя самые отвратительные шутки! — фыркает детектив, почти залпом допивая остатки успокаивающего чая, только эффекта от него совершенно никакого. Сердце в груди всё ещё грохочет, словно заведённое. — У тебя просто нет чувства юмора, — вздыхает Чон. — Вот ты и бесишься. — Ты снова нарываешься? — А ты? Чонгук хитро щурится, кладёт свою руку поверх руки Тэхёна, но Ким быстро сбрасывает её и раздражённо спрыгивает с капота, подходя к двери с пассажирской стороны. — Сегодня за рулём ты, — констатирует факт детектив, открывая дверь и переступая через порожек, чтобы занять своё место на сегодня. — Я посплю, пока мы едем домой. Тэхён пристёгивает ремень, совершенно игнорируя то, что в очередной раз без задних мыслей назвал коттедж Чонгука «домом», пока Чон довольно усмехается и проходит к двери с водительской стороны. Он видел, как расширились у Тэхёна зрачки, когда он нагло завладел его личным пространством. Он слышал, как бешено забилось человеческое сердце, стоило только своей рукой коснуться чужой. Он знает, что Тэхён его не боится.

***

Hurts feat Kylie Minogue - Devotion

Уснуть у Тэхёна в машине так и не вышло. Закрыв глаза и откинувшись на спинку сидения, он вслушивался в мерное дребезжание мотора и лёгкий стук колёс, думая о том, что в мерседесе Чонгука таких настораживающих звуков никогда и не было, и совсем не желал вспоминать о работе, что за три дня выжала из него все соки гораздо сильнее, чем за прошедшие пять лет. В мыслях витал лишь терпкий запах парфюма, обжигающий до самых костей тяжёлый взгляд и прикосновения, от которых ненароком становилось дурно. С Чонгуком Тэхёну порой было не по себе, а без него становилось ещё хуже. Парадокс. Он открывает глаза, медленно поворачивая голову в сторону сосредоточенного на дороге вампира, и уже в тысячный по счёту раз позволяет себе полюбоваться выточенным профилем. Острыми скулами, ресницами, что при моргании касаются щёк, силуэтом небольших немного бледноватых губ, оттенённых волнистыми чёрными прядями, что привычно ниспадают, обрамляя худое лицо, и не замечает, как по привычке кусает губу, сдирая мелкие шелушинки и открывая подсохшие ранки. — Хватит сдирать кожу с губ, — хмыкает в тишине салона Чонгук, поглядывая на детектива через лобовое зеркало. — Я чувствую запах твоей крови. Тэхён слабо улыбается. — Помнится, ты говорил, что она тебе очень нравится. Даже… лёгкие сводит? — припоминает он его же слова, но больше терзать свои губы не решается, чтобы не разгрызть их ещё больше. — И всё ещё сводит. Я не могу этого объяснить, но её аромат невероятно сладкий. Будто… дорогое фруктовое вино. Я никогда прежде такого не встречал. Человеческая кровь, которую я обычно пью у других, скорее приторная. От неё иногда язык вяжет, но без неё я не могу, поэтому приходится довольствоваться тем, что есть. Твоя же кровь – нечто иное. — Почему? — Если бы я знал… — А если я случайно порежусь в твоём присутствии, — Тэхёну хочется думать об этом меньше всего, но после услышанного разрастается небывалый интерес. — Мне стоит бежать, куда глаза глядят? — Тэхён, — Чонгук низко и хрипло смеётся, поворачивая к нему голову, пока на трассе нет совершенно ни одной машины, кроме их, и тянет уголки губ в лёгкой полуулыбке, — у меня прекрасный самоконтроль. Тебе нет смысла меня бояться из-за такой мелочи. — Я не боюсь тебя, — между делом напоминает Ким, опуская взгляд на свои сплетённые на коленях пальцы. — Я лишь хочу кое-что узнать… — Я заинтригован. Чонгук заинтересованно вскидывает бровь, на секунду возвращая взгляд к дороге, чтобы убедиться, что впереди никаких преград нет, и снова, но уже краем глаза, поглядывает на Тэхёна, затаившего дыхание. — Ты думал о том, чтобы хоть раз попробовать её на вкус? — Твою кровь? — Чон задумчиво отводит взор опять в сторону трассы, замечая, что Тэхён на него не смотрит в ответ. — Да. — В твоей жизни и так перебор с вампирами, пара из которых уже решили тобой полакомиться, так что… — он ведёт плечом. — Кстати, как обстоят дела со всем этим дерьмом? Моя помощь нужна? — Ты меняешь тему. — Я интересуюсь тем, что сейчас действительно важно. Это может перерасти в глобальный скандал. — Не уходи от ответа, — Тэхён складывает руки на груди. Он и не подумает успокоиться, пока не добьётся истины. — Ты всегда такой пытливый? — Чонгук. — Да, — со вздохом признаётся вампир, сжимая в руках руль до скрипа кожи. — Да, Тэхён. Я думал об этом не раз, особенно сильно, когда ты кусаешь губы и сдираешь с них кожу, образуя кровавые трещинки, но… — Почему ты ещё этого не сделал? — звучит слабым полушёпотом в ответ. Тэхён догадывался, но никогда не брал в расчёт свои мысли. Они ему в последнее время и без того кажутся особенно неразумными и странными. — Потому что я не стану причинять тебе боль в угоду своим желаниям. — А если этого хочу я? Чонгук растерянно моргает. Вспоминает себя, когда сотни лет назад просил Давиана хоть раз его укусить и позволить прочувствовать момент, когда из твоего организма медленно выходит кровь. Но став вампиром, осознал немного иную истину: подобное может рождать сильнейшую привязанность. Быть может, поэтому Давиан никогда не предпринимал попыток укусить Чонгука? Потому что не желал привязываться? — Поверь, — вновь вздыхает он, поджимая губы, — ты этого не хочешь. — Ты вновь пытаешься что-то решить за меня не там, где это нужно. А Тэхён снова непоколебим. Его черты детектива неискоренимы. — Тэхён… — Чонгук, я не прошу многого. Всего один раз. — Потому что тебе просто интересно? — хмурится вампир, напрягая нижнюю челюсть. — Ты не понимаешь, о чём ты меня просишь. — Об одном укусе? — Нет. — Только из-за того, что мне будет больно? — а настойчивость берёт верх. Тэхён не привык уступать. — Ты думаешь, я боюсь? Это глупо. — Глупо то, о чём ты меня просишь, — Чонгук начинает откровенно раздражаться. Не скрывает, когда бросает на Тэхёна острый взгляд и толкается языком в щёку. — Ты же этого хочешь не меньше меня. — Да. — Тогда в чём проблема? — Во многом. — Объясни же, я не экстрасенс! — Тэхён всплескивает руками, ударяя ладонями себе по бёдрам, и чуть не влетает лбом в бардачок, когда Чонгук резко давит по тормозам и с угрожающим видом поворачивает голову в его сторону. Глаза налиты кровью. — Давай сюда руку! — он почти рычит, протягивая свою ладонь в сторону Тэхёна. — Что? — Ким даже немного не понимает, чего от него хотят, удивившись настолько, что даже страха он не испытывает. — Давай сюда свою руку! — Чонгук повторяет, цедя сквозь зубы, а взгляд ни на секунду не принимает свой обычный облик. — Или испугался? Ты же так хотел… Давай, пока я предоставляю тебе такую возможность. Тэхён мешкает лишь на долю секунды. Прикрывает глаза, не веря в то, что действительно смог уговорить, протягивает свою руку в ответ, вкладывая её в ледяную ладонь, вдыхает морозный воздух в салоне как можно глубже, наполняет лёгкие кислородом, боясь, что вообще сможет попросту задохнуться, когда чувствует, как горячее дыхание обжигает и без того огненную, распалённую от подскочившего в теле жара тонкую кожу запястья, задерживает дыхание, когда чувствует, как острые клыки совсем невесомо царапают предполагаемое место укуса, а затем в удивлении распахивает веки, вместо ожидаемой боли чувствуя лёгкое покалывание от мягких поцелуев, поднимающихся от запястья до кисти. Он неверяще моргает, уже совсем потеряв связь с реальностью, дышит всё-таки, но через раз, когда губы Чонгука доходят до онемевших от волнения пальцев, и сглатывает накопившуюся вязкую слюну, продолжая чувствовать щемящий трепет в груди от того, как вампир накрывает его ладонь своей и поглаживает костяшки. — Ты думал, что я действительно буду тебя кусать? — спрашивает он вполголоса, поднимая взгляд с подрагивающих кончиков пальцев на застывшее в смятении лицо, и совсем слабо улыбается. — Тэхён, я не стану этого делать без особой на то необходимости, потому что у этого есть так называемый побочный эффект. И ни мне, ни тебе от него легче не станет. — Что за побочный эффект? — хрипит Тэхён, облизывая пересохшие губы. — От запаха твоей крови меня и так бросает то в жар, то в холод, а если я всё-таки её когда-либо попробую, то никакая другая мне уже не будет нужна, потому что… — Чонгук убирает свою руку от руки Тэхёна и снова заводит мотор старенького форда, разливая по салону противное дребезжание, в надежде заглушить свои же слова, — потому что кровь человека, в которого влюблён вампир, становится для него единственным источником пищи. Чон сжимает руль, ожидая хоть какой-либо реакции на столь громкое, как он сам считает, признание, но, повернув в сторону Тэхёна голову, шумно выдыхает, нежно улыбаясь. Детектив, закутавшись в ворот собственного пуховика и положив голову на стекло, медленно сопит, сжимая в руках ремень безопасности.

***

Новое утро встречало Тэхёна с привычной тишиной и ощущением того, что он наконец-то выспался. Появление Давиана в его снах почти сократилось до минимума, и не покидала мысль, что, возможно, он наконец-то решил оставить его в покое, забыть, что у него есть двойник и не донимать его своими визитами с не самыми лицеприятными картинами, но, когда, спустившись вниз со второго этажа, Ким заметил Чонгука, листающего с кружкой кофе ту самую книгу, которую они забрали у О Хана, он вспомнил о своей первоначальной цели – избавиться от присутствия Дитя Тьмы в своей жизни раз и навсегда. Присев рядом, он стал всматриваться в текст, написанный исключительно на древней латыни, попытался что-то даже вбить в переводчик, не понимая даже того, о чём в каком разделе говорится, но и интернет не стал помощником. По его мнению, подобных слов не существовало и вовсе, и единственно верная и правильная мысль, что была изначально в грандиозном плане, вновь дала о себе знать. Нужно было обратится к Селестии, потому что иначе они с Чонгуком не справятся. Договорившись с ведьмой встретиться около восьми вечера у неё дома, Тэхён облегчённо выдохнул, откинувшись на спинку дивана и в свой единственный выходной, отобрав у Чонгука ноутбук, вернулся в комнату, чтобы ещё немного изучить влияние яда оборотней на вампиров в возможности создания гибридов. Это, как и наличие колоссальных проблем на работе из-за массового убийства, не давало покоя, потому что следующей целью после разрыва связи с Давианом, Тэхён хотел встретиться с Хосоком и поговорить непосредственно с представителем оборотней. В течение дня и сотни прочитанных статей не хватило, чтобы разобраться хоть в чём-то, потому что каждая следующая казалась запутанней и сложней предыдущей. Тэхён пару раз спускался вниз за кофе или перекусом, обсуждал прочитанное с Чоном, которому самому было не менее интересно разобраться в происходящем, и вновь возвращался в свою комнату, чтобы шерстить разнообразные форумы. Изначально знал, что идея бредовая, но попробовать стоило. И за всеми этими изучениями заведомо неизвестно чего, он и не заметил, как на пороге комнаты оказался Чонгук, намекая, что им пора отправляться к Селестии. Около восьми вечера чёрный мерседес останавливается возле весьма уютного небольшого домика на окраине Сеула, и Тэхён выходит из машины первым, запахивая расстёгнутый пуховик, чтобы не продуло сильными порывами холодного ветра. Чонгук выходит за ним следом, блокируя машину, а когда они подходят к тёмно-коричневой деревянной двери с массивным золотым кольцом, стучит им пару раз. Селестия встречает их немного растрёпанной и помятой, но в дом пропускает, настойчиво прося снять обувь. Девушка целует по привычке Тэхёна в щёку, стоит им только оказаться внутри, и переводит взгляд за его спину, выгибая ровную тёмную бровь. — А это кто? — она кивает головой в сторону вампира. Тэхён только открывает рот, но, ожидаемо, оказывается перебитым приятным бархатом: — Чон Чонгук. — А-а-а-а, — кивает Селестия, направляясь в сторону гостиной, чтобы вечерние гости последовали за ней. — Тот самый древний вампир? — Видимо, да, — усмехается он, а сам поглядывает на Тэхёна, незаметно закатившего глаза. — Тэхён обо мне рассказывал? — Упоминал, — соглашается девушка. — Загадочный, пугающий тип, от которого веет холодом. Пробудитель тьмы в его кулоне. — Даже не знаю, обижаться мне или горделиво поднять голову, — Чонгук совсем беззлобно улыбается, пока Тэхён чуть ли не бьёт себя по лбу. Совсем забыл о том, что Селестия может быть ужасно болтлива. — Да хватит уже, — Ким качает головой и проходит внутрь весьма светлой небольшой комнатки. У дальней стены расположился небольшой кремовый диванчик, обитый мягким вельветом, на подоконниках в расписных горшках стоят какие-то цветы (Тэхён в них не слишком и разбирается), напротив диванчика стоит небольшой плазменный телевизор, на тумбе по бокам от которого причудливые фигурки в форме животных, каких-то созвездий (кажется, Кассиопея и Гончие псы), одна из них – Уроборос, окружённый более мелкими представителями змеиных. Возле тумбы с телевизором высокий книжный шкаф, с пергаментами, книгами с пожелтевшими страницами и потрёпанными переплётами, и какими-то свитками, перевязанными красными лентами, а в самом центре – большой продолговатый стол, укрытый тёмной ажурной скатертью, на котором по всему периметру расставлены зажжённые свечи, медные чаши, в одной из которых Тэхён заметил воду, в то время, как остальные были пусты, и медальоны самых разных причудливых форм. — У тебя тут миленько, — оглядывая комнату, Чонгук подходит к столу и пальцами проводит по ажуру, рассматривая каждую деталь на столе. — А ты думал, тут повсюду будут дохлые лягушки, чучела животных и головы неугодных мне вампиров, которые трогают то, что не нужно? Девушка подходит ближе, бьёт ладонью по руке Чона, чтобы тот перестал портить то, что она подготовила для их встречи, и окидывает его журящим взглядом. Тэхён всеми силами старается сдержать усмешку, но выходит плохо, поэтому он прикрывает рот рукой и даже тихо посмеивается, замечая удивлённый взор Чонгука, направленный на суровое лицо Селестии. — Какая злая, — фыркает он, но продолжать трогать что-то на столе не пытается, смиренно пряча руки в карманы брюк. — Ты такой пафосный, — фыркает Тия в ответ. — Он всегда так ходит? — обращается она уже к Тэхёну, тыча пальцем в сторону вампира. Тот как и всегда: в чёрной рубашке по фигуре с расстёгнутыми сверху пуговицами и таких же по цвету брюках. Сама элегантность. Тэхён только кивает. — Тебе вообще удобно? — вновь смотрит она на Чонгука. — Сожрать тебя я могу и в смирительной рубашке, — подмигивает он. — Переломать тебе конечности я могу и не трогая тебя, веришь? — Селестия поднимает руку, медленно сжимая тонкие пальцы, обрамлённые во множество массивных колец, и Чонгук начинает заметно морщиться, вытаскивая одну руку из кармана, чтобы покрутить ей в стороны, когда Тия свою ладонь опускает и пропускает хитрую ухмылку. — Верю, — шипит вампир, потирая запястье. Тэхён наблюдает за происходящим со стороны и на секунду задумывается о том, что стоило бы познакомить их гораздо раньше. — Если вы подождёте минут десять, мы начнём. Я только недавно приехала с работы. Подкинул ты нам проблем, детектив, — Селестия проходит мимо Тэхёна, мягко похлопывая его по плечу. — Кто вообще этот бессмертный ублюдок, а? Чон, ты выяснить не можешь? Там… какие-нибудь вампирские связи? Вырвать бы этому засранцу сердце! Чонгук не совсем понимает, что вообще на это ответить, но Селестия скрывается за дверным проёмом и оставляет их одних, предложив пока присесть. Тэхён первым проходит к дивану, стягивая с себя пуховик, и упирается спиной в подлокотник, прочёсывая непослушные локоны ладонью. Чонгук становится напротив него и смотрит на небольшую картину, висящую над диваном, где ярко иллюстрировано сожжение Жанны Д’Арк. — Впервые встречаю такую боевую мадам, — хмыкает он, растягивая уголки губ в усмешке, и Тэхён улыбается, поднимая взгляд на Чонгука. — Я уже привык. Она весьма неординарна, но очень хороший человек. — Я верю. Около пяти минут гостиная находится в томительном молчании, пока Тэхён протяжно не вздыхает и не переводит взгляд на книгу, за которой пару минут назад сходил Чон, чтобы положить её на край стола. Чонгук переводит на него взгляд и присаживается рядом. — Веришь, что получится? — спрашивает он почти шёпотом. Скоро должна вернуться Тия. — Надеюсь, — Тэхён пожимает плечами. — Возможно, без Давиана в своих снах я буду скучать, — он лукаво улыбается. — Как никак, некоторые фрагменты его жизни весьма забавны, но без него мне куда лучше. В конце концов, я не выбирал становиться его двойником, и такое нарушение моего личного пространства всё-таки тяготит. Чонгук несдержанно усмехается и берёт ладонь Тэхёна в свою руку, мягко поглаживая запястье, которое прошлой ночью невесомо целовал. А у Тэхёна снова сердце пробивает рёбра оглушающим: «Ту-дум». — Не переживай. Я всё равно буду рядом. Тэхён благодарно кивает, а когда в гостиной вновь появляется Селестия, забирает свою руку и поднимается с дивана, подходя ближе к ведьме. — Это вот эта прелесть нам поможет? — она берёт в руки книгу, рассматривая её со всех сторон, и листает пару страниц, округляя глаза в изумлении. — Вот это да! Она на древнем языке ведьм! — Так вот почему твой переводчик сказал, что на древней латыни таких слов не существует, — пропускает смешок Чонгук. А Тэхён начинает немного волноваться: — Ты его знаешь? Иначе… они приехали сюда… зря? — Знаю. Это же язык моих предков, — девушка перелистывает ещё пару страниц, пробегается по строчкам задумчивым взглядом, вчитываясь в детали, а затем кладёт её на стол возле одной из пустых чаш и указывает пальцем на неизвестные слова. — Вот. Я нашла то, что нам нужно. Двойники встречаются крайне редко, и, как правило, они рождаются похожими лишь на самых могущественных существ, — Селестия водит чёрным длинным ногтём по витиеватым каллиграфическим буквам, озвучивая только то, что считает важным. — Двойники, имеющие со своими «первыми лицами» сильную связь, чаще всего предрасположены к видениям их прошлой жизни, моментам нахождения в прострации или необдуманным поступкам, присущим первородным. Тэхён, — она бросает на него короткий взгляд, — это как раз ты. — Почему у меня с Давианом вообще такая сильная связь? — Ким становится рядом и заглядывает в неизвестный текст, словно надеется, что хоть что-то сможет понять и самостоятельно найти ответ. Но, увы, видит лишь неизменно загадочные символы. — Минутку… — Селестия вновь вперивается внимательным взглядом в текст и щёлкает пальцами. — Здесь нет точного ответа, но… говорится, что есть вероятность того, что род человека, рождённого двойником, был когда-то обязан существу, а в невозможности расплатиться, дал обещание перерождения… — Перерождения? Что за… — Тэхён устало вздыхает и слегка хмурится. — Как мой род вообще мог быть связан с Давианом? — Этого я не знаю, — Селестия качает головой и поднимает взгляд на детектива. — Но знаю, как можно разорвать вашу связь. — Надеюсь, моя внешность из-за этого не изменится, — нервно хмыкает Тэхён. — Она мне очень даже нравится. — Нет, — тихо смеётся Селестия. — Твоя внешность останется с тобой. — И на этом спасибо. — И что нужно делать? — к ним подходит Чонгук и складывает руки на груди, осматривая сначала погруженную в свои мысли ведьму, а затем немного ссутулившегося от напряжения Тэхёна, что уткнулся вновь глазами в книгу. — Мне нужна ваша кровь. — Зачем? — удивлённо вскидывает бровь Тэхён. — Ты – двойник Давиана. Чонгук, насколько я помню, его бывший любовник. С ним у него особенно близкая связь, и он сильный древний вампир. Не сильнее Давиана, конечно, я вообще сомневаюсь, что есть кто-то, кто сравнится с этим повелителем Тьмы, но его силы достаточно, чтобы стать моим источником, потому что чтобы разорвать связь с такой сильной сущностью, мне нужно гораздо больше силы, чем у меня есть. Ну и я, собственно, ведьма, проводящая ритуал разрыва связи. Всё взаимосвязано. — Прекраснее комплимента я ещё не слышал, но спасибо, — морщится Чон, на что Селестия лишь пожимает плечами. — Не время строить обиженку, злой и грозный вампирёныш, — девушка тычет ногтём в грудь Чонгука, вызывая у Тэхёна вновь слабую усмешку. — Я не ради тебя тут устраиваю шабаш. — А я не ради тебя сюда приехал, — в свою защиту фыркает Чонгук и показательно встаёт за спиной Тэхёна. — Хватит уже, как дети, — детектив подходит к столу и задумчиво осматривает вновь чаши и свечи, расставленные по периметру. — Ещё что-то нужно. — Да, но… я думаю, наверное, Чонгука в этом плане хватит, — Селестия отходит немного в сторону и берёт из нижнего ящика небольшой тумбы острый серебряный клинок с высеченными на лезвие чудными узорами. — Так что протяните ваши руки над чашой, я сделаю порезы на ладонях. — Погоди-ка, — прерывает её Чонгук. — Что ещё нужно? — У нас этого всё равно нет. — Что? Девушка вздыхает, не собираясь спорить: — Вообще, было бы неплохо ещё где-то найти личную вещь Давиана, чтобы обозначить, что душа Тэхёна будет отделена именно от частицы обитаемой в ней души самого Давиана. Это что-то типа… проводника. — Не хватало мне ещё личных вещей Давиана, — бубнит Тэхён, мотая головой. Он подходит ближе к столу и протягивает руку над чашей, зажмуриваясь перед предстоящим ощущением боли. Селестия смотрит на клинок, берёт Тэхёна за запястье, разворачивая ладонь таким образом, чтобы удобнее было делать надрез и заносит остриё над морщинистой кожей. — Тэхён, — зовёт его вдруг Чонгук, и тот немного вздрагивает от неожиданности. — Кулон всё ещё с тобой? — Да, а… — Доставай. — Что? — Тэхён непонимающе пялится на вампира, в то время как Селестия хмурится, тоже не осознавая, чем поможет этот сгусток тёмной силы.. — Доставай. Потом объясню. Чем это могло помочь, Тэхён и не знал, но интересно было уже сейчас. Только вместо предстоящих расспросов, он вернулся к пуховику, лежащему на диване, вынул из внутреннего кармашка кулон, который отныне носил с собой лишь в таком виде, и опустил его в чашу. Тия скептически хмыкнула, наблюдая за тем, как небольшой чёрный кристаллик перекатывается по медным стенкам, а затем самостоятельно вновь схватила Тэхёна за запястье и сделала резкий неглубокий надрез, пуская алую кровь в эту самую чашу. За рукой Тэхёна она полоснула и по своей ладони, а затем так же прошлась по коже Чонгука, сцеживая его кровь в чашу до тех пор, пока рана не затянулась, не оставляя после себя и следа. — Встаньте по обе стороны от меня и возьмитесь за руки. Тэхён болезненно шипит, когда девушка берёт его за раненую руку, сжимая ту в своей ладони, но терпит, не спеша вырывать. — А теперь слушаем меня внимательно: не разговаривать – сконцентрируйтесь на образе Давиана и не смейте думать ни о чём другом, иначе упустится вся нить, что бы ни случилось – не отпускать мои руки, потому что произойти может многое. Давиан сам по себе не прост, а мы используем тёмную силу, заключённую в кулоне, так что эффект может быть абсолютно непредсказуем. Все всё поняли? — Селестия смотрит на каждого по очереди, встречая в ответ убедительный кивок, а затем переводит взгляд на чашу, стоящую перед ней, и закрывает глаза, шумно выдыхая. — Начнём. Ведьма еле слышно шепчет что-то на латыни, сжимая руку Тэхёна, словно пытается выкачать из него всю душу, оставленную там случайным образом, и представляет перед собой… себя. Те же черты лица, густые брови, аккуратный нос с родинкой на кончике, небольшие розовые губы, волнистые пряди каштановых волос, взгляд… Такой необычный. Небесно-голубой. Заманивающий собой в сети, кажущиеся приятными переплетениями шёлковых лент, а оказывающиеся настоящими металлическими ржавыми путами с острыми шипами, что впиваются в кожу, рвут плоть, оставляя кошмарные раны и кровавые реки. В них захлёбываешься, тонешь, вязнешь как в непроходимой трясине. Выбраться возможности нет. Тьма поглощает в себя всё больше. Проникает в каждую клеточку тела, душит, сдавливает грудную клетку. Голова будто в стальных тисках – раскалывается на множество частиц. Тошнит. И голова кружится. Глубокий низкий голос взывает к себе. Манит. Зовёт стать единым целым. Шепчет сокровенно имя, привлекая внимание, а кроме него не слышно уже ничего. Только он. — Тэхён… Голос раздаётся всё ближе. Уже словно в черепной коробке звучит. А взгляд лазурный напротив. Так близко, что, кажется, словно лазурь становится непроглядным мраком. Истинным кошмаром. — Тэхён… Он снова взывает. Так сокровенно, словно обещает раскрыть тайну. Аккуратные пальцы касаются его плеч, тянут на себя, чтобы лицо к лицу, один на один без лишних свидетелей. А лицо Давиана. И лазурь теперь отдаёт не мраком, а кровавым заревом. И острые клыки царапают ушной хрящик, потому что вкрадчивый томный голос уже в самое ухо шепчет: — Добро пожаловать, Ким Тэхён. Добро пожаловать. И это громогласное «добро пожаловать» повторяется ещё сотни раз. В мыслях – его голос, перед глазами – его лицо, разум заполнен лишь им. — Тэхён, Тэхён, Тэхён… Он зовёт не прекращая. Так рвётся стать единым целым. От него не сбежать, не скрыться. Невозможно спрятаться нигде. — Тэхён… И снова одно собственное имя из его уст. Пальцы плечи сжимают ещё сильнее. До хруста костей. До ярких бликов перед глазами. До онемения каждой клеточки тела. — Тэхён… — Тэхён… — Тэхён, твою мать! Яркая вспышка, и голос теперь не Давиана. Перед ним на коленях, придерживая за плечи, сидит Чонгук, обеспокоенным взглядом изучая его лицо, а затем тянется одной рукой ко лбу и нежно трогает, облегчённо выдыхая. — Слава Богу! — Что с тобой? Ты в порядке? — на колени рядом с Чонгуком падает и Селестия, хватая Тэхёна за запястье и проверяя пульс, словно… — Я около минуты не слышал биения твоего сердца. — Что? — Тэхён ещё не пришёл в себя. У него перед глазами немного плывёт пространство и силуэты кажутся кривыми, изогнутыми с острыми углами линиями, а стоит опустить веки, как вместо привычной темноты его лицо, его пронзительный кровавый взгляд и голос, нашёптывающий непрерывно: «Тэхён… Тэхён… Тэхён…». — Ты упал без сознания, как только я закончила ритуал, и… — Твоё сердце остановилось, — заканчивает за девушку Чонгук, прикладывая свою ладонь к его груди, и вновь облегчённо выдыхает. Бьётся. Неумолимо быстро. Словно только сошёл с американских горок. Или с ума. — Что? — Тэхён всё ещё не понимает. Он нерасторопно присаживается с помощью Чонгука, прислоняющего его спиной к стене, и кладёт теперь уже свою собственную руку в район, где находится сердце. Да, всё-таки бьётся. Что значит «остановилось»? — Что случилось? Селестия выходит откуда-то со стороны (и когда она только успела отойти, что Тэхён этого даже не заметил?), вновь присаживается рядом и протягивает ему стакан с водой. Тэхён делает пару больших глотков и ставит стакан на пол возле себя, глубоко вдыхая и на пару секунд задерживает дыхание. Что случилось? Он и сам понять не может. — Я… Я не знаю, — Ким слабо мотает головой, потирая лицо трясущимися руками, и откидывает голову, прислоняясь затылком к приятно прохладной стене. — Я просто сосредоточился на образе Давиана, а затем… он… он звал меня. — Как это… — Селестия растерянно моргает, рукой убирая от лица пряди волос. — Он… звал меня с собой. Называл по имени, говорил: «Добро пожаловать»… Я… ничего не понимаю. — Ты уверен? — Чонгук хмурится, снова трогает его лоб ладонью, проводит по щеке и осматривает лицо со всех сторон. — Я не брежу, Чонгук, — понимая, что делает Чон, Тэхён отбрасывает его руку от своего лица и поднимается на ноги. — Это… Это было так реально, словно он общался со мной лично. Селестия наблюдает за тем, как Тэхён на почти ватных ногах подбирается к столу, опирается на него руками и трясёт головой. Всё ещё пытается прийти в себя, потому что по-прежнему слышит своё имя своим же голосом. Зазывающе. Маняще. Так реально. — Чёрт! — девушка тут же встаёт следом за Тэхёном, подходит к нему со спины и прикладывает руку меж лопаток. Тэхён и не пытается пошевелиться, но не понимает, что происходит. — Нет… — Что такое? — за ней следом подрывается и Чонгук, становясь возле и хмурым взглядом изучая резко побледневшее лицо ведьмы. — Душа Давиана… — она сама не верит, что это произносит, но голос отчаянно дрожит. — Что не так с его душой? — Чонгук напрягается ещё больше, сжимая край стола возле руки Тэхёна в месте, где он опирается на его поверхность. — Она… Она объединилась с душой Тэхёна. — Чего? — теперь уже оборачивается и сам Тэхён, думая, что он всё же бредит. Ему точно послышалось. Не может этого быть. — Что ты, твою мать, несёшь? — Чонгук обнажает клыки, скалясь на Селестию и не веря в услышанное, но Тэхён одним только взглядом просит его перестать. — Что ты имеешь в виду? — хрипло произносит Ким, поясницей упираясь в стол, потому что ноги всё ещё не держат. — Давиан был жив на момент проведения ритуала? — Я не знаю, — вновь хрипит Тэхён. — В книге сказано, что ты можешь оказаться двойником по принципу перерождения. Значит, если ты… существуешь, то Давиан, вероятно уже мёртв, — девушка быстро листает страницы, словно пытается что-то в этой книге найти, но затем отчаянно бьёт ладонями по столу, сотрясая воздух и расположенные на нём предметы, отчего тухнет даже пара свечей, падая на пол и заливая его горячим воском. — Двадцать семь лет как. — Его не так просто убить, — всё равно не сдерживается от рыка Чонгук, складывая руки на груди. — Я знаю. Существует лишь один способ покончить с Давианом. И какой – мало, кто знает. Но, видимо, есть тот, кто нашёл его. Тэхён лишь на долю секунду задумывается, а затем поворачивает голову к Чонгуку, общаясь с ним одними глазами. Продумывают одну и ту же версию. — О Хан… — Чонгук стискивает челюсть. — Этот мерзкий ублюдок? — удивляется девушка. — Именно он, — кивает согласно Тэхён. — Так что там с душой? — возвращается к главной проблеме Чонгук, переводя на ведьму устрашающий взгляд. — Так вот, судя по всему, тебе неизвестен этот факт, что при смерти сверхъестественного существа, его душа, если он не привязан к кому-то из человеческого мира, остаётся в пространстве между нашим миром и «Той Стороной». Видимо, когда я проводила обряд по разрыву связи, душа Давиана, оставшаяся после смерти в этом пространстве, перенеслась в его тело, потому что Тэхён может быть его перерождением. — Это ещё не доказано, — Чонгук слышать об этом совсем не желает. Он знает, какова душа Давиана. Он не хочет, чтобы Тэхён был ей одержим. — Я чувствую в нём тьму, Чонгук, — Селестия вновь прикладывает руку к плечу Тэхёна и на секунду закрывает глаза. — Она теперь здесь. Чонгук всё ещё не верит. Он хватает со стола чашу с их смешанной кровью, чтобы доказать, что вся тьма собрана в том несчастном кулоне, но когда подносит его ближе, чтобы рассмотреть, видит абсолютно прозрачный кристалл. — Какого чёрта? — он подцепляет пальцами цепочку, выуживая украшение, окрашенное сверху оттенками алого, но видит всё тот же самый прозрачный кулон. — Я об этом же, — Селестия забирает из рук вампира кулон и подносит его к свету, падающему с потолка из небольшой люстры. — Теперь душа Давиана находится в Тэхёне. — И что делать с этим? — Тэхён, более-менее придя в себя, становится на ноги и тоже смотрит на кулон, о прежнем цвете (точнее его бесцветии) которого уже и забыл. — Можно ли как-то теперь избавиться от его души в моём теле? Или это необратимый процесс? — Я… Я честно не знаю, Тэхён, — ведьма опирается спиной о стену и смотрит перед собой. — Я обещаю, что смогу найти способ. Но теперь мне и на это нужно немного времени. Тэхён подходит к девушке и кладёт свою ладонь ей на плечо, чувствует напряжение, что скопилось в хрупком миниатюрном теле, и нежно массирует, стараясь отвлечь. — Не переживай так. Я не был уверен, что получится вообще, но Давиан и так потрепал мне достаточно нервов, так что его присутствие где-то… во мне я постараюсь пережить. Это же не убьёт меня, в конце концов? — он старается говорить как можно мягче и ощущает, как плавно опускаются женские плечи, расслабляясь от услышанных слов. — Прости меня, — девушка поворачивает в сторону Тэхёна голову, являя разочарованный виноватый взор, и поджимает губы, чтобы сдержать рвущиеся наружу слёзы. — Я никудышная ведьма. — Я тебя сейчас покусаю, — мило улыбается детектив, поглаживая острую лопатку своей ладонью. — И сделаю это больнее, чем Чонгук, — Тэхён встречается взглядом с вампиром, что стоит, упёршись поясницей в стол со сложенными руками на груди, и смотрит куда-то перед собой, словно о чём-то думает. — Ты сделала всё возможное. А то, что вышло… уже другой вопрос, с которым нам предстоит разобраться. Не переживай так сильно. Селестия всё же не сдерживает одинокой слезы и крепко обнимает, зарываясь пальцами в волосы Тэхёна. — Спасибо, Тэхён, — она шепчет ему куда-то в шею, а затем мягко отстраняется. — Останетесь на чай? Или, может, чего покрепче? — Мы бы с радостью, но нам пора. Да и тебе нужно отдохнуть. Тэхён снова обнимает ведьму, но уже за плечи, и, кивнув Чонгуку, направляется на выход. Ему срочно нужен свежий воздух. В нём теперь душа Дитя Тьмы.

***

Юнги спускается со второго этажа ровно через три часа. Как только оборотни склонили пред ним головы, он исчез с их поля зрения чуть ли не за секунду, и всё никак не мог понять, что только что произошло. Единственное осознание, что било поддых, было лишь одним: Хосок готов был навредить родному брату ради него. К такому он не был готов. И никогда не будет. Куда скрылись оба, он так и не понял. Возможно, хотелось бы узнать, но смятение, страх, странное чувство горечи от произошедшего, волнение и дрожь в теле затмевали рассудок. Мыслить казалось невозможным. Только когда одолела жажда (или то был рефлекс его когда-то смертного организма) от сильного стресса, он всё же решился ступить из своей комнаты на кухню, чтобы выпить немного воды, но когда проходил мимо гостиной, заметил до боли знакомый силуэт. Хосок, склонившись над журнальным столиком, прожигал взглядом стакан с алкоголем, задумавшись над чем-то. И что самым странным показалось Юнги в тот момент, так это то, что он ничего не чувствовал. Как будто Хосок, а уж тем более и он сам, разом опустели словно керамические сосуды, наполненные лишь воздухом. Стало лишь немного не по себе, хотелось молча пройти стороной, попить воды и улизнуть вновь наверх, но что-то в его груди болезненно щёлкнуло, когда Хосок чуть не уткнулся носом в стол, поэтому он за секунду до заветного соприкосновения подставил свою ладонь и мягко поднял его голову назад. Теперь было понятнее: оборотень просто уснул в неудобной позе. И не проснулся даже тогда, когда Юнги уселся на диван возле него и совершенно по-собственнически уложил его голову к себе на колени, холодными пальцами перебирая каштановые пряди. Мягкие, на солнце – с золотым отливом, с привычным запахом хвои и кедра. Юнги совсем аккуратно накручивал мягкие локоны себе на пальцы, задумываясь над тем, а была его шерсть точно такой же: мягкой, приятной на ощупь, шелковистой, с тем же ароматом. Пробегали мысли, что, возможно, когда-то он решится погладить его в обличии волка, когда Хосок не будет смотреть на него своим испепеляющим гелиодором в попытке отпугнуть или вразумить, а за этими мыслями он и не заметил того, как Чон повернув голову к его животу, обхватывает его талию рукой и нежно большим пальцем водит по ткани футболки, в которую он переоделся, как только вновь оказался в комнате, потому что из-за Чеёна толстовка оказалась абсолютно разодранной и с кровавыми пятнами. — Я не сплю, — Хосок тычется носом в холодную под футболкой кожу, а затем всё-таки вновь поворачивается обратно, но руку с талии так и не убирает. — Ты чуть не протаранил головой стол, — а Юнги не может сдержать улыбки, когда оборотень широко зевает и смотрит ровно в потолок. — Ты всё ещё не спишь? — Ну вот видишь: я защищаю тебя от Чеёна, а ты меня от шишек на лбу. Хосок, кажется, совершенно не злится. Ему словно всё равно, потому что Юнги с его пробуждением по-прежнему не чувствует ничего, но когда он опускает взгляд, чтобы заглянуть в сонные глаза, то понимает и ещё кое-что: Хосок всё же пьян. Юнги до этого нет никакого дела, он бы сейчас просто сказал, что Хосок на его коленях может спать и дальше, но он шумно вдыхает, когда они встречаются взглядами, и жуёт губу, спрашивая полушёпотом: — Почему ты это сделал? — Напал на Чеёна? — Да. — А почему ты напал на меня? Чтобы спасти его? — и снова в глазах ни единого намёка на хоть какие-либо эмоции. Хосок просто выжат пережитым. И Юнги его в этом может понять. И ответ снова: — Да. — Почему? Он же готов был тебя убить? Ты ему так просто спасаешь жизнь? За что? — За то, что Чеён не заслуживает смерти от рук своего брата из-за какого-то вампира, явившегося так внезапно. Смерти не заслуживает никто, Хосок, — голос Юнги совсем немного подрагивает. Волнуется. Поэтому он снова начинает перебирать каштановые пряди, чтобы чем-то унять дрожь в непослушных пальцах. — Ни Чеён, ни ты, ни те волки. Никто. И я её не заслуживал. Я просто оказался не в том месте не в то время. Стал жертвой вампира, обратился сам, и… знаешь, — он на секунду задумывается, — если бы у меня был выбор: вечная бессмертная жизнь или всё же оказаться в сырой земле, я бы выбрал второе. Потому что моя жизнь когда-то была не самой приятной, — Юнги даже не знает, слышит ли его Хосок, но продолжает говорить. Тот, может, уже вновь уснул на его коленях. Он на него не смотрит. Перед глазами только блик от уличного фонаря на стене напротив. — А после перерождения превратилась в Ад. Но меня никто не спрашивал, ведь так? Мне не дали выбора. А в тот момент у меня была возможность: позволить тебе отомстить за нападение на меня и стоять злорадствовать, или не допустить твоей ошибки из-за вспыхнувших эмоций инстинктов. Здесь уже выбор сделал я. И если когда-то придётся вновь поступить подобно сегодняшнему, я сделаю так же. Юнги совсем медленно опускает взгляд, когда наконец-то завершает свою мысль, и застывает с прядью волос, накрученной на палец, потому что Хосок смотрит на него снизу вверх, совсем слабо улыбается и убирает руку с талии, перекладывая её на вторую ладонь новорождённого, что покоится на диване возле бедра. — Спасибо, — шепчет оборотень, мягко массируя ледяные пальцы. — Теперь я, кажется, понимаю, почему мой волк выбрал тебя. Ты невероятный. И моя стая сегодня это тоже признала. Они ещё ни перед кем не склоняли головы, кроме меня. Тем более перед вампиром. Я просто поражён. — Почему они это сделали? — шепчет так же в ответ Юнги. Он всё ещё не понимает. И всё ещё не шевелится. — Потому что ты пусть и сбил меня, но защитил члена нашей стаи. — А если бы я напал на тебя с… враждебной целью? — Волки чувствуют опасность. Они её почувствовали, когда я напал на Чеёна. Когда ты напал на меня, они почувствовали защиту. Совершенно разные вещи, так ведь? — Боже… Юнги прикрывает глаза. Странное чувство не то гордости, не то облегчения накрывает с головой. Он убирает руку с головы Хосока, вторую избавляя от тёплой ладони волка, растирает лицо, и совсем тихо смеётся. Совсем лёгкая, но головокружительная эйфория сбрасывает всё напряжение в миг. Только пара вопросов всё ещё остаются в мыслях. — Где Чеён? — Юнги вновь опускает взгляд и наблюдает за тем, как задумчиво Хосок взглядом изучает потолок. Будто видит его впервые. — Вернётся скоро. Не переживай об этом. Он не глупый мальчик и далеко не ребёнок. Юнги этот ответ не совсем устраивает. Он отчего-то уверен, что младший Чон его по-прежнему ненавидит, а уж особенно за то, что из-за него он попал под горячую лапу своего любимого старшего брата, и самую малость всё же желает узнать, что произошло, когда Хосок убежал вслед за ним, но расспрашивать было страшно. Он верил словам Хосока. Надеялся, что с Чеёном всё-таки всё в порядке. Новорождённый снова на минуту замолкает, когда вспоминает о том, что произошло на поляне, и, поймав глазами то, что ему было гораздо важнее, старается как можно тише выдохнуть и пальцами коснуться одной рваной раны от укуса Чеёна на шее Хосока. Юнги пальцами почти не дотрагивается, просто обводит след от острых волчьих клыков в воздухе, старается не задевать ужасное взору зрелище, но оборотень ловит его руку и кладёт себе на грудь, в район сердца, улыбаясь одними губами. — Мне больно, но заживёт дня через два. Не накручивай себя из-за этого. Просто поверь, — и Мин не успевает вставить и слова, когда Хосок вновь поворачивается лицом в сторону живота Юнги и обдаёт кожу через ткань горячим дыханием, продолжая: — Просто посиди со мной так. Пожалуйста. Юнги не в силах отказать.