Скоморох

Я навалился на стол. Мое тело сильно устало от бодрствования двадцать пять часов подряд. Но пойти и лечь в кровать я не мог, ведь мой чертов мозг просто отказывался засыпать: вместо этого он концентрировался на всяких мелочах типа: "а выключил ли я утюг?". Даже счет коров не нагнал на меня дремы. Одним словом, с четырёх до шести утра я лежал на кровати и смотрел в потолок, а с шести и до этого момента, смирившись с бессонной участью, валандался будто домовой призрак, который уже не знает, чем заняться. И как назло у меня кончился кофейный отвар. На кухне более менее чисто. По крайней мере, нет никаких маленьких человечков, которые вылезали из грязных чашек как в кабинете. Но несмотря на то, что на кухне какой никакой да порядок, она была одним из самых депрессивных и магических мест в моём доме. Магии ей прибавляли натыканные куда можно и куда нельзя растения, а также гирлянды из букетиков сушеных трав. А вот апатии прибавляло то, что моя кухня походила на все эти эстетичные, по мнению подростков, кухни из русских коммуналок. Хотя оранжевые занавески с цветочками немного спасали картину. Я смотрел в одну точку с таким взглядом, будто в моей голове происходили мысли неимоверной важности, но на деле там было пусто как в кармане у нищего. Хотя, была одна мысль, на правдивость которой я надеялся. Надеюсь, мой гость умеет готовить — вот так звучала эта мысль. Я — отвратительный хозяин, что заметно по состоянию моего дома, да и к тому же (тихое восклицание с поднятым вверх пальцем) в свои двадцать четыре года очень плохо владею готовкой. Даже по не-маговски. (И как же мне удалось прожить все эти годы ?) Вообще, я считаю, что бытовая магия - один из самых сложных аспектов теории волшебства. Это не связано с каким-нибудь замудренным движением руки или подобными штуками. Это связано с тем, что когда маг готовит, например, пирог, он сразу в мельчайших подробностях должен его представить. А потом в таких же мельчайших подробностях представить, как его будет готовить. И всё это он должен представлять, пока пирог не будет испечен. А я, с моей концентрацией ребёнка, мог только рассчитывать на съедобный результат. Что уж там говорить про вкусный. В моём животе заурчало. Жалко, что у меня кончились энергетические батончики. Кажется я понял почему такой худой. Справа от меня запищали живые ромашки. Они просили внимания и еды. Я, уйдя из состояния овоща, посмотрел на них и мягко улыбнулся. По моему живые ромашки - одни из самых милых растений. Их характер можно сравнить с шерстью кота — такой же мягкий и приставучий. — Я вас сегодня уже кормил, — сказал я. Ромашки наклонились вперёд и своими ручками-стебельками пытались дотянуться до моего пальца. И боже мой, как же это мило выглядело. Не удержавшись, я почесал одну из них, под лепестками. Она начала издавать звук похожий на урчание. На неё с завистью посмотрели другие цветочки. — Ладно, — я улыбнулся еще мягче, — я дам вам сладкого сиропа. — я взял одну из колбочек и налил пару капель под корень. Потом снова зачесал одну из ромашек под лепестками. Этим можно заниматься вечность, ей богу. К слову, этот невообразимо редкий цветок был подарен мне четыре, может пять лет назад моим покойным другом Карлом, вероятно, самым добрым человеком на планете. Он подарил их мне на день рождения, сказав, что эти цветочки напоминают ему меня. А спустя три недели он скончался от странной, никому неизвестной болезни, похожей на деменцию. После его смерти меня перестали бесить живые ромашки за писк по ночам, и ушла обида за то, что меня сравнили с этим ужасным, как мне казалось тогда, цветком. Я сидел и продолжал играться с ромашками, пока не услышал мелодию будильника. Кухня и зал в доме были соединены в одну большую комнату, которую разделял стол, так что видел я всё в идеальных подробностях. Дрим, не поднимая голову с подушки, достал телефон из-под дивана и запустил со всей силы в стену. И вместо того чтобы испугаться за мобильное устройство, я испугался за стену. После этого гость поднял голову с подушки. Всю ночь он спал в маске. Вероятно, использует какое-нибудь заклинание. Дрим, приняв сидячие положение, потянулся, потом согнулся в три погибели от резкой боли в спине. Я даже услышал этот страшный хруст. — Доброе утро, — сказал я. Дрим, не вдупляя что происходит, промямлил еще более охрипшим, чем вчера, голосом: — Доброе. — между нами воцарилась неуютная тишина. Дрим встал с дивана и проковылял к столу. Он встал в узком проходе и, оперевшись о стол, сказал: — Почему ты не сказал, что у тебя в доме домовой призрак водиться? А то я всю ночь просыпался то от шорохов, то от шарахов белой фигуры. — Мне стало не по себе. Стоит ли говорить, что это никакой не призрак, а я? — Прости, — Дрим посмотрел на меня с удивлением, — Это я был. — я виновато склонил голову. Гость на мои слова хмыкнул. — С таким то образом жизни можно реально до призрака докатиться — Дрим усмехнулся со своей же шутки и прошёл дальше в кухню. Почесав затылок, он спросил: — Есть что-то на завтрак? Я, пожав плечами, соврал, что сам недавно встал. Он задумчиво осмотрел кухню. — Ты не против, если я приготовлю что-нибудь? Он посмотрел мне в лицо. Я удивился, что точечки на его маске, через какой-то неясный движок, способны передавать эмоции. — Нет, не против, — повисла недолгая пауза, в которую я думал, что можно ещё сказать, — Я буду даже благодарен тебе. — Я немного улыбнулся. Дрим на мой ответ кивнул. Он сел за стол напротив меня и, взмахнув палочкой, включил огонь и поставил на плиту сковородку. Я обернулся. Люблю смотреть, как другие маги готовят. Над плитой взлетели чудом не ставшие цыплятами яйца, ложки, вилки и ножи, которые мелкими кубиками нарезали овощи. — Разве ты так не можешь? — послышался у меня за спиной голос гостя. Я помотал головой. И тихо промямлил: — Если бы я что-то начал готовить, то все бы вещи уже лежали на полу. Дрим снова усмехнулся. Он задумчиво ковырял вмятину в столе. — Так значит ты «бесполезный»? — Дрим продолжал ковырять что-то в столе. По виду ему стало неуютно от этого слова. Из-за его вопроса мне стало как-то обидно, ведь «бесполезными» звали волшебников, которые не могли нормально использовать магию. К слову, с термином «бесполезные» я абсолютно не согласен. Ведь эти волшебники могут быть очень хороши в магической инженерии, новом спектре наук, который появился двадцать лет назад, или в том же зельеварении, где они используют не только магические подорожники и заумные словечки на латинице, но и познания в химии. Из-за «бесполезных», кстати, в двадцатом веке случился прорыв в зельеварении. Но хоть они и не ненужная ячейка общества, за ними все равно закрепилось это название еще с восемнадцатого века, когда их активно истребляли по всему земному шару. Были попытки подобрать другое название, но до этих попыток не было никому дела. Даже самим «бесполезным». Но несмотря на это, и на то, что большинство моих кумиров это «бесполезные», мне все равно было обидно. Просто это для меня - незажившая рана. — Нет. — сказал я так же коротко как и обычно. — Тогда в чем прикол? — Дрим оторвал голову от стола и посмотрел своей маской мне в лицо. Меня она немного пугала. Мой гость оживился от этой темы и сидел уже не как старый плюшевый медвежонок. — У меня не выходит держать столько вещей в голове. — После моего ответа Дрим потерял интерес к этой теме, чему я был несказанно рад. Гость взмахнул палочкой. На стол прилетели две тарелки с омлетом и столовые приборы. Одна из вилок чуть не влетела мне в глаз. — Ясно, — сказал Дрим уже совсем незаинтересованным голосом. — Приятного аппетита, — Он запустил вилку в тарелку. — Приятного, — ответил я. У меня пропал аппетит. Желудок уже не так активно требовал еды. Я запихнул в себя пару вилок омлета, а потом сидел и ковырял. Мне было неловко. Я не знал стоит ли заводить разговор; нормально ли то, что я не ем приготовленный специально для меня завтрак? Да и вообще, я сомневался в нормальности этой ситуации. Мне с каждой минутой казалось, что это была ошибка - впускать этого человека. И самое главное, у меня не было причин так думать. Мне просто подсказывало шестое чувство, что из-за него у меня будут проблемы. Дрим откинулся на стул и с довольной улыбкой сказал: — Наконец я нормально поел за эту неделю… — Он снова посмотрел на меня, в ожидании какой-то реакции, но я лишь угунул. — А то всю неделю провел в пути. Разве что иногда останавливался, чтоб деньги подзаработать. — Я снова угукнул. Я не понимаю, зачем он мне это всё рассказывает? Нависла тишина. Она не была комфортной или неловкой; она была странной. Одновременно её хотелось разрушить, но так же хотелось просто сидеть и пялится на гостя. Инстинкт самосохранения говорил, чтоб я начал диалог, а то кто знает, что этот человек достанет из карманов, а вот мой мозг говорил — пилить Дрима взглядом. Свое решение серая масса никак не обосновала. Она лишь сказала, что у неё на этот вариант хорошее предчувствие. Я, несмотря на то, что решение инстинкта самосохранения было более взвешенное и мудрое, выбрал вариант серой массы. Мозгом это месиво не назовешь. Я смотрел на Дрима. К счастью, мой взгляд невозможно нормально разглядеть, так как я в темных очках, ведь если бы гость его увидел, то точно бы подумал, что я чокнутый. Дрим посмотрел на меня. — Что? — У него каждый раз такая интонация, будто мы уже лет десять знакомы. Только я не знаю, есть ли такая интонация у нормальных людей. В тот момент мне в голову пришёл сто и один вопрос для этого человека. От банального "сколько тебе лет" до "какого цвета на тебе трусы". Из всего списка вопросов самым нормальным показался про маску: какое он наложил на неё заклинание. — Какое заклятие ты используешь для маски? — я подумал, что было бы круто наложить на свои очки такое же. Дрим широко улыбнулся. Он будто ждал этого вопроса много лет, чтобы сказать годами отрепетированную в своей голове речь. — Это не заклятие, а проклятие. — он улыбнулся ещё шире. Возможно, он ждет какой-то бурной реакции. Но он снова её не увидит. — Проклятие несъемности, если говорить точнее. Запарно накладывать, но результат того стоит, через маску даже видеть можно. У меня появилось большие сомнения насчет безопасности этого способа, ведь чтобы снять проклятие с маски перед, допустим, душем, её придётся каждый раз разбивать. Что крайне болезненно из-за многочисленных порезов на лице. Короче говоря, пробовать я это не буду.

***

В четвертом часу дня гость покинул мой дом. Он ушёл через зеркало, обосновав это тем, что машину его уже никак не запустишь, а через зеркало будет проще и быстрее. Я, в принципе, не возражал. Мне было важно лишь то, чтоб мой гость свалил, и я снова смог сесть за работу. Перед уходом Дрим сказал, что будет очень рад встретить меня на чёрном рынке. Особенно если я приду на его представление. Я как идиот тоже сказал, что буду рад снова его увидеть, и что точно приду на его представление. Забыл упомянуть, что бумажку, куда Дрим записал адрес, где он будет выступать, я уже куда-то дел.

***

Стоял ужасный гул на улицах Меркатуса. Практически каждый владелец лавки или кабака орал благим матом на весь чёрный рынок либо от отдавленных ног либо от того, что кто-то снова столкнул ящик с товаром. Как же хорошо, что я поступил как умный человек, и пришел за час до начала этого армагеддона. Я стоял у стеллажей и тихо расставлял всякие ненужные бирюльки, которые почему-то продаются лучше всего. И это одно из моих самых нелюбимых занятий. Но меня прервали (чему я был несказанно рад) даже не стуком в дверь, а подростком, который ворвался в мою лавку. Он навалился на дверь, боясь, что кто-то в нее войдет. Подростком был Томми— семнадцатилетний пацан, с которым я знаком несказанно давно. Когда я учился в школе меня его мать эксплуатировала как бесплатную няньку. Но хоть с того времени уже очень много воды утекло, мы продолжаем общаться. Чаще всего по моей инициативе. И наши взаимоотношение можно описать примерно так: стрёмный бумер — с моей стороны, бесячий младший брат — со стороны Томми. Томми тяжело дышал. По его взмокшему виду не трудно догадаться, что он от кого-то бежал. У меня есть предположение, что он опять что-то у кого-то неумело украл и его заметили. Возможно, это снова повторилось с бабой Зиной, продавщицей из продуктового магазина «Пятёрочка». Томми отпрянул от двери и раздвинул руки, готовясь к объятиям. Я скептично на него посмотрел. — Драааасте, — протянул он, неловко улыбаясь. — Давно не виделись. — У меня такое предчувствие, что он будет меня о чем-то просить. С Томми последний раз я виделся достаточно давно, больше полугода назад, тогда он приперся ко мне со словами "дядя помогите, мне нужно убежище". Я до сих пор ломаю голову — был ли он пьяным или обдолбанным. Но за эти месяцы он никак не изменился, разве что опять выше стал, скотина. На голове всё те же русые волосы, которые больше походили на солому, чем на волосы, взгляд, который сочетал в себе ненависть ко всему живому и любовь к этому же, так же рваная потрепанная годами футболка, которой Томми дорожит больше, чем своим отцом. Хотя он всем дорожит больше, чем своим отцом. Я скрестил руки на груди. Я чую, что он опять вытворил какую-то хрень и будет умолять меня, чтоб я помог ему с этой хренью. — Да ладно, Гогс, — он улыбнулся шире. В этот раз получилось более искренне, — я ничего такого не сделал. Просто с одним гандоном в перепалку влез и всё. Я посмотрел на него ещё более скептически. Потом снова оглядел с ног до голову и решил: пусть идёт все к черту, ведь я соскучился по этому идиоту. Как-никак связь у меня в лесу не ловит, а мы долго не виделись. Плюс я считаю, что это уже бессмысленно, объяснять детине семнадцати лет как надо жить. Сам рано или поздно поймёт. Я раскрыл руки для объятий. Томми, вместо того, чтобы аккуратно подойти и обняться, чуть ли не влетел ко мне в руки, заставляя его держать. Этого верзилу под два метра ростом. — Пожалуйста, не заставляй меня тебя держать, — промямлил я, — а то твоё лицо в скором времени с полом встретиться. — Томми отступил. — Как дела? — спросил я самый универсальный вопрос в этой жизни. Этот вопрос может даже предотвратить неловкое молчание. — Да вроде норма, сердце ещё бьётся — Томми пожал плечами и оглядел мою лавку. Его внимание привлекло сонное зелье. Но я одним только выражением лица дал понять, что эту дрянь он ни в коем случаи не получит. От неё зависимость потом хуже чем от кокаина. — Кстааати, не снимай больше магазин в таком хрен пойми каком месте. А то до тебя хрен доберешься. — А где ещё снимать? — сказал я с интонацией усталого от жизни человека, — Здесь самая дешёвая аренда. Плюс, если с «Четкими Пацанами С Района» иметь хорошие отношения, то хорошая защита от мелких воришек - гарантирована. — Томми на мои слова недовольно цокнул. — Я из-за этих "чётких" пацанов, — слово четкие Томми выделил, — как раз таки еле до тебя добрался. Они мне чуть палочку поперёк горла не вставили… — Он недовольно скрестил руки на груди и состроил лицо обиженки. Я повернулся к стеллажу и продолжил заниматься своей работой, не обращая внимание на реакцию Томми. — К ним просто не нужно походить и орать о том, что реп — говно, панк — лучше. Или что ты там слушаешь… Томми снова недовольно цокнул. Но вместо того, чтоб язвительно ответить - промолчал. Видимо угадал, почему «Чёткие Пацаны С Района» хотели вставить палочку поперёк его горла. Томми смотрел мне в затылок и сверлил в нем дыру взглядом. Я попытался спасти свою спину новой темой разговора: — Как дела дома? — ощущал себя матерью непутевого подростка, которая пытается поговорить по душам. Я даже не поворачиваясь к Томми мог сказать, что он оживился и уже был готов высказать мне целую тираду о том, как картошка с утра пригорела. Или что мудачьё с пятого этажа снова лифт сломало. Я, на всякий случай, прочитал молитву в мыслях и приготовился слушать. — Никак, — пауза, — даже плохо, — снова пауза. Скоро будет всплеск эмоций. — Да блядь, соседка уже заебала. Каждую ночь слушаю как она ебёт своего хахаля, или хахаль ебёт её. Я даже молотком им по стене стучал, азбукой морзе, блин, передавал сообщения с просьбой стонать потише. Но они мне азбукой морзе стучали - отъебись и поебись - и стонали еще громче. — Я понимающе угукнул. Томми драматично вскинул руки вверх. — А что отец на это? — я старался говорить как можно спокойнее. А то не хочется слушать трёп Томми, в котором он очень тщательно будет мне объяснять, почему мне не нужно никак ему помогать и заботиться. И когда он пилит этим мои уши, он упускает великую деталь, что именно он просит прикрыть ему задницу. Тема семьи для Томми, мягко говоря, болезненная. Мать на его десятилетие подарила документы на развод и испарилась, ничего не сказав. А отец, или же как его называет Томми, "ебик никчёмный", спился и живет на пособие по безработице. И то те деньги он прожигает на алкоголь или ставки. С его отцом я кстати знаком. С ним встречался два или три раза по просьбе Томми. И эти два или три раза я больше не хочу повторять. Ведь каждая встреча закончилась тем, что мистер Симмонс напивался до белой горячки, а я его откачивал и тащил домой. После тех встреч я часто, чуть ли не каждый день, предлагал Томми съехать от него, куда угодно, хоть ко мне, но он каждый раз отказывался, говоря, что если он переедет, то отец будет очень рад. А подросток не хочет, чтоб он радовался. Лично я считаю это очень глупым, но мне ли говорить? — Да этот ебик никчёмный по ночам не появляется, а если приходит, то начинает дрочить под эти звуки. Сука, прямо с порога! Я захотел позвонить в службу защиты детей или в полицию. Жалко только, что в нашем городе, который позиционирует себя как главный центр всех волшебников и ведьм земного шара, не предусмотрена служба защиты детей и нормальная полиция, которая будет сажать за решетку преступников, а не пострадавших. — Я могу как-нибудь помочь? — поинтересовался я. Моя интонация продолжала быть невозмутимой. — Только если продашь мне яд и я их отравлю. — с его слов я усмехнулся. Конечно этот метод очень действенный, да ещё и человеческий скелет для зелий останется. Но он ужасно непрактичный. При сожжении трупов, допустим, можно квартиру спалить. А вот если не сжигать, то в тюражке приседать. — К счастью я ещё не вышел из ума и могу сказать тебе нет. — Я посмотрел ему в лицо с самодовольной улыбкой. Он на мой ответ показал язык.