Afterlife madness

Сигарета дотлела до фильтра – Тэхён не сделал ни одной затяжки. Успокаивающий обычно никотин уже не помогал – его было мало, чтобы унять тревогу от неизвестности собственного будущего, – а от едкого дыма слезились глаза и тошнота накатывала с новой силой. В ход шла бесполезно тлеть вторая. Тэхён лишь раскурил её, сделав две маленькие затяжки, по старой, немного мазохистской привычке задержав обжигающее белое облако глубоко в лёгких, чтобы пелена плавно прошла по гортани, задела каждое нервное окончание, дала почувствовать совсем фантомный зуд от лёгкого жжения, а затем вновь зажал белый толстый фильтр меж пальцев, пустым, рассеянным взглядом наблюдая за тем, как рыжий огонёк медленно сжигал табак, превращая его в пепел. Курить хотелось чертовски сильно. Не курить – ещё больше. Это можно было уже считать вмешательством в его жизнь Давиана? Забравшись с ногами на велюровое бордовое кресло на закрытой веранде и спрятавшись, словно гусеница в кокон, в одеяло, украденное с кровати, Тэхён впервые за долгие годы хотел сорваться. Ещё один шаг к грёбаной истерике. Ещё одна попытка подавить эмоции. В голове словно снова его собственный голос, принадлежащий другому, шепчет, и опять так грязно, лестно, беспринципно лезет не в своё дело: «Давай же, Тэхён, ты и так уже на грани. Чего ты медлишь? Строишь из себя сильного мужчину? Похвально-похвально, но… задумайся: ты ведь тоже просто человек, не так ли? Такой жалкий, никчёмный, оставшийся один, со своими страхами… Говоришь, не боишься? Ну же, не ври себе. Страхи есть у всех. Фобии выявить просто, главное – нажать на грамотно выбранный рычаг. Какой же рычаг твой? Каким я смогу довести тебя до нервного срыва?». А после опять оглушающая тишина. Будто и не было этих речей. Тэхён даже пропускает отчаянный смешок. Вышла весьма недурная мотивационная речь. А мотивация – как можно глубже спрятать свой главный страх, чтобы никто на него не нажал. Возможно, долго подавляемый нервный срыв он не переживёт. А вот так глупо умирать и отдавать своё тело на безакцептное владение чужой душе – ни за что. Стряхивая нагоревший пепел прямо на устланный мягким крохотным ковриком пол, Тэхён не задумывается над тем, что Чонгуку это явно придётся не по вкусу, но в таком случае он просто свалит вину на внезапного в его теле и разуме гостя, сказав, что на то была его воля. Наверное, подобное очень даже в стиле Давиана. Горькая усмешка невольно касается уголков губ. Тэхён прикрывает глаза, вдыхая полной грудью свежий воздух, просачивающийся сквозь небольшую щель в приоткрытом окне, ради интереса делает маленькую затяжку, но дым в лёгкие не втягивает – держит его в ротовой полости и тонкой струйкой выпускает через сомкнутые губы и вновь дотлевшую до фильтра вторую сигарету выбрасывает в ту же щель в окне. За третьей он не тянется. Перехотелось. Вновь воля Давиана? Тэхён не чувствует в себе каких-то изменений. Словно он так и остался собой: нет никакой мании величия, злобы, зародившейся из ниоткуда агрессии, или других «эффектов» Дитя Тьмы, и физически в нём ничего не изменилось: он всё так же устаёт (только сон совсем не идёт), всё так же хочет есть самую обычную пищу (а вместо этого пытается заглушить голод никотином, потому что и кусок в горло не полезет), всё так же чувствует, как в грудной клетке размеренно бьётся сердце... Он остался собой, но что-то определённо изменилось. Скрип стеклянной двери вынуждает непроизвольно обернуться. Чонгук в такой привычно непривычной домашней одежде, нарушая его единение с собственными мыслями, переступает порог веранды и присаживается на соседнее кресло, протягивая один бокал с янтарным напитком, в сумраке ночи окрасившимся в тёмно-коричневые тона, Тэхёну, а второй оставляет себе. Подбирает ноги под себя, отчего чёрная просторная футболка собирается почти до пупка, и молчаливо смотрит вперёд, на небо, усеянное тусклыми бликами редких звёзд. Их необычайно мало, словно кто-то щелчком пальцев погасил добрую часть, которая сдалась слишком быстро, не стала бороться за своё право остаться и освещать заблудшим душам путь, а остальные бились не на жизнь, а на смерть – вот и отсвечивают не жемчужным белым, а серым, блёклым, усталым, показывая, что тяжело было, но они справились. Тэхён, наверное, сейчас точно такого же оттенка: тусклый, блёклый и абсолютно безжизненный. Держится на одном поломанном спусковом крючке. Задень его пальцем – сорвётся, чтобы пуститься в неизвестность последствий. — Почему не спишь? — Чонгук на него не смотрит. Он делает глоток виски, как уже по запаху понял Тэхён, и всё ещё изучает звёздные редкие блики, словно они смогут дать ответ раньше, чем это сделает Ким. — Да вот думаю: а что, если я усну, а проснусь уже не собой? Как-то просирать свою жизнь из-за такой прихоти человеческого организма резко перехотелось. — Пытаешься шутить? — Не тебе же одному становиться великим комиком. Тэхён незамысловато пожимает плечами – он своему специфическому юмору особой ценности не придаёт, просто лепит, что в первую очередь посетит его уставший разум, – а Чонгук пропускает тихий смешок. Снова делает глоток виски, пока Ким задумчиво вертит в руках свой бокал, находя что-то заманчивое в арт-хаусных картинах, вырисовываемых алкоголем на покрывшихся конденсатом прозрачных стенках, и медленно поворачивает в его сторону голову. — А если серьёзно? «Не понимаю, что происходит», – глупо. Тут и понимать не нужно, всё ясно как белый день. «Бессонница», – ложь. Тэхён бы уже давно спал без задних ног, укрывшись одеялом с головой. Только укрылся он им от колючего мороза и будто от тех цепких пальцев, что притягивали ближе к себе и нашёптывали имя как мантру. «Боюсь, что начну лунатить из-за постороннего присутствия древнего психа в моих мозгах», – ну тут уже даже смешно. Чонгук точно шутку оценит. Возможно, даже попытается на неё ответить в своей идиотской манере. «Я просто так больше не могу…», – частичная правда. — Не знаю, — то, что срывается с обветренных искусанных губ с тяжёлым вздохом. — Просто не спится. Хочется, если быть честным, попросить оставить его одного, чтобы ещё немного, совсем чуть-чуть почувствовать себя единственным, не обременённым никем, но вместо желаемой просьбы Тэхён осушает сразу половину бокала, ожидаемо морщась от горечи и жжения в гортани, а с холодными пальцами Чонгука на его щеке становится самую малость легче. И дрожь мелкой рябью не оседает на коже. Просто дышится чуточку свободнее. Вампир невесомо касается тыльной стороной ладони острой скулы, гладит сухую от извечного стресса кожу, улыбается уголком губ, так нежно и так же привычно непривычно, а затем заводит руку за голову, массируя затылок. — Ты слишком напряжён, — Чон констатирует очевидный факт, давит на затылочную кость, спускается ниже, к седьмому позвонку, выглядывающему из-под ворота серой спальной футболки, и вновь возвращает руку выше, мягко перебирая пальцами отросшие каштановые пряди. — Не могу расслабиться, — одними губами произносит Тэхён, бесцельно бродя потерянным взглядом перед собой. Он мог бы и съязвить, опять же – послушать шутки Чонгука, возможно, немного поулыбаться, но сегодня на это не было никаких сил. Сейчас хочется совсем немного отдаться чувствам, искренним, что давно были зарыты в глубине души и искали повода, чтобы стать обнародованными. Стать не маской рассудительности, а её изнанкой – человеческой слабости. — Знаешь, — он поворачивает голову в ответ и не думает скрывать подавленности в голосе, когда продолжает: — я боюсь даже представить, что из этого всего выйдет. Прежде, когда он являлся ко мне во снах, я воображал себе это интересным фильмом. Документалкой о страшном и коварном монстре в теле ребёнка. Я уже говорил, что иногда это было даже забавно. Да, что-то в этом есть. И большую часть времени я старался интерпретировать реальность в сюрреалистичное представление для себя одного. Что-то вроде… театра одного актёра. Только тут вернее будет сказать – театр для одного зрителя. Я всю жизнь живу с мыслью, что она мне не принадлежит, что не я ей управляю, а кто-то извне пишет сценарий, и я слепо ему следую, — Тэхён замолкает на пару секунд, делает ещё один глоток и всё-таки тянется за третьей сигаретой. Её-то он точно выкурит, а не просто сожжёт дотла, наблюдая за постепенно нагорающим пеплом. Его взгляд устремлён на Чонгука. Он делает глубокую затяжку и выпускает облако дыма вверх, погружая небольшое расстояние меж ними в лёгкий туман. — Я боюсь, Чонгук. Я всегда считал себя бесстрашным: ни кровь, ни расчленённые трупы, ни трудности, ни боль, ни ты… ничто меня не пугает так, как возможность в один момент потерять себя. Я и так не я, понимаешь? Теперь подавно. И мне страшно. Страшно оставаться наедине, потому что не знаю, чего ожидать, — и ещё одна глубокая затяжка. В глазах – предательский блеск от подступающих слёз, а взгляд – неотрывно в глаза напротив. Чонгук молчит. Слушает. Внимает каждому слову. Убирает руку с затылка, перемещает на руку Тэхёна с бокалом, забирает прежде, чем тот успеет допить его залпом, ставит на пол возле коврика с россыпью пепла на нём, и накрывает холодную от конденсата ладонь своей, переплетая пальцы. — Мне страшно. Очень страшно. Я устал. Я больше не могу. Я всего лишь человек, когда-то мечтавший о спокойствии, интересной работе, большом доме, собаке, любимом человеке и тишине. Я не хочу этого всего. Я просто не хочу. Тэхён заканчивает на еле слышном шёпоте и отворачивает голову. Одна-единственная слеза срывается с ресниц, но и её он быстро смахивает второй рукой. Пару секунд дышит глубоко, успокаивается, пока Чонгук его терпеливо ждёт, большим пальцем нежно поглаживая потрескавшиеся от мороза костяшки. — Тэхён, — зовёт его Чонгук. — Посмотри на меня. Пожалуйста, — но он не смотрит. — Ты же сам сказал, что всё в порядке… — Ни черта не в порядке, Чонгук, — Тэхён с горькой усмешкой всё же поворачивается обратно, не скрывая покрасневших глаз, и роняет голову на сцепленные на его коленях их руки. — Почему не сказал об этом Селестии? И мне не дал высказаться. — Как будто ты бы стал меня слушать, — хмыкает Ким. Он поднимает голову и тянется за четвёртой по счёту сигаретой – когда успел затушить предыдущую, не помнит, – но её отбирает Чонгук, ломает надвое и выбрасывает в оконную щель. Тэхён не находит сил, чтобы хоть как-то повозмущаться. — Я ведь послушал. — Потому что Селестия ни в чём не виновата. И она действительно сделала всё, что было в её силах. То, что вышло в итоге… Кто же знал, что я двойник по принципу перерождения, а смерть Давиана была неизвестным нам фактом… — Даже после своей смерти он умудряется доводить людей до безумия, — Чонгук поджимает губы, и Тэхён не может не заметить в его глазах, что до этого момента были полны поддержки, заботы и нежности, вспыхнувшего огонька грусти. Наверное, стоило бы назвать это даже пламенем, но что-то в груди болезненно колет, когда он поднимается с места, отпуская его руку, достаёт из пачки сигарету и подходит к окну, делая щель чуть больше, чтобы прикурить и упереться локтями в деревянный выступ. За всем вниманием, подаренным одному лишь Тэхёну, он напрочь забыл о том, что на самом деле когда-то связывало Давиана и Чонгука. «Это не любовь, это зависимость». «Значит, я зависим любовью». И ночь в Венеции не прошла бесследно мимо родившихся воспоминаний. Тэхён снова кутается в одеяло, хотя пару минут назад ему было даже жарко, и отводит взгляд в сторону, чтобы не смотреть на напряжённую спину вампира. — Прости, — он даже больше думает об этом слове, чем произносит, но свист, сорвавшийся с губ, Чонгуку различить удаётся. Только он не поворачивается. — Я совсем забыл о том, что… — а произносить почему-то сложно. Казалось бы, ещё месяц назад Тэхён бы был готов стать для него личным психологом, посидеть, послушать о горести столь сильных чувств к человеку, не способному к проявлению подобных в ответ. Сейчас он может пересилить себя, задавить вновь свои чувства, но не хочет, а оттого и проглатывает остаток фразы, так и не договорив. Чонгук поворачивается к нему, выбрасывает недокуренную даже до половины сигарету и опирается поясницей о тот же выступ, в который упирался до этого руками. — Что? — спрашивает он слишком грубо, отчего Тэхён на мгновение теряется. — Ты напряжён, — возвращает его же фразу Ким. — Не могу расслабиться, — в тон ему отвечает Чонгук. Очень напоминает детские притирки. Только оба давно уже не дети. И Тэхён, несмотря на крайне шаткое эмоциональное состояние, всё ещё взрослый здравомыслящий человек. Чонгук графу «взросление» преодолел тоже достаточно давно. — Мне жаль, — отзывается Тэхён и поднимает с пола свой стакан. Осушает его залпом за один глоток. Не морщится ничуть. — Поздно об этом говорить. — О таком говорить никогда не поздно. Возможно, я никогда и не пойму, как это – любить человека, ждать с ним встречи, невзирая на то, что он когда-то сделал тебе, видеть совершенно в другом его отражение, а уж со мной так вообще комбо получилось, — Ким нервно смеётся, закусывая губу. Он бы себе за самоиронию уже поставил памятник. Чонгук вскидывает бровь и слабо морщится, не понимая, и это не ускользает от внимательного взора. — В ту ночь, в Венеции, когда ты сидел у кровати, пока я спал, я слышал каждое слово. Слышал, насколько тебе больно, Чонгук. И я даже на долю секунды не могу вообразить, насколько эта боль сильна, чтобы ежедневно быть совершенно одним человеком, а потом в одночасье не сдержаться и обнажить свою душу. — Я не стану лгать, — произносит вполголоса вампир, складывая руки на груди. — Я и не прошу. — Тогда что ты хочешь от меня услышать? — Правду. Хоть раз, Чонгук, — Тэхён поднимается с кресла и в коконе своего одеяла, словно он за толстым слоем лёгкого пуха прячет свою душу, подходит ближе к Чону, оставляя меж ним расстояние меньше метра, — скажи мне правду, когда я задам тебе один единственно важный для меня вопрос. Тэхён смотрит на него снизу вверх, придерживая дрожащими от волнения пальцами края одеяла, и, когда Чонгук, чуть склоняясь, сокращает дистанцию ещё больше, он задерживает дыхание. — Хорошо, — Чон медленно кивает, облизывая губы, — если ты в ответ скажешь мне правду на мой. — Задавай. И как бы Тэхён не старался звучать уверенно, тревожные мелизмы в голосе предательски вырываются. — Ты винишь себя? Проницательность застаёт врасплох. — За что? — Ты дал слово ответить мне честно, — напоминает Чонгук. — Уточни, за что я должен себя винить. А так не хочется признавать правду. — За то, что одним своим существованием заставляешь меня вспоминать того, о ком я бы предпочёл забыть. За то, что живёшь за счёт того, что тот, кто был для меня дороже всех в этом чёртовом мире. Или за то, что его душа теперь принадлежит тебе, и ты не можешь это исправить, чтобы я не ходил и не думал о том, что моя первая любовь совсем рядом, но заключена в чужом, но абсолютно идентичном теле. И ты можешь возражать, что я надумываю лишнего, но я вижу, Тэхён. Вижу это в твоих глазах. Ты – открытая книга, тебя прочесть слишком легко. А крыть здесь нечем. Чонгук попал в каждую мишень. Отвечает Тэхён без раздумий: — Когда я хочу, это чувство всегда рядом. — Ты хочешь себя в этом винить? — Чонгук словно не удивлён, но глаза невольно округляются. — Приходится, — пожимает плечами Ким. — Я мог бы включить эгоиста и довольствоваться тем, что тебя тянет ко мне из-за моей схожести с Давианом, но мне никогда не прельщали страдания тех, кто дорог моему сердцу. Поэтому я виню себя по собственному желанию. Это моя странность, если будет угодно. Он бы даже сказал – глупость. Тэхён не может пойти против себя. В работе – да, он и глазом не моргнёт, если того потребует ситуация: останется непоколебимым, может, расчётливым, порой – и эгоизм проклёвывается. Но то, что касается жизни носит совсем другой окрас. В жизнь просачиваются яркие оттенки, нежеланные оттого чувства, но, лишь благодаря им, Тэхён и ощущает себя человеком. Неподдельным. Искренним. Чонгук острым взглядом пронизывает самую душу, всматривается недолгую минуту, а затем подцепляет холодными пальцами острый подбородок, и заставляет посмотреть в глаза в ответ. Тело невольно становится безвольным. — Это не странность, Тэхён, — он нерасторопно шепчет, проводя большим пальцем под нижней губой, и обволакивает каждый квадратный метр веранды своим голосом. — Это человечность. И она в этом случае совершенно ни к чему. — Я не способен её отключить, — Тэхён гулко сглатывает, когда большой палец Чонгука поднимается выше, касается шершавых губ, а затем перемещается на скулу. — Никогда не вздумай этого делать, — скорее не просьба – мольба. — Я не смогу. Это ведь то, что отличает меня от Давиана. — Почему ты постоянно себя с ним сравниваешь? Вопрос, на который Тэхён давать ответ не хочет. Знает, что может сказать. Знает, потому что уверен в том, что причиной этому – как и всему прочему является Чонгук, – но упорно молчит. В конце концов, он ведь обещал ответить честно только на один вопрос. Тот уже был задан. Ответ на этот останется только мыслью. Тэхён мотает головой, объясняя негласно, что, то ли не станет говорить правду, то ли, что просто не будет говорить, кладёт свою ладонь поверх ладони Чонгука на его щеке, медленно убирает её от лица, заключая холодные пальцы в своих, и, кусая по привычке губу, волнуется, когда негромко произносит: — Теперь твоя очередь. Ответь на мой вопрос. — Задавай, — вновь возвращает реплику Тэхёна Чонгук. — Почему ты продолжаешь всё это? Слишком обширно. Слишком… не так, как должно было это всё прозвучать. Слишком… не тот вопрос. В голове сотни других, которые точно важнее. «Кто я для тебя?». «Что между нами?». «Что-то между нами вообще может быть?». «Почему ты всё ещё рядом со мной?». «Ты испытываешь ко мне хоть долю того, что испытываю к тебе я?». И ещё, и ещё, и ещё. И на каждый так жизненно необходимо услышать истину, потому что иначе Тэхён точно не сможет функционировать разумно. Ему необходимо знать все ответы на все вопросы. Ему необходимо, но страх услышать не то, что так хочется давит на лёгкие, перекрывая воздух, чтобы он и лишнего слова не вымолвил. — Продолжаю что? — вырывает из вихря неугомонных мыслей голос Чонгука. — Стоять с тобой и держать тебя за руку? Тэхён мотает головой: — Почему продолжаешь возиться со мной? — И что ты хочешь услышать в ответ? Потому что я – это я. — Правду. Он же обещал. — Ты слишком громко думаешь, — мягкая улыбка касается уголков губ вампира. — Перестань. — Не могу, — ещё одна истина. Сегодня Тэхён и так особенно откровенен. — Причина не в том, что ты точная копия человека, которого я когда-то безвозмездно любил, — шепчет Чонгук, касаясь кончиком своего носа чужого. И снова чертовски близко. А у Тэхёна вновь тахикардия. Сердечный ритм сбился с привычного. В груди на всю мощность запустили мясорубку. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Бьётся невыносимо быстро. Как, чёрт возьми, его сердце могло хоть раз остановиться, когда оно каждый раз выдаёт чудеса паркура, пробивая грудную клетку? — Любил? — но он, несмотря на беспросветный туман в голове, цепляется к словам. — Оказывается, да. Кое-кто научил меня рассуждать логично, и, в итоге, я пришёл к мысли, что долгие годы чувство любви было привычкой, от которой я не хотел избавляться по собственному желанию. Как ты от бредового чувства вины совершенно ни за что. — И как же ты понял, что это лишь привычка? — Тэхён лезет на рожон. Чонгук когда-то его предупреждал. Он сгорит. Тэхён уже признал, что сгорел. Из-за Чонгука. Ему терять уже нечего. Разве что себя. — Провёл психоанализ, — тихая усмешка следует за лёгким касаением к напряжённому плечу. — Полезная вещь, кстати. Понимаю, почему в работе над раскрытием преступления важно знать психологию. — Почему? — Почему? — Чонгук на секунду задумывается. — Составить психопортрет преступника, определить его психотип… — Почему ты тогда всё ещё идёшь за мной в тонну дерьма, в которое я сам себя закапываю? Тэхён оценил шутку. Да. Но он в данный момент срать на них хотел. У него голова кружится от усталости, тревога едким смогом расползается от мысли о присутствии души Давиана так близко, как ещё никто и никогда не пробирался, у него скоро начнут трястись руки, и никакие к чёртовой матери шутки уже не помогут. Чонгук тоже перестаёт улыбаться. — Когда ты зайдёшь слишком далеко, я буду рядом, чтобы помочь. Каждую секунду, каждый день. До тех пор, пока я не перестану быть тебе нужен. — Почему? Тэхёна заело. — Потому что сейчас… ты всё, что у меня есть. Я не смогу себя простить, если потеряю ещё хоть одного человека, которого люблю.

***

Уйти с веранды, не обернувшись и не сказав ни слова, было опрометчивым решением. Уже утром, сидя за столом и распивая горячий, обжигающий язык кофе, Тэхён задумался о том, что, возможно, он всё-таки глупый. Чонгук был прав. Умный человек бы никогда в жизни не сбежал как ребёнок от того, кто прямым текстом, без увиливания, без насмешек признался в ответных чувствах. А было ли это именно оно? Тогда… что в понимании Тэхёна значили столь громкие слова? «… ты всё, что у меня есть». «… потеряю ещё хоть одного человека, которого люблю». Стоит ли понимать ещё хоть что-то? Только то, что он кретин. Истерика ходила за ним по пятам, и, всматриваясь в непроглядную кофейную гущу, Тэхён чувствовал, как она кладёт свои длинные, покрытые словно известковым налётом руки ему на плечи. Даже руки Давиана не ощущались так ярко. Зажмурившись, он трёт потеплевшими от горячего напитка ладонями глаза, и медленно раскрывает, ловя перед собой белые блики. Осознание собственного идиотизма приходит слишком поздно, и когда в проёме появляется Чонгук, он на него даже не смотрит. Молча делает ещё один глоток, просто чтобы занять чем-то рот, и вперивается глазами в одинокую на кухонном островке салфетницу с тремя белыми конвертиками. От мысли, что две из них для него и Чонгука, а третья будто для внезапно явившегося Давиана, заставляет беззвучно рассмеяться. Слишком много Давиана. Когда же он оставит всех в покое? — Да, возможно, бывают дни, когда я не выгляжу словно только что сошёл с обложки глянца, но смеяться над моим заспанным лицом уже кощунство. Я и обидеться могу. Чонгук подходит к тому самому островку, достаёт из верхнего ящика белую, ничем не примечательную кружку и принимается заваривать кофе и себе. До Тэхёна не сразу доходит смысл его слов, но стоит всё же краем глаза взглянуть на вампира, то он действительно видит взъерошенные чёрные волосы, отчего пара волнистых прядей торчат в разные стороны, будто антенны спутника, а на щеке замечает совсем слабый рельеф от скомкавшейся наволочки. Единственная мысль, пришедшая в голову: «Разве на вампирах остаются следы от подушек?». Всё-таки он кретин. — Прости, — Ким отзывается минутой позже. Опять рассматривает, бесстыдно пялясь, думает о том, что без своих привычных классических шмоток и мертвенной укладки Чонгук выглядит гораздо привлекательнее. Домашний и уютный. Словно… так и должно быть. Только у Тэхёна есть привилегия лицезреть его таким, и это так бесспорно греет. — Я не над тобой. — Точно? — Чонгук вскидывает бровь. — Я сомневаюсь. Он пальцами отбрасывает от лица волосы, приглаживает «антенны», от чего у Тэхёна на губах непроизвольно рождается улыбка, и морщится, присаживаясь напротив. — Правда, это… просто нервное. Чонгук понятливо кивает, и на пару минут повисает тишина. Не такая приятная, как прежде. Она тревожная, и тревога эта, по ощущениям Тэхёна, таится только глубоко внутри него. Он пьёт кофе медленно, потому что тот остыл не до конца, всё ещё немного обжигает язык, в то время как Чон делает совсем крохотные глотки, изредка постукивая пальцами по столу, словно думает тоже о чём-то, что тревожит его душу. Тэхёну становится совсем невыносимо. Он отводит взгляд всё с той же салфетницы, опять прогоняет в голове ненавистную мысль о Давиане, что буквально паразитировал, присосавшись как противная пиявка, или что-то, что гораздо опаснее, словно вирус, разработанный всемирно известной корпорацией «Umbrella» из когда-то любимой компьютерной игры тэхёновой молодости «Resident Evil». И это громогласное «Обитель зла» сейчас очень кстати. Давиан и есть та самая обитель зла. А если его душа покоится глубоко внутри Тэхёна, можно ли Тэхёна назвать точно так же. Давиан – чистое, непомерное зло. Тэхён – его обитель. Всё сходится как нельзя лучше. Или хуже. Разбираться уже просто нет сил. Обитель зла. Обитель зла. Обитель зла. Тэхён, Тэхён, Тэхён… Кажется, он снова его зовёт. Пробудился ото сна и вновь зазывает. Паранойя? Или действительно есть повод опасаться? Опять кружится голова. Тэхён глубоко вдыхает, выпуская воздух через нос, и возвращает взгляд на салфетницу. Только перед ним не пластик, окрашенный серебряной краской, а лицо Чонгука, сосредоточенное на том, как его пальцы мелко подрагивают, находясь на поверхности стола. Чёртов тремор. — Всё в порядке? — Чонгук перехватывает его руку, чтобы остановить непрошенную трясучку, и смотрит взволнованно, облизывая покрасневшие от горячего кофе губы. — Да, — врёт. — Такое бывает, когда я накануне перенервничаю, не бери в голову. Тэхён выдёргивает свою руку и прячет её на коленях, второй обхватывая кружку и допивая остатки противного на вкус кофе. Остыл. — Тэхён, — Чонгук хмурится, упираясь локтями в край стола. — Что? — Ври кому угодно, но не мне. И кто бы сомневался, что Чонгук в его сказки не поверит? «Ты – открытая книга». Как Тэхён мог об этом забыть? Он снова возвращает обе руки на стол и перебирает собственные пальцы, цепляясь отросшими ногтями за многочисленные заусенцы. — Прости меня, — проговаривает он шёпотом. Чонгук слабо хмурится. — За то, что ушёл вчера, не сказав ни слова. — Ты и не должен был отвечать. И звучит это как-то непривычно сухо, что у Тэхёна сводит лёгкие. Так он с ним разговаривал тогда, когда к Чонгуку пришло осознание, что какой-то там детектив не любовь всей его жизни, но и не тот, с кем он готов был вот так по утрам с помятым лицом распивать кофе и делиться мелочами жизни. Какой же, твою мать, Тэхён кретин. — Должен был. Но я молча развернулся и ушёл после того, что… — Того, что было? — хмыкает Чонгук. — А что было? Я всего лишь сказал, что ты всё, что у меня есть, Тэхён. Что ни одна живая душа мне не дорога так, как ты. Что я не смогу принять реальности, в которой я позволил чему-то действительно страшному случиться с тобой, потому что попросту не выдержу потерю ещё одного человека, ставшего для меня чем-то действительно важным? — он разводит руками, а затем трёт переносицу. — Ты не должен был ничего на это отвечать, потому что я и так всё увидел по твоим глазам. Помнишь? Ты – открытая книга. Мне было этого достаточно. Глаза – зеркало души. Слышал когда-нибудь? Тэхён медленно кивает. И снова повторяет: — Прости меня. — Забудь, — Чонгук отмахивается. — Лучше скажи, какие планы на сегодня? Резкая смена эмоций вновь вгоняет Тэхёна в лёгкое оцепенение. Он, вероятно, никогда не привыкнет. Моргает часто, и старается так же быстро переключиться. — Вчера, перед тем, как уйти на веранду, я позвонил Чимину и попросил его договориться о встрече с Хосоком. Ближе к ночи он ждёт нас в «Кровавой луне». — Опять находиться в обществе четвероногих, — отчаянно вздыхает Чонгук, поднимаясь с места. — Давненько я не общался с оборотнями. Но что не сделаешь ради дела, верно? Чон коротко подмигивает, опускает кружку в раковину, чтобы сполоснуть её проточной водой, а затем исчезает из поля зрения, оставляя Тэхёна наедине. Его всё ещё не покидает мысль, что он кретин. И, когда они вернутся домой, он непременно попытается исправить ошибку своего идиотизма.

***

«Кровавая луна» вдруг показалась Тэхёну абсолютно незнакомой. Отель на отшибе города, в котором он проводил когда-то всё своё свободное время, ничуть не изменился: всё те же кровавые стены, обитые бархатом, вуаль под потолком, нависающая словно предостережение об опасности из-за обитающих здесь вампиров, та же барная стойкая, где он постоянно засиживался с Чимином и братьями, жалуясь на нелёгкую долю детектива, те же диванчики, на которых он порой засыпал, а просыпался или укрытый пледом, или в кровати Чимина в обнимку с его подушкой. Только не могло остаться не замеченным ощущение, словно он здесь чужой. За его спиной привычно вышагивал Чонгук, будто Тэхён главарь мафии (в одежде за пару тысяч вон, а не за миллионы, как он привык видеть в фильмах), а тот – его телохранитель. Весь такой из себя важный, в длинном чёрном пальто на бежевый пуловер, заправленный в тёмно-синие брюки. Тут скорее Чонгук походил на мафиозника больше, чем Тэхён. Да лучше бы он и правда был связан с преступностью, а не с таинственной «Той Стороной» и ребёнком-кошмаром в его снах. Жить бы, может, было не легче, но хотя бы куда правдоподобнее. Знакомый тёмный коридор встречает прохладой, в то время как на улице застывала даже слюна во рту от низкой температуры, а стоит зайти в гостиную, становится приятно тепло. Развалившись на одном из диванчиков с книгой в руках, только один Чимин занимает комнату, но когда улавливает краем уха чужое присутствие, откладывает книгу и поднимается на ноги, нежно улыбаясь. Пак без промедления, только завидев Тэхёна, заключает его в крепкие объятия и гладит по спине, словно совершенно не собирается отпускать. Сжимает в руках ещё крепче. — Чимин, ты меня раздавишь! — бубнит Тэхён ему в плечо, но оттолкнуть и не пытается. — Ты сильнее меня в сотни раз, поубавь пыл. — Как же я скучал по этой твоей фразе! — Пак радостно посмеивается, разжимает руки и отходит на шаг назад. — Забыл про меня со своими древними засранцами, засранец! От Чимина это звучит легко и непринуждённо, простая шутка, но от неё у Тэхёна в душе что-то неприятно скребётся. Действительно, забыл. Увяз в пучине неизвестно чего, приправленного каким-то происходящим одним за другим безумием, и даже не вспоминал о том, что совсем рядом встречи с ним ждёт лучший друг. После такого стоило бы назвать себя паршивым человеком, да и Тэхён никогда не считал себя ангелом, разве что заплутавшей душой, не знающей, какую сторону стоит всё же выбрать, но только произнеси он что-то похожее на «я такое дерьмо, Чимин», то непременно получит неслабый подзатыльник и сотню ругательств. Возможно, заслуженных. Тэхёну остаётся только вымученно улыбнуться и склонить голову к плечу, чтобы после скинуть с себя пуховик и осмотреться по сторонам. — Я не специально, ты же знаешь. Последнее время меня преследует такой круговорот событий. И это ещё мягко сказано. — Вижу, у тебя даже помощник нашёлся, — Чимин не злится. Ухмыляется, кивая головой за спину Кима, и складывает руки на груди. — Не скажу, что рад встрече, Чон. — Жаль слышать, — Чонгук привычно натягивает усмешку и присаживается на спинку диванчика. — Как дела, мой милый ангел? — Прекрасно, — фыркает Чимин и снова смотрит на Тэхёна. — Хосок будет через час. Меня в подробности дел оборотней не посвящают, и хвала богам на самом-то деле, но там вроде что-то случилось. И то от Юнги узнал. Так что… могу предложить выпить, хочешь? Тэхён кивает, прогоняя подальше мысль, что от одного бокала чего-нибудь спиртного он не опьянеет и сможет мыслить здраво, поэтому тоже присаживается на диванчик, только нормально, на сидение, упирается локтями в колени и наблюдает за Паком, что разливает, кажется, ром на троих, и возвращается к гостям. — Где братья? Соскучился по ним тоже, — спрашивает Тэхён, принимая из рук Чимина два бокала, один из которых протягивает Чонгуку за его спиной. — Намджун пошёл прогуляться. Джин, конечно же, увязался за ним. — Как всегда: ни шагу без братца, — хмыкает Ким. — Скорее, ни шагу братцу не даёт ступить без себя любимого, — подмечает Пак, не спеша отпивая алкоголь из бокала. Тэхён повторяет за ним. И правда, ром. — Они же как Инь-Ян, о чём ты? — со смешком слетает с его губ. — Последнее время особенно. Возможно, Джин просто чувствует, что с Намджуном что-то не то… — В каком смысле? — Тэхён непроизвольно хмурится, поворачиваясь корпусом к Чимину, в то время как Пак задумчиво поджимает губы и щёлкает ногтём по стеклу бокала, разливая по гостиной отзвук приятного слуху звона. — Я не знаю, меня в это не посвящали, — раздражённо бросает он. Злится, что от него есть какие-то секреты, но в отношения братьев лезть не думает. В любом случае, было бы это что-то действительно важное, то он бы узнал об этом одним из первых. — Но я не собираюсь расспрашивать. Захочет, расскажет сам. Просто, — Чимин тихонько вздыхает и снова делает глоток, слизывая с губ остатки жгучего рома, — я сейчас в основном вожусь с Юнги. Его эти непонятки с волками; Хосок, ведущий себя порой как кусок отборного говна; вечные придирки его младшего прихвостня Чеёна… ублюдок четырёхлапый… все кости бы его переломал, не переломай мне за это что-нибудь Юнги… — Как он, кстати? Адаптировался к бессмертной жизни? — подаёт голос Чонгук, перепрыгивая через спинку и оказываясь возле Тэхёна. — Слышал, ты его нянькой был. Чимин полощет его острым взглядом и сжимает в руке бокал, что грозится выскользнуть из-за выступившей влаги. — Я не с тобой разговариваю, Чонгук, поэтому, будь добр, заткнись, — лицо не выражает ни единой эмоции. Только когда Пак поворачивается вновь к Тэхёну, то расслабляется и продолжает: — В общем, последнее время мне было особо некогда проводить уютные семейные вечера, и, видимо, за это время мы отдалились. Все. Тэхён понимает, что под «всеми» Чимин имеет в виду и его: они ведь когда-то вчетвером были неразлучны, делили времяпровождение вместе, собирались, болтали и пили, а сейчас Пак занят новорождённым и его проблемами, наседая, как заботливая мамочка, что Тэхёна лишь умиляет, потому что он знает, как Чимин заботится о тех, кто для него дороже всех; сам он погряз в каком-то тёмном непроглядном болоте из своего статуса двойника самого ужасного существа на планете, тьмы, что поселилась в нём, жутких убийств оборотней, из которых пытались откачать яд, чтобы с его помощью родить гибрида (но в этом он пока не уверен), и внезапной влюблённости в древнего вампира, без которого теперь и жизнь свою представить не может. И скажи Тэхёну о том, что он бы пережил такой нонсенс, месяца четыре назад, то точно бы посчитал этого юмориста конченым. Ну, кто так шутит, в конце концов? Судьба. Ким медленно отпивает ром, морщась от горькости напитка, и кладёт руку на плечо Чимина, сжимая. — Как только разгребём всю эту таинственную мозаику, всё встанет на свои места, — улыбается уголком губ, а заверяет больше себя. Тэхён безумно хочет, чтобы было всё как прежде. Иначе и быть не может. К другому раскладу он не готов. Не готов потерять то, что имеет. Но и то, что обрёл, тоже. Чонгука. Если когда-то всё и вернётся на круги своя, то Чонгука он уже не отпустит. С ним и редкое солнце светит ярче. И сеульские морозы ощущаются совсем иначе. — Хочу в это верить, — улыбается в ответ Чимин и снова мечет взглядом в сторону Чонгука. — Если ты доживёшь… Тэхён этот взгляд, полный обиды и боли замечает, прослеживает за глазами Чимина, понимает, к чему клонит Пак, далеко ведь не дурак, уже порывается что-то сказать, но так и остаётся с приоткрытым ртом и не озвученными мыслями. Выбирать чью-то сторону – пойти против одного из самых близких. Причину, по которой Чимин отвечает так грубо, Тэхёну озвучили в ту самую ночь, когда в тёмной, одинокой квартирке были лишь они вдвоём. И, наверное, произойди с ним что-то подобное, он бы вёл себя ровно так же. Погибнуть от рук когда-то любимого человека по неизвестной причине, в одно мгновение стать для него никем – только источником гнева, в секунду разочароваться в собственных чувствах и остаться на века с разбитым сердцем, а там и зияющей, кровоточащей дырой, что со временем попросту покрылась пеплом и навсегда так и запечатлелась самым отвратительным воспоминанием… Тэхён и на толику не может представить, насколько Чимину сейчас тяжело находиться в одной комнате с тем, кто разрушил юношескую любовь, веру и надежду. Но и Чонгуку Тэхён до одури верит. Как бы скептически с самого начала он ни относился к пугающему незнакомцу, как бы ни желал слепо вверять в его руки свою жизнь, доверять безоговорочно и прислушиваться к редким, но оттого ценным словам, теперь готов с завязанными глазами и скованным телом следовать за ним, помани он пальцем. И возымели ли на его опрометчивые решения родившиеся в груди тёплые чувства – отвечать смысла нет. Тэхён влюблён до аритмии и слабости в ногах, поэтому, если руки Чонгука подхватят его безжизненное тело и унесут с собой на край света, он не рыпнется. Найдёт силы, чтобы поднять руки, обхватить его шею, прижаться к холодной груди и верить, что никто и никогда не посмеет причинить ему боли. Чонгук ведь обещал, а он ни разу со дня их знакомства не давал повода в себе усомниться. «Моё доверие не продаётся. Его можно заслужить». «Значит, я его заслужил?». «Значит, да». Был каждую секунду рядом, в самые отвратительные моменты, которых, Тэхён уверен, будет ещё не мало, оберегал, проявлял давно невиданную нежность и заботу, открылся, показал свою истинную душу, спрятанную за цепями с острыми шипами, держал за руку, позволив в себя влюбиться… Чонгук заслужил, чтобы ему поверили. Тэхён не смог не поверить. — По собственной воле я бы никогда не причинил тебе боли, ангел, — из таких тяжёлых сравнений вырывает голос Чона. Тэхён чертыхается на месте, ловя себя на том, что задумался слишком сильно, и резко бросает взгляд в сторону вампира – Чонгук его не видит, смотрит словно сквозь прозрачный сосуд точно в глаза Чимина, а в его собственных рождается эпицентр сожаления и отчаяния. И снова появляется ощущение, словно Тэхён здесь лишний. Он старается даже не дышать, втягивает носом воздух медленно, отводит взор, устремляя в сцепленные на коленях пальцы, и словно растворяется, оставаясь тенью. — Появись ты хоть тогда, когда собственными руками лишил меня человеческой жизни, я бы поверил тебе, Чонгук. Для Чимина Тэхён тоже прозрачный сосуд. Он его тоже в упор не замечает: безразличным взглядом сверлит ром в своём бокале, старается говорить ровно, но Ким за пять лет выучил лучшего друга вдоль и поперёк – Чимин сдерживает свою импульсивность, иначе атомного взрыва не избежать. А чувства у него уже готовы хлестать через край. — Я бы не смог этого сделать. — Сделать чего? — всё так же равнодушно звучит Чимин, а затем устремляет пустынно-бесцельный взор в сторону Чонгука. — Объяснить, что произошло? Я пусть и был слишком молод, но никогда не был глуп. Я бы понял. — Вернуться и как ни в чём не бывало смотреть тебе в глаза, — Чонгук отвечает вполголоса, но твёрдо, открыто и честно. Не увиливает, как когда-то с Тэхёном, и именно сейчас он действительно понимает одну простую истину: Чонгук не боится говорить, как есть, и открывать свою душу тем, кто когда-то нашёл от его истинности ключ. Маленький, золотой, с именной гравировкой. Чонгук не боится своих чувств, когда он в них уверен. — Я бы не смог, Чимин. — Совесть бы загрызла? Как ты меня? Насмерть? — Можешь бросать колкости, сколько влезет. Я ответил тебе честно. Мог бы сказать, что испугался, оказался на самом деле чёртовым трусом и сбежал, оставив тебя гнить там, под деревом возле полыхающего коттеджа, но я не испугался, Чимин. Нет, — Чон мотает головой и поднимается с места. — Я осознавал, что я сделал. Как, по какой причине, кто этому виной и что произошло… я не знаю. Знал лишь то, что убил тебя своими руками. Я ни черта не помню с той ночи. Последним, что ясно отображалось в моей голове: балкон, на который я вышел покурить. С того момента – пропасть. Затем – ослепляющая вспышка, твой крик и искажённое от боли лицо. Безжизненный взгляд и застывшие навсегда слёзы. Это всё, что я помню, Чимин. Что было в этих временных промежутках… я понятия не имею. И верить или нет – твоё право. Я никогда не лгал тебе. Никогда, слышишь? И не собираюсь делать этого и сейчас. Чонгук закончил исповедь. Воцаряется угнетающая тишина. Тэхён так и продолжает сидеть невидимой тенью, сливаясь с обстановкой, чтобы не нарушать эту еле установившуюся связь между когда-то близкими людьми. Вмешиваться не стоит – сам же когда-то Чонгуку сказал, что третьи лица в таких конфликтах не помощники. Он ловит краем глаза движения Чимина, поднимающегося с дивана, чтобы наполнить ещё раз свой бокал едким ромом, а затем улавливает шорох возле себя: Чонгук трёт переносицу и хрустит пальцами из-за напряжения. — Ладно, — неожиданно вздыхает Пак, опираясь поясницей о стойку. — Попробую поверить. Скажи спасибо Тэхёну, его заслуга. Он кое на что открыл мне глаза. Чонгук сразу же поворачивает голову в сторону детектива, присматриваясь к его выражению лица, словно пытается прочесть через его эмоции, о чём говорит Чимин, но Тэхён только пожимает плечами. Он знает, что имел в виду Пак: тот разговор в его гостиной не прошёл бесследно – Чимин прислушался, вынес для себя что-то, проанализировав события трёхсотлетней давности, и признал «поражение». — Спасибо, — без лишних придирок одними губами произносит Чонгук и мягко улыбается. Обращается к обоим. Оба молча кивают. В гостиную неспешно входит Намджун. За ним тенью плетётся Сокджин, хлопая старшего брата по плечу, и, когда братья останавливаются за спинами присутствующих, Тэхён поднимается с дивана и подходит, чтобы обнять. — Какие люди! — радостно тянет Джин. Он первым набрасывается на бывшего постояльца их отеля и по привычке взлохмачивает волосы на макушке, вызывая у Тэхёна тихое бурчание и просьбу прекратить. — А что прекрати-то? Когда я последний раз тебя так мучил, а? Пропал без вести, детективская ты задница, а мне ходи тебя с собаками ищи потом! Где-то на периферии доносится смешок Чонгука, а Чимин встаёт с подлокотника и отходит назад к барной стойке. Тэхён еле вырывается из хватки Сокджина и бьёт его кулаком в плечо, возмущённо сводя брови к переносице. — Намджун, угомони ты брата! — просит он, обнимая уже старшего из братьев. — Я бы с радостью, но ты его знаешь… — Да-да, его успокоит только любимая камера в подвале, — поддакивает со стороны барной стойки Чимин, салютуя стаканом с ромом, о котором вспомнил, заметив невыпитый алкоголь. — Ни капли уважения к старшим, — бубнит раздосадовано Джин, складывая руки на груди. Он презрительным взглядом очерчивает Чимина и Тэхёна, прячущегося под крылом Намджуна, и, наконец, цепляется за Чонгука, мирно наблюдающего за всей картиной. — А это… — Кто бы о старших тут говорил, — ухмыляется Чонгук. Поднимается с места и подходит к братьям, протягивая каждому по очереди руку. — Мы заочно знакомы. Чонгук. — Древний пятисотлетний вампир, на которого мы охотились в «Красных огнях», — поясняет Тэхён, замечая замешательство на лице Сокджина. Намджун же внешне выглядит весьма равнодушно. — Рад встрече, — проговаривает старший Ким, протягивает руку в ответ и смотрит скептически, оценивая, можно ли доверять незнакомцу. — По твоему виду и не скажешь, — дружелюбно отзывается Чонгук. — Но, надеюсь, что ты не лжёшь. — Не имею такой привычки, — заверяет Намджун. — Я так понимаю, ты здесь с Тэхёном? — Да. — Юнги с Хосоком скоро придут? — вновь встревает Чимин. То ли чувствует, что Намджун не упустит возможности спросить ещё что-то, о чём ни Тэхён, ни Чонгук не захотят говорить. То ли просто потому что сам не желает слышать чего-то более. — Минут пятнадцать ещё, — кивает своим же словам Сокджин. — Поэтому я, пожалуй, выпью вина. Общаться с этим волчарой на трезвую голову я не намерен. Тэхён привычно хочет пошутить на тему метаболизма вампиров, но не находит времени лучше, чем кивнуть Чимину и Чонгуку и отправиться на крыльцо «Кровавой луны», чтобы насладиться никотином и настроиться на нужный лад. Чонгук, к удивлению, остаётся внутри, а вот Пак «с превеликим удовольствием» выходит следом за Кимом. Становится рядом, всматриваясь в пугающую тьму непроглядного леса, и ждёт, пока детектив выудит из кармана пуховика пачку сигарет, чтобы непременно попросить и себе одну. — Как обстоят дела с Чоном? — после третьей затяжки Чимин поворачивает голову к Тэхёну и смотрит пытливо, вглядываясь в душу. — В каком смысле? — старается строить из себя дурачка тот. — Я не слепой. Я вижу, как вы друг на друга смотрите. — Ах, ты об этом… — Тэхён затягивается, выпуская едкий дым носом, и прикладывается губами к фильтру вновь. Пытается занять чем-то рот, чтобы не отвечать. — Впервые за всё время знакомства с ним вижу его таким… влюблённым, — Чимин не скрывает усмешки, стряхивая пепел щелчком пальцев, и глазами водит по припаркованному возле мерседесу, покрывшемуся тонким слоем инея. — На меня он так не смотрел никогда. Звучит без доли сарказма, грусти или раздражения. Наоборот, как-то чрезмерно непринуждённо, но Тэхён не может пропустить слов лучшего друга мимо ушей. Замирает, так и не поднеся сигарету к губам, и выдыхает весь кислород из лёгких. «Я был в него влюблён». «Хотел в ту ночь рассказать о своих чувствах, потому что невозможно было больше молчать…». Тэхён помнит. — Ты… ревнуешь? — спрашивает он аккуратно на свой страх и риск, а сам на самом-то деле затаивает дыхание, боясь услышать положительный ответ. Как бы сильно он ни любил Чимина, как бы ни уважал его, как бы ни ценил его чувства, но отказаться от своих к Чонгуку не сможет. Вчерашние касания всё ещё горят синим пламенем. И слова сладкой патокой разливаются под рёбрами. Чимин задумчиво ведёт бровью. — Да, — с секундной паузой. — Тебя. Становится вдвойне хуже. Тэхён от услышанного чуть не давится дымом. — Что? — он округляет глаза, моргая часто, словно заведённая кукла, и удивлённо таращится на Пака. Узнать, что в тебя влюблён лучший друг для Тэхёна как сильный удар под дых. — Не в том смысле, в котором ты подумал, придурок, — заметив волнение во взгляде друга, прыскает Чимин. — Я в тебя не влюблён. Ты не такой уж и всемирный красавчик. Облегчение приходит мгновенно. Тэхён спокойно выдыхает и закатывает глаза, думая, как бы больнее ударить Пака, чтобы запомнил, что такие шутки ему не по душе. — Куда уж мне тягаться с Джином, — в ответ прыскает Тэхён. Снова затягивается и выпускает в воздух кольца из дыма, балуясь. Чимин улыбается. — Я имею в виду, что… — Пак заметно мнётся, — что ты знаешь мою тягу к собственничеству, и… я ведь говорил, что сейчас мы почти не видимся, — он поворачивает голову в сторону Тэхёна, чтобы посмотреть с истинной тоской и продолжить, — и мне тебя не хватает, Тэхён. Очень. Я правда последнее время предоставлен сам себе, несмотря на то, что где-то под боком есть игнорирующий меня порой Намджун, Джин, который вечерами не травит мне свои супер несмешные шутки под бокал красного полусухого, пропадая у Намджуна, и Юнги, умотавший к волкам на постоянное место жительства, после всего того, что я для него сделал, чтобы воспитать эту пубертатную язву с брокколи вместо мозгов! — Чимин тихо посмеивается, и Тэхён за ним. Юнги он лично почти не видел, но, если верить рассказам – он действительно может оказаться таким. — Мне одиноко, и это просто самое отвратительное чувство в мире. Я думал, что ревность, пока не познал истинность чёртового одиночества. А Тэхёну вновь становится паршиво. Опять противным червём закрадывается мысль, что он не друг, а сплошное разочарование: не звонит, не пишет, не интересуется, как дела, не приезжает хоть на пять минут, потому что в редкие свободные вечера сидит в просторной уютной гостиной возле камина с бокалом виски и слушает какие-нибудь истории Чонгука. И оправданий бы себе не искать, потому что их и нет, кроме одного – ты кретин, Тэхён, – но он трясёт головой и сам себе твердит, что просто настолько заплутал в этих фишках двойников, что по-настоящему выпал из реальности, где, кроме попыток избавиться от назойливой пиявки в лице древнейшего и опаснейшего существа по имени Давиан, ничего и никого не существует. Разве что Чонгук, сутками маячащий рядом, как путеводная звезда, что не позволяет кануть во тьму и скрыться в этой трясине с головой. Тэхён со вздохом докуривает почти истлевшую сигарету и приобнимает Чимина за плечи. — Прости меня, — шепчет он вампиру в плечо и хлопает его по спине, прижимая к себе крепче. — Разберёмся. Не переживай так сильно. Это всё ерунда. — Хотелось бы в это верить… … ты ведь не знаешь, какое дерьмо я пережил вчера, чуть не поймав нервный срыв и многочасовую истерику. Тэхён и не скажет, чтобы Чимин не волновался. Всегда так делал. И будет продолжать делать. Пусть он совсем потерялся в пространстве и времени, а заодно и в самом себе, но будет беречь чувства человека, который ему бесценно дорог вопреки всем преградам. Тэхён не позволит Чимину страдать. Никогда. Что бы ни произошло.

***

Через пятнадцать минут в гостиную, где подозрительно тихо, возвращаются Тэхён и Чимин, обсудив ещё пару мелочей как старые добрые подружки-сплетницы, переглядываясь, потому что Намджун что-то вполголоса обсуждает с Чонгуком, причём оба выглядят весьма заинтересованно в сложившемся диалоге, а Сокджин читает, усевшись напротив и не обращая на болтающую напротив парочку, словно их здесь и вовсе нет. Но когда в «Кровавой луне» появляется черноволосая макушка Мин Юнги, а за ней и вожак стаи Чон Хосок, все дела откладываются на потом. На приветствия уходит меньше минуты. Хосок с нескрываемым отторжением происходящего присаживается на диван, притягивая к себе Юнги, пока остальные вампиры и Тэхён занимают диван напротив. — А где младшенького потерял? — интересуется не без издёвки Чимин, поглядывая на волка. — Кто мне угрожать-то будет? Хосок ведёт по нему безразличным взглядом и отвечать не собирается, упираясь локтями в колени. Тэхён тяжело вздыхает и устало трёт переносицу, выбирая правильный подход для разговора. — Хосок, — наконец зовёт он оборотня по имени, и тот откликается, поворачивая к нему голову, — около недели назад в клубе были убиты два твоих волка, знаешь об этом? — Да, — кивает волк. Юнги бросает на него встревоженный взор: ему об этом никто не сказал. — Доложили только поздновато. — Предположительно, это дело рук неизвестного нам вампира. Но причина, по которой я хотел с тобой встретиться, это намеренная попытка откачать у них яд... У меня есть подозрения, что тот, кто это сделал, хочет с помощью вашего яда обратить себя в гибрида. Что ты об этом знаешь? Тэхён абстрагируется от всех присутствующих в «Кровавой луне», окунаясь в атмосферу своеобразного допроса, и всё своё внимание устремляет лишь на одного Хосока. — О гибридах? — Хосок задумывается, прикладывая к подбородку пальцы, и тихо цокает. — Мало что. Если они когда-то и существовали, то их истребляли, как грязную кровь. — Впервые об этом слышу, — не скрывает удивления Тэхён. Он когда-то перечитал множество книг, разложенных по второму этажу «Кровавой луны», но такой информации не видел нигде. — Конечно. Об этом было не принято говорить. Считалось чем-то мерзким и грязным. Порочным. Сам же, наверняка, знаешь, какие отношения у нас с вампирами, — Хосок вдруг острым взглядом полощет Чимина, Намджуна и Сокджина, игнорируя Чонгука и Юнги, и еле слышно хмыкает. — Были, вернее. Поэтому раньше боялись и слово произнести, чтобы не пасть из-за смешения крови и наших видов. — Смешения крови? Вроде как… дети-полукровки? — прищуривается Тэхён. — Не совсем, — Хосок мотает головой и сцепляет пальцы в замок. — Если вампир обратит волка. Ядом, кровью – разницы нет. Вот, что я имел в виду. Но… есть ещё кое-что, — поджимает губы оборотень, — несмотря на то, что отношения между вампирами и волками всегда были на грани войны, были пары, которые всё равно сходились, вопреки запретам. И… это по большей части относилось к сексуальной практике, потому что вампиры, насколько я знаю, любят кусать своих партнёров во время близости, — Хосок берёт секундную паузу, а Тэхён незаметно усмехается: Чонгук ему говорил об особенности таких действий. — В общем, если в тело вампира попадает кровь оборотня, то при смерти, он не обращается пеплом, как обычно, а перерождается гибридом. При каких обстоятельствах сложились такие последствия – неизвестно, но подобные случаи были. О них тоже непринято говорить. — Интересно… — теперь задумывается Тэхён. Почему тогда вампиру, убившему волков, было недостаточно просто их крови, чтобы после покончить с собой и переродиться? Для чего нужно было так изощряться с попытками извлечь из волчьего организма яд? — А что касается яда… — продолжает Хосок, когда тишина слегка затягивается. — Он смертелен для вампиров, это ты, я думаю, тоже знаешь. Но, вероятно, есть способ, при котором его использование может оказать не летальный исход. — Такие практики тоже когда-то были? — Тэхён склоняется чуть вперёд, чтобы точно не упустить ни единого слова, озвученного оборотнем. — О них тоже не принято говорить? — О подобном вообще никогда и никто не слышал, — мотает головой волк. — И как тебе здесь помочь с этим… я не знаю. Позавчера на моей территории были найдены ещё три трупа. Это волки с моего поселения. Так же с вырванными клыками, — в одночасье заинтересованность Хосока на лице сменяется на гнев, когда в человеческом взгляде опасно блеснули оттенки волчьего. — И мне не менее, чем тебе, детектив Ким, интересно, какая мразь посмела сделать это. А главное… сколько силы должно быть в этом блядском вампире, чтобы справиться с тремя крупными волками-альфами в одиночку. Оборотень откровенно злится, и его всплеск эмоций Тэхён понять может, прослеживая за тем, как Юнги кладёт свою ладонь, поверх сцепленных рук Хосока. Он этому мимолётно улыбается, но сосредотачивается на услышанном, прогоняя слова в голове, будто заевшую пластинку. Сколько силы должно быть в вампире… Вероятно, древний. Древних вампиров в их округе, на памяти Тэхёна, двое: Чонгук и О Хан. Только Чонгук проводит с детективом абсолютно всё своё время, поэтому он этот вариант мысленно отметает, переходя к следующему. О Хан. Тэхён не удивится, если окажется прав. Вопрос теперь в другом: для чего ему это? — Предполагаю, что я знаю, кто может так хладнокровно расправиться с волками, — голос подаёт Чонгук, закидывая ногу на ногу и проводя рукой по волосам, чтобы убрать лишние пряди со лба. Оборачиваются почти все, кроме Тэхёна. Он и не сомневался, что Чон озвучит его мысли. Он ведь слишком громко думает. — О Хан. Древний вампир, возраст которого, возможно, даже более тысячи лет. Его силы хватит, чтобы не дать себя растерзать оборотням. — Ты не можешь быть так уверен в этом, Чонгук, — поднимается с места Чимин. — Я знаю его лично больше половины своей жизни. У меня есть основания верить своей теории. — Кто это? — хмурится Хосок. — Ублюдок, — прыскает Чонгук. Тэхён согласно кивает. — Если это он, я перегрызу ему глотку и разорву на куски, — оборотень грозно рычит, поднимается с места и за собой поднимает за руку Юнги. Мин опасливо бросает на волка встревоженный взгляд. — Ты не можешь так рисковать, Хосок, — впервые за всё время заговаривает новорождённый. — Ты видел, что он сделал с твоей стаей. — Его одного никто и не пустит, — встревает Тэхён, тоже вставая с дивана, и подходит к Юнги, укладывая ему руку на плечо, чтобы успокоить. — Пока мы не удостоверимся, что это именно он, никто не рыпается с места. Это я возьму на себя. — Что? — удивляется Чонгук. — Ты в своём уме? — Абсолютно, — уверенно кивает Ким. — Тэхён, — следом встаёт и Намджун, а за ним, как всегда, и Сокджин. — Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься. — Да, — и снова уверенный кивок. — И я разберусь с этим. Это… касается и меня. — В каком смысле? — напрягается Сокджин, подходя к Тэхёну и складывая руки на груди. — У меня есть свои основания. — Посвятишь? — Как-нибудь. — Дохлый номер, Джин, — хмыкает Чимин. — Ты его не переубедишь. Забыл, насколько он настырный? — Пак переводит взор на Тэхёна. — Но запомни, радость моя, — обращается он непосредственно к детективу, — если с тобой что-то произойдёт, то тебя от меня не спасёт ни твой доблестный рыцарь Чонгук, ни кто-либо другой. — Всё будет в порядке, Чимин. Не переживай. — Если бы я не знал, что Хан опасен, я бы и не думал об этом, — хмурится Пак. — Со мной ему ничто не грозит, — заверяет Чонгук. Подходит к Тэхёну и нежно проводит по спине между лопаток. — Ты не всесилен, Чон. — Никто не всесилен, — пожимает он плечами. — Нужно лишь найти на него управу. — Предлагаешь объединиться? — вскидывает бровь Намджун. — Я об этом не говорил, — разводит руками Чонгук. — Но идея не плохая. — Боюсь, что наши прекрасные волчата будут против, — морщится Чимин, обращая взор на слушающего их до этого момента Хосока. — Думаешь, я не хочу его уничтожить за своих волков? — по-прежнему плещет ядом оборотень. — Если того требует ситуация, я поговорю со стаей. Но для начала нужно убедиться, что это его рук дело. — Я уже сказал, — кивает Тэхён. — Я возьму это на себя. Об остальном не переживайте. Тогда, если мы разобрались, то, Хосок, — детектив поворачивается к волку и протягивает ему руку, — спасибо, что не проигнорировал мою просьбу и уделил мне время. Соберёмся в следующий раз, когда я буду уверен, что всё дерьмо – его вина. — Договорились, — Хосок жмёт ладонь Кима в ответ, кивая в знак уважения. — Нам пора. До встречи. Хосок вместе с Юнги удаляются из отеля, направляясь обратно в поселение, а вампиры вместе с Тэхёном остаются ещё на недолго, обговаривая план действий на случай, если их предположения окажутся правдой.

Loreen - Heal (feat Blanks)

И когда стрелка часов неспешно подходит ко второму часу ночи, уезжать собираются и Чонгук с Тэхёном. Они выходят на улицу, попрощавшись с Чимином и братьями, и детектив привычно закуривает, останавливаясь возле одной из сосен неподалёку от машины. Он затягивается, поднимая взгляд к затянутому мрачными облаками небу, и выпускает дым кольцами изо рта. — И что ж тебе так неймётся встречаться с Ханом? — хмыкает Чонгук. Вампир забирает из пальцев Тэхёна сигарету и тоже затягивается, выпуская дым носом. — Он не даёт мне покоя. И… дело не только в убийствах и волках, — признаётся Ким, смотря точно Чону в глаза. — Если он так хорошо знает Давиана, то, вероятно, знает и как избавиться от его души во мне. Может, это именно он и убил его, — мотает головой он. — Появится возможность ещё что-то узнать. Тэхён тянется к руке Чонгука, чтобы забрать сигарету, но встречается с его ладонью, что окутывает собой, переплетая пальцы, а фильтр касается его губ с руки вампира. И это кажется бедному сердцу таким интимным жестом, что Тэхён невольно прикрывает глаза и медленно затягивается, вкушая прелесть момента. А сердце в груди тихонько ускоряется. — Не верю, что Хан вот так просто даст тебе ответы, — очевидное высказывает Чонгук, — но… ты ведь помнишь, что как бы далеко ты не зашёл, я… — Будешь рядом, — заканчивает за ним Тэхён, не скрывая глупой влюблённой улыбки. — Я помню. Чонгук, — вдруг зовёт он его и отходит на пару шагов назад, — прости меня, что я так по-идиотски ушёл вчера с веранды после твоих слов. Я не хотел тебя этим обидеть, я… это было внезапно. Тэхён опускает голову, будто он провинившийся ребёнок, и действительно вновь чувство вины пульсирует где-то в глубине души. Он снова хочет чувствовать себя виноватым. — Ты правда думаешь, что это было внезапно? — Чонгук улыбается, совсем нежно и трепетно, а смотрит с нескрываемым обожанием, от чего становится душно на ужасном ночном холоде, и не спеша сокращает между ними расстояние, оставляя совсем немного пространства. — Наверное, это было даже очевидно. — Наверное, — Тэхён слабо пожимает плечами. Но следующая фраза, которую так хотелось озвучить, обрывается, так и не начавшись – Тэхён успевает издать единственно короткий писк, когда он всем телом прикладывается к первому попавшемуся стволу дерева, а рука на шее не позволяет дышать. От удара затылком меркнет перед глазами, но Ким не теряет сознание: еле разлепляет глаза, услышав грозный оглушающий рык, и размытым силуэтом видит перед собой вампира, обнажившего клыки. Первое осознание: перед ним не Чонгук. Второе: вероятность смерти близка. Чужая ледяная рука давит на кадык, заставляя задыхаться и болезненно морщится от рези в горле, а когда острые клыки в одно мгновение пронзают шею, Тэхён утробно рычит – закричать в голос не получается. Двинуться тоже. Только отвратительно мерзкая пульсация от разрывающейся плоти оплетает всё тело железными цепями. И в ту же секунду вся боль мгновенно обрывается, оставляя жжение. Тэхён резко зажмуривается, вновь распахивает веки, а… вампира перед собой больше не видит. Перед ним Чонгук, и в руках его истекает кровью чужое сердце, вырванное только что. Под ногами – труп. В голове – полная каша. — Беги отсюда, — всё, что быстро тараторит ему Чон, бегая глазами по округе. — Бегом, Тэхён! В отель! Немедленно! А Тэхён не слышит. Он ничего не слышит. Не может отойти от произошедшего, от болевого шока, от пелены перед глазами. Не слышит. Так и стоит на месте, не в силах сдвинуться и на миллиметр. Чонгук хватает его за руку, чтобы увести, дергает на себя, уже собирается за секунду исчезнуть, но за спиной Тэхёна замечает ещё одного вампира и успевает поменяться с ним сторонами прежде, чем рука нападавшего пронзила бы человеческую грудь. В руках вампира сердце Чонгука. А как Тэхён оказался в пределах комнаты Чимина совершенно один, с трясущимися из-за истерики руками и бесконечным потоком слёз он не помнит. Словно вспышки: стеклянный взгляд Чонгука, его же собственный истошный крик, и беспросветная тьма, сменившаяся на очертание балконной перегородки, за которой старый одинокий кедр и затянутое мрачными облаками небо. Сил держать себя в руках больше нет. Спусковой крючок сорван. Истерика наконец-то обхватила руками и ногами, заключила в свои объятия и не выпускает. Держит, вцепилась, пронзила острыми когтями. Тело неконтролируемо. Тэхён не чувствует боли, не чувствует лёгкости или тяжести. Не чувствует ничего, когда, прикрывая лицо ладонями, оседает на пол, спиной упираясь в эту самую перегородку, и беззвучно плачет. Плачет, плачет и плачет, сотрясаясь каждой клеточкой организма. Одна-единственная грохочет так сильно, что лучше бы навеки остановилась. Хаотичные мысли одна за одной разрывают черепную коробку на части, а одна громче всех: «Он закрыл тебя собой!». И снова: вспышка – стеклянный взор карих глаз, вспышка – истошный крик, вспышка, вспышка, вспышка… Словно затворы фотоаппарата. Ослепляют. Глушат. Тэхён ненавидит весь мир. А не чувствует ничего. Ненавидит, но не чувствует. И так по кругу. Губы дрожат, глаза жжёт от количества пролитых за раз слёз (он же столько лет не позволял и единой слезе скатиться по щеке, а тут целая истерика), кричать, кричать, кричать… Так хочется заорать во всю глотку, разодрать её, потому что не справедливо же. Чонгук же обещал, что будет рядом. Что защитит. Что не оставит в покое. Защитил. А чем? Ценой своей жизни? Нет, нет, нет! Тэхён отказывается верить! Сон. Всего лишь сон. Как тогда… да как всегда! Все эти кошмарные видения прошлого, Давиана, визги О Хана, кровь, переломанные рёбра. Дитя Тьмы. Тэхён в бреду, кажется, снова видит его: вот он вновь присаживается возле, протягивает руку к его щеке, стирает слёзы, шепчет пронзительно низко и оглушающе громко «я рядом», «я рядом», «я рядом». Обнимает, затягивает опять к себе в сети. Опять это громкое «я рядом». В мыслях – облик Давиана. Перед глазами – Чонгук. Тэхён точно бредит. Сходит с ума. Не может поверить. Нет, точно свихнулся. Потому что не могут быть его галлюцинации такими реальными, гладить по щекам, стирать непрекращающийся град слёз, касаться пальцами дрожащих губ, и успокаивать, успокаивать, успокаивать… Тэхён не в себе. Но он не упускает возможности этим воспалением наслаждаться. Пусть хоть так. Он сам тянется к своему видению, касается рук, что лежат на его щеках, ощущает неподдельный такой знакомый холод, и мотает головой. — Чонгук? — шепчет, боясь спугнуть свои галлюцинации, кое-как поднимается на ноги, придерживаемый под локоть. — Нет, нет, нет. — Это я, всё в порядке, слышишь? — а голос ласковый, убаюкивающий. — Я здесь. Я рядом. Всегда. — Нет, нет, нет… — продолжает шептать как в бреду. Хотя почему это «как»? Точно бред. Точно противная, душераздирающая иллюзия. — Всё обошлось. Спокойно. Чонгук, то ли плод его воображения, то ли настоящий, продолжает держать за локоть, гладит по волосам, снова возвращает руку к щеке, стирает вновь слёзы. Не может быть правдой. Но так хочется в неё верить. Вот он, стоит перед ним, ни на шаг не отходит, и Тэхён молча бросается в объятия, не в состоянии больше держаться хоть на минимальном расстоянии от Чонгука. — Как же я, твою мать, испугался… — шепчет он обречённо, пряча заплаканное лицо в крепкой груди, от которой исходит привычный горький терпкий аромат мускуса, и дрожащей ладонью ведёт меж лопаток. Хочется быть ближе. Настолько, чтобы больше никогда в своей жизни не отпускать. Второго такого потрясения в своей жизни он попросту не переживёт. И так тяжело принять мысль, что это всё по-настоящему, а не плод его пошатнувшейся психики. Чонгук над его макушкой тихо хмыкает, абсолютно игнорируя ломоту в теле из-за множества ранений, которые Тэхён нащупывает руками, пока беспорядочно водит ладонями по его спине и бокам, цепляясь за лоскуты порванной рубашки, сильнее смыкает руки на тёплой талии, и шепчет в ворох тёмных всклокоченных волос, боясь потревожить наконец-то родившуюся хрупкую тишину, перебиваемую только безумным ритмом бьющегося в человеческой груди сердца: — Пока я рядом, никто не посмеет тебя и пальцем тронуть. А Тэхёну кажется, словно он находится в идиотской слащавой драме. Он совершенно не скрывает своих истинных чувств, когда отрывает голову от Чонгука, поднимает на него до ужаса красные глаза, пока по щекам всё ещё непроизвольно скатываются редкие капли слёз (просто на большее вымотанный организм уже не способен), и произносит абсолютно серьёзно, выдавливая из себя задушенный хрип: — Я испугался не за себя. — Неужели за меня? — с совершенно неуместной ухмылкой интересуется Чонгук, и пальцы так и тянутся убрать спавшие на лоб пряди, чтобы получше разглядеть все искренние эмоции в хрустальном взгляде напротив. — Да. Потому что нельзя свою жизнь ставить выше моей, Чонгук! Нельзя так слепо бросаться защищать, когда не уверен, что сможешь выжить! — и вновь захлёстывает волна чувств. Тэхён даже находит силы вырваться из успокаивающих трепетных объятий, и сделать короткий шаг назад, чтобы прижаться к балконной изгороди и подставить затылок под морозные порывы ветра. Должно было хоть немного помочь остыть. Но ни черта. — Ты слепо подставился, чтобы спасти меня! А если бы тебе вырвали сердце, идиот?! Если бы тебя там убили?! Плевать я хотел на свою жизнь, если бы сегодня не стало тебя! Потому что на кой чёрт она мне сдалась, если меня больше некому бы было защищать, Чонгук!? — и снова слёзы. Казалось бы, их попросту в истощённом организме не осталось, но стоит только вновь на долю секунды представить, что его бы в жизни Тэхёна больше не стало – те, словно цунами, обрушиваются вновь. Губы предательски дрожат. И ни черта не помогает морозный ветер. — На кой чёрт мне жизнь, в которой, твою мать, нет тебя!? Тэхён вскидывает руки, бьёт себя по бёдрам, пытаясь хоть так привести себя в чувства, но ему уже не помогает совершенно ничего. Апогей долгожданной истерики достигнут; все громкие слова, прежде таившиеся так глубоко внутри, что с лупой и не сыскать, сказаны; самый главный страх бесстрашно озвучен, и слёзы вновь обжигают кожу. Из-за порывов ветра влажную кожу лица даже приятно жжёт, а лёгкие наполняются свежим кислородом, вытесняющим едкий сигаретный дым, застывший там в последний раз. Ким кусает красные опухшие и всё ещё трясущиеся губы до крови, языком слизывает выступающие алые капли; мелкие трещинки и места с содранной кожей неприятно пощипывают из-за соли слёз, но лучше уж так, чем смотреть на Чонгука, в глазах которого невозможно прочесть ни единой эмоции. Тэхён не обратил внимания на момент, когда Чонгук стал бесконечно дорог его сердцу своей безграничной заботой. Он не обратил внимания и на то, что это же сердце чуть не вырвалось из груди, стоило увидеть остекленевший взгляд и собственную пронёсшуюся перед глазами жизнь… когда он просто закрыл его своим телом, готовый отдать жизнь взамен на жизнь Тэхёна. А вопрос-то всё тот же: «На кой чёрт ему жизнь, в которой нет Чонгука?». Тэхён закрывает лицо рукой, глубоко вдыхая морозный воздух в тот момент, когда очередной порыв ветра вынуждает кожу покрыться мурашками, трёт глаза, стирая остатки влаги, из-за которой уже становится невыносимо тошно – собственная слабость бьёт под дых, – и подходит к Чонгуку, но только для того, чтобы обойти его, вставшего статуей в проходе, и зайти наконец-то в комнату, чтобы просто обессиленно завалиться на кровать и взять совсем крохотную паузу, перевести дыхание, но Чон перехватывает его запястье, резко притягивает обратно к себе и молча накрывает его губы своими, сминая в нетерпеливом поцелуе. Тэхён в секунду задыхается. Он не успевает опомниться, пока сердце грохочет невероятно сильно, уже пробивает рёбра, а он целует. Целует жадно, болезненно, кусаясь. Мстит. Мстит за причинённую неосознанно боль. Приоткрывает рот шире, позволяет языку скользнуть внутрь, обвивает дрожащими руками крепкую шею, бесстыдно виснет на ней, чувствуя, как по щекам снова катятся предательские слёзы. Он не хочет больше снова пытаться себя контролировать. Чонгук, не разрывая поцелуя, подхватывает его на руки, усаживая на узкую балконную изгородь, сжимает в ладонях талию, позволяя обвить свою ногами, чтобы Тэхён держался и не боялся упасть, и всё ещё целует. Глубоко, горячо, жадно, но не пошло. Не нежно, но будто глоток свежего воздуха. Так необходим. Кислород. Чонгук Тэхёну. Тэхён Чонгуку. Какая к чёрту разница? На секунду нет желания отрываться, но когда Чонгук немного наклоняет Тэхёна над пропастью в два этажа, Ким цепляется за него ногами и руками так, что вновь становится неприятно больно, и отрывается от губ, смотря испуганно и предательски честно. — Я не отпущу тебя, — шепчет Чонгук, невесомо касаясь горящими от поцелуев губами подбородка. — Веришь? Тэхён кивает. Конечно, верит. Иначе и быть не может. Чонгук перемещает ладони с талии на шею, водит ледяными пальцами по огненной коже, и хмурится в поцелуй, не веря. Гладит ещё раз всей ладонью, не отвлекаясь от губ напротив, но когда не чувствует ничего, кроме колец Венеры, отстраняется. — Подожди, подожди, подожди, — просит он, когда Тэхён вновь пытается притянуть его к себе. — Да стой, Тэхён! — Что такое? — Ким дышит тяжело, водя ладонями по плечам Чонгука, и выжидающе смотрит в его глаза. — Укус… — Что? — смеётся тихо он. — Хочешь укусить? — Укус на твоей шее… Прошёл, — Чонгук стягивает Тэхёна за руку с балконной перегородки и отклонив его голову рукой в сторону смотрит на то место, куда укусил вампир. Только кроме застывших капель крови больше ничего не видит. Ни единого шрама. — Что? — Тэхён непонимающе морщится, но перед глазами мелькают картинки того, как острые клыки вонзаются в его плоть, а по телу простреливает фантомное ощущение режущей боли. Он срывается с места, отталкивая Чонгука в сторону, и подбегает к зеркалу, принимаясь разглядывать шею со всех сторон. Не видит ничего. — Какого чёрта?