Марахси

      Главная подземная трасса Марахси не имела никаких собственных названий, кроме двух — начальной точки, где разведочный штрек выходил к заводу, и конечной, тупика неясной конфигурации в темной дали ветвистых ходов. Начальная возле завода называлась Дартсаршери, конечная — Ялмунд, что черт знает что означало на местном наречии. Боковые отростки разведочной сети не назывались никак.       Дартсаршери изначально заводом не был, просто Дэвид Марахси обустроил свой лагерь в скале, которая легко долбилась, и в дальнейшем все пользователи планетоида только расширяли и углубляли это гнездовье, пока оно не выросло до размеров столицы Набатейского царства Петры. Скала находилась в огромной полости под поверхностью Марахси, сама же полость когда-то была лавовым пузырем, лопнувшим, как трест у О. Генри.       Подземные ходы были на диво кривыми и странными, что диктовалось залеганием в геологических слоях окаменевшего войлока — войлоканита, пронизывающего тело планетоида, как кровеносные сосуды. Прорваться сквозь войлоканитовый массив, «колтун» на языке местных, не могла никакая техника, и даже взрывчатка не всегда с ним справлялась. При внешней монолитности, на деле он состоял из корня и отходивших от него миллиардов тонких структур, слипшихся в однородную массу, где висевшую клочьями, где пробивавшую пористое нутро планеты не хуже стального бура. Почва Марахси не была ему преградой, широченные колтуны уходили вниз на немыслимую глубину и расходились сетью по горизонтали — проще было найти другой проход, чем рубиться сквозь них. На поверхности войлок слабел и превращался в жалкую поросль, не гуще волос на человеческом теле. Говорили, он что-то вроде орхидеи — корни снаружи, голова внизу, но доказательств этому не было, ни один ученый марахсийским войлоком не интересовался.       Близость к Дартсаршери посадочной площадки сделала из него подобие столицы, а из залов и ответвлений поблизости — заводские помещения, сдававшиеся то под одно, то под другое производство в зависимости от рода занятий арендаторов. Отходы отводились наружу сквозь естественные дыры в планете, и дышалось под крышкой планетоида намного легче, чем над ней: войлочные массивы диссоциировали углекислый газ на угарный газ и атомарный кислород, поэтому в Дартсаршери воздух был чист, в то время как в дальней части сети запросто можно было словить галлюцинации.       — Хорошо бы карту всех коридоров составить, — сказал Бык, задирая вверх подбородок и обозревая связки проводов и труб в крепежных скобах — признак пока еще заводских владений. — Раз мы собираемся держать их здесь, то кто-то должен знать здешние лабиринты. Хотя бы андроид, которому можно вложить схему в голову.       — Карта есть, — возразил Ромул. — Производства с самого начала предоставляли рабочим жилье возле завода, иначе никого из них было бы не собрать к началу смены. В хорошие времена рабочие общежития были довольно протяженными. Это сейчас дальние этажи и проходы превратились в руины, там может и потолок на голову рухнуть. Надо быть совсем идиотом, чтобы соваться туда по собственной воле.       — Думаете, никто не попытается удрать?       — Скорее уж оттуда попытаются пролезть к нашим. На свободе ни еды, ни воды, ни защиты.       — Защиты от чего? — не понял Бык.       Ромул засмеялся.       — Не знаете? Местная легенда, войлочный червь, или ящер. Хтоническое чудовище. Живет в войлоке и пожирает душу и разум, оставляя пустую оболочку из мяса и костей. Чушь, конечно, но эти скоты верят. Как и в то, что защитой от червя является свет. Он привык к темноте, лучи его слепят и лишают ориентиров.       Они шли по прилично расчищенному наклонному штреку вперед, изредка сверяясь с изгибами проводов. Глухие металлические двери по обе стороны штрека не имели окошек и были откатными, двигались по подобию рельсины, пущенной вдоль стены, стопорились ригелями, уходившими в отверстия в рельсе. Руками сдвинуть такую махину нечего было и думать, поэтому щели между дверью и стенами никак не заделывались, все равно ведь пролезть невозможно. По стенам штрека шел полипластовый пищепровод, входивший в каждую камеру, как пуповина. Чтобы не усложнять жизнь и сократить расходы, питание в камеры подавали под давлением в виде плотного геля — он был и едой, и водой. Синтетическое варево, изготовленное в чанах, отправлялось в трубу пневматикой. Какая-то часть геля комковалась, эти отходы отсеивали фильтры, стоявшие на входе в камеры. Периодически пищепровод прочищали механическим способом, наподобие древних печных труб.       В ближайших к Колизею камерах под руководством Быка установили душевые и туалеты, но вода шла по замкнутому циклу. В напольных унитазах по типу чаши Генуи она циркулировала безостановочно, а в душевые подавалась с пульта по мере накопления и после длительной очистки. Употреблять такое внутрь было себе дороже. Эти камеры, оснащенные и видеонаблюдением, предназначались для элиты, которая, по мнению Ромула, должна была сформироваться по результатам первых боев.       — Еще дня два-три — и чипы можно будет пробовать, — словно прочитав мысли Быка, заговорил Ромул. — Заживает как на собаках. Можно было бы и раньше, но Саммю считает, что им нужно дать время на заучивание кодов. Говорит, так шансов, что они действительно будут их знать, больше, порчи имущества — меньше, а время пойдет на рекламу.       Они прошли мимо двери, за которой кто-то тянул песню, но назвать это музыкой было нельзя, просто многоголосое нытье различной тональности.       — Тут все песни такие? — Бык замедлил шаг и прислушался, но слов не разобрал. — Веселых нет?       — Ни разу не слышал.       Ромул подобрал камень и запустил им в дверь, пение тут же затихло, как и все прочие звуки. Дальше они продолжили свой путь в тишине.       Ходы ветвились, коридоры пересекались под странными углами, и скоро пропало всякое понимание, природные они или рукотворные. На краю пропасти, связанном с другим краем узкими полуразрушенными перемычками, Ромул остановился.       — Ялмунд там.       Бык снял с шеи бинокль и поднес к глазам. Если бы не прожектор, установленный перед обрывом, разглядеть ничего не удалось бы, но свет доходил до той стороны, хотя и ослабленным. О наличии там жизни свидетельствовали курильни — выдолбы в породе, где истолченный войлочный корень оставляли мокнуть в моче, чтобы он лучше выделял наркотические вещества. Вымокшие ошметки потом выбрасывали, а жидкость оставляли до полного высыхания и кристаллизации порошка, который потом нагревали в ложке и вдыхали. Долбление корня требовало много труда, а результат значительно проигрывал дешевым синтетическим наркотикам, поэтому «сидеть на войлоке» было исключительно местной забавой, где даже дешевый алкоголь большинству был не по карману.       Домов в Ялмунде не строили, в пористых стенах имелись подобия гнезд. Центр поселка занимало кострище. Ввиду отсутствия на Марахси деревьев в топку шел все тот же войлок, только не корневище, а «борода», в которой было меньше наркотического содержимого. Сейчас огонь не горел.       — Даже не скажешь, что тут живут люди, — выразил свое мнение Бык. — Мертво, пусто…       — Криминальный район. — Ромул на всякий случай проверил пистолет в кармане. — Здешнее отребье не работает, а живет тем, что отнимает у других или выигрывает в карты. Чтобы их не поубивали поодиночке, сбиваются в подобие стай, и старшие кланов живут за счет младших, тем уже приходится вертеться. Так что даже стоять тут небезопасно, не то что соваться к ним.       Бык кивнул.       Прогулка состоялась по его просьбе — он не понимал, почему никто не боится, что обитатели камер разбегутся, когда откроется автоматическая дверь. Саммю сначала пытался объяснить, а потом плюнул и предложил сходить на экскурсию, но сам наотрез отказался: наркоманы, «дурня войлочна» на местном сленге, ничем не брезговали, а полиции на Марахси никогда не было. Зато глухих дыр, куда не достанет свет фонаря и не ступит нога человека, — в изобилии.       — Сколько всего людей на Марахси? — спросил Бык. — Мне казалось, сорок-пятьдесят тысяч.       — Сейчас меньше. Двадцать от силы, если считать с женщинами и детьми, — словоохотливо отозвался Ромул. — Если и больше, то исключительно за счет пришельцев, здешний прирост населения низкий. Детей не любят, они обуза, и называют их спиногрызами, что отражает примерное положение вещей. Сказать спасибо родителям за свое рождение никому из них в голову не придет. Родиться на Марахси — родиться зря. Это тоже местная поговорка.       Бык подавил вопрос о том, откуда родом сам Ромул и где успел близко познакомиться с марахсийскими традициями. Вместо этого отошел в сторону и посмотрел в узкий лаз, слишком круглый и слишком гладкий на выходе.       — Что это такое?       Ромул пожал плечами.       — Говорят, так выглядят места выхода червя на охоту.       — А если серьезно?       — Понятия не имею. Возможно, какие-то природные отверстия.       Бык наклонился — и ему в лицо дохнуло холодом. В трубе гулял сквозняк, и такой сильный, что лоб мерз. Он отодвинулся от отверстия, подобрал мелкий обломок скалы и бросил его в жерло. Камень сначала пару раз стукнулся о стены, а затем затих. Ход был горизонтальным.       — В Дартсаршери ялмундцы попадают своими тропами, основной наплыв приходится на дни выдачи жалованья. — Ромул тоже подошел и заглянул в дыру. — В другое время их почти не видно. Обобранные работяги, не успевшие заработать на новый проигрыш, никому не интересны.       — Зачем же им деньги?       — Для покупки провизии. На пищебазу Дартсаршери прямо с посадочной площадки сваливают просроченные консервы со всех концов света. Вместо утилизации отдают за гроши местным. Те, у кого нет работы и заводской пайки, рады и такому. Года полтора назад с просрочкой был перебой, так в переходах стали находить человеческие кости. Каннибализм. Так что бежать из комфортабельных камер с питанием и крепкой защитой никому в голову не придет. Более того, оказавшись в коридоре, они сами себе сторожа, поэтому постараются добежать до нас как можно скорее.       Оба снова повернулись к странному отверстию, издавшему непонятный звук, и на этот раз Быку показалось, что воздух тянет в обратную сторону. Он приложил ухо к трубе и прислушался, но ветер был просто ветром, посвистывающим в породе.       — Неужели никому за все время не удалось убраться с планетоида? — Он похлопал себя по колену: брюки уже покрылись пеплом Марахси, мелкой черной взвесью, оседавшей на любой поверхности за час-полтора, результат естественного выветривания пород. — Украсть деньги, если уж не заработать, договориться с каким-нибудь кораблем?       — Таких денег, которые могли бы быть интересны владельцу судна, здесь в принципе не найти, — отмахнулся Ромул. — Это основа марахсийской экономики. Иначе все давно разбежались бы.       — Спрятаться на чужом корабле? — не сдавался Бык.       — Для этого нужно ухитриться проникнуть наверх, к стоянке, а лифты под наблюдением. Но даже если найти лаз, не заваленный токсичными отходами и не уводящий далеко в сторону, к кораблю нужно еще незаметно подобраться, знать, куда залезать и как. Дохлый номер. Поймают и вернут обратно, еще и сломают что-нибудь в назидание.       Ромул заложил руки в карманы и стоял, широко расставив ноги, как давешний андроид в операционной. Бык неожиданно подумал, что в ромульянах очень много от самого Ромула: та же крепкая уверенность в силе, то же превосходство. Интересно, есть ли его вклад в настройки, задаваемые при изготовлении тел. И если да, то было ли именно это его желанием — увидеть в ромульянах идеального себя.       — Ну а все-таки, — упрямо продолжал он, — окажись вы в таком положении, как действовали бы сами? Неужели совсем никакой лазейки к счастью у здешних доходяг нет?       — Почему же, есть, — философски отозвался Ромул. — Стать лучшим из моих гладиаторов, и тогда кто-то захочет купить его в свое личное пользование. А я продам.       Бык поперхнулся.       — То есть побочный доход вы планируете получать от… торговли людьми? — зачем-то уточнил он.       Ромул усмехнулся, поняв, какое слово стало для Быка препятствием.       — Надеюсь, что он станет основным, — сказал он. — Эти чипы, они способны на многое. Открыть электронный замок или отключить систему сигнализации при надлежащей тренировке — вполне. Пока дрифт принадлежит Шепарду и недоступен для остальных, наши гладиаторы будут оставаться конкурентным товаром.       — А зачем покупать себе чипированного работягу, — Бык никак не мог заставить себя произнести слово «раб», — если есть эти самые дрифтеры? Не проще ли обратиться к ним?       Ромул расхохотался, снисходительно похлопав Быка по плечу, словно школяра, ответившего урок на неудовлетворительную оценку, но еще это не осознавшего.       — Дрифтеры такая же собственность Шепарда, как гладиаторы — моя, — просто ответил он. — Да, у них хорошее положение в обществе, с массой льгот и красивых названий, элита армии и все такое, но они — государственное имущество, и за каждым ведется тотальный контроль. Еще до того, как они заканчивают учебу, на них уже открывается аукцион. Вы что думаете, я с нуля изобрел эту систему, которую тут воплощаю или пытаюсь воплотить? Нет, мой дорогой, это всего лишь калька того положения дел, которое существует там. Но у нас тут называют вещи своими именами. А вот когда дрифт наконец откроют еще где-нибудь, тогда независимость Урсулы полетит ко всем чертям. Новая Виктория разорвет ее в долю секунды.       Бык промолчал. В словах Ромула была та истина, неприглядная и затаенная, которую обычно оборачивают в цветной целлофан демагогии, чтобы не отбить аппетит, но все равно сквозь обертку проступают гниловатые пятна.       Урсула, провинция колонистов первой волны, меньше тридцати лет назад вырвавшая себе независимость, до сих пор была больной мозолью викторианцев, дрифт же — странной дисциплиной, позволявшей человеку управлять машиной без всякого на то ее согласия. Некстати вспомнились подозрения Ромула против Язмина и врача, его надежды на приближение к тайне дрифта, и весь проект стал казаться туманным и двусмысленным.       — Кстати, Язмину не нравится слово «гладиаторы», — вдруг сказал Ромул, словно почувствовал его колебания. — Он считает, это придает негативную окраску всему шоу, а нам нужна широкая целевая аудитория — женщины, дети... Предлагает придумать другое, менее нагруженное историческим смыслом.       — И у вас уже есть варианты?       Ромул двинулся дальше, и Бык последовал за ним, по пути оглядываясь на отверстие в стене. Он не мог отделаться от мысли, что зря они разглагольствовали на такие скользкие темы у непонятной трубы. Хотя если ход и мог вести куда-то к людям, то не дальше ближайшего барака, и разобрать негромко сказанные слова невозможно без специальной аппаратуры, к тому же марахсийцы плохо понимают обычную речь.       — Например, кассины. Проект называется «Кассинова», ну и соответственно участники — кассины. А против них ромульяне. Как вам?       — Неплохо, — одобрил Бык, раздумывая, что вообще означает это слово, потому что сам он мог вспомнить только космический аппарат Кассини, отправленный далекими предками еще с Земли изучать Сатурн. — И все-таки в этих коридорах опасно, а страх не лучший помощник перед боем. Не представляю человека, который сумел бы тут выжить в одиночку.       — Для этого нужно быть хищником, — согласился Ромул. — Но марахсийцы овцы, те самые, которых бог послал волкам в пропитание. Низшее звено пищевой цепочки.       Знакомые коридоры, из которых было уже рукой подать до Дартсаршери, показались Быку чистыми, светлыми и безопасными. Саммю оказался прав, по сравнению с обитателями Ялмунда у кассинов действительно райские условия, спорить глупо. Наверное, не будет отбоя от желающих пополнить их ряды, когда на Марахси пойдет туристический трафик. А в том, что расход кассинов непременно будет, он не сомневался.