After the War

Колтер — одно из тех мест, которые Карен предпочла бы забыть. Это маленький домик со стенами, готовыми их схлопнуть в любой момент: Абигейл сидит, покачиваясь, в углу и бормочет себе под нос, а Джек хмуро пялится в камин — иногда капризничает, но ни у кого не нет сил его успокоить, и он замолкает сам. Им надо поддержать друг друга, но сейчас — сейчас, когда тело Дейви еще теплое, Дженни не гниет только из-за погоды, а Мак и Шон могут как быть на пути к ним, так и валяться под колесами какого-нибудь дилижанса с лицом столь обезображенным, что никто никогда не признает в них членов Ван дер Линде, они могут только молчать. Карен помнит это — бесцветные серые лица, пар изо рта и глухие литания Суонсона. Ожившее воплощение неудачи. ** Первая ночь — самая тяжелая. И дело даже не в погоде. Вторая — холодная, прокусывающая хребет до основания. С третьей начинаешь привыкать — ко всему в принципе. Так уж они устроены. На четвертый день Карен выходит на улицу, когда метель стихает, а запах крови, гноя и отчаяния становится совсем уж невыносимым. Встряхивает волосами, пытаясь скинуть многовековую пыль. Ленни медленно бродит вокруг импровизированного лагеря, только на миг остановившись, чтобы устало махнуть ей рукой. Она машет ему в ответ. Или дергается в конвульсиях. (Похоже, если честно, и на то, и на другое.) Она пробирается сквозь безликие лачужки в сторону конюшни — втором здании в этом забытом богом местечке, где еще теплится жизнь. Старая Бель рада ее приходу — да и остальные лошади оживляются. Уставшая стоять в стойле, она тычется ей в лицо в поисках угощения, слюнявит пальцы. Карен виновато прижимается лбом к ее носу. — Извини, девочка, я без сладкого. Я без всего, если честно. Несмотря на их сумасбродные гонки и выживание на грани беженцев, кто-то находит в себе силы чистить лошадей, причесывать им гривы. Карен обнаруживает у Бель маленькую косичку у самого уха и хихикает. Красавица. Чарльз сидит в углу на стуле, невидимый и безучастный, только повязка его бельмом мозолит глаза, неудачно вскрытым гнойником. Свидетельство их ошибки — той, которая аукается всю жизнь. С другой стороны, Чарльз — ранен, а Дейви и Дженни — мертвы, и это дает ему неоспоримое преимущество. Он ничего не говорит — видит ли ее вообще? — а Карен не подходит ближе. Рассмотреть с такого расстояния, чем он занят — сложно. Факела сыплют свет так, что не задевают Чарльза. Здесь пахнет конским дерьмом, свежим снегом и гниющим деревом. Холодно, замечает она. Даже с закрытыми ставнями. Не то чтобы у них в домике лучше — развалюха толком не держит тепла, а окна они наспех заколотили найденными огрызками досок, но, по крайней мере, у них есть камин. — Ты не мерзнешь? — спрашивает она, поглаживая шею Старой Бель, но получает лишь молчание в ответ. Карен щурится, пытаясь уловить что-то в тусклой тени, но по тени лишь идет рябь. Потом до нее доходит, что Чарльз решил, что это она опять с лошадью воркует. — Чарльз, — говорит она немного громче. — Ты не мерзнешь? Доносится короткий шорох, затем не менее короткое: — Нет. Как будто бы она рассчитывала на что-то еще. Раз Карен обозначила свое присутствие, то имеет право подойти поближе. Чарльз, правда, в обычной ситуации желанием быть ближе с кем-то не горит, но и ситуация сейчас не обычная, а потому ей можно. Грязь оттаивает под ее сапогами, но еще не хлюпает — хорошо. Меньше возни с лошадьми. Она встает пред ним, заграждая последний источник света, отчего Чарльз вынужден приподнять голову от… ну, чем бы он там ни занимался. Вновь цепляется за бинт — серый от грязи и копоти, давно не менянный, а в руках — в руках то, что Карен ожидает увидеть последним у мужчины. Чарльз пытается зашить платок, а его волосы небрежно запихнуты под шляпу. Он ничего не говорит, только ждет терпеливо, когда она уйдет (или прекратит так таинственно молчать?), а строчка на его платке скачет неаккуратно — а как еще можно больной рукой? За эти три дня они успели подлатать одежду Джона, даже починить пальто Артура и Хавьера, которые те подрали в горах, и это было единственным, что разбавляло долгие дни и не менее долгие ночи. Она не спрашивает, почему Чарльз к ним не обратился, а вместо этого сидит здесь, в окружении лошадей, и искалывает себе пальцы. Она не спрашивает, почему он не меняет бинты, хотя их запасы даже превышают денежные — настолько Сьюзан и Датч переживают (или не верят?) за них. Она не спрашивает ничего — ей нужно всего пару минут, чтобы выйти из конюшен (и заметить, что Ленни сменился Хавьером), взять медикаменты, остатки вчерашнего печенья и вернуться обратно. Чарльз все там же, не сдвинулся ни на миллиметр. Его руки все также мучают кусок ткани. Одна рука. Вторая-то еле сгибается и наверняка невыносимо болит. Карен присаживается перед ним, подгибая юбки — больше чтобы не мешали, а не пачкались. Все равно подол и белизной не возьмется, тут только на выброс. — Что ты… — Дай руку. Да не эту, больную. Чарльз почему-то не спорит, а она почему-то продолжает ничего не объяснять. И так все понятно. Чарльз может сколько угодно прятаться в тени или бояться, что белые люди погонят его, но Карен не собирается это допускать. В ее жизни и так полно чужой боли — ей бы в собственной не захлебнуться. Он пытается уступить ей место, но Карен даже не шевелится. Она могла бы пошутить, но у нее нет сил шутить. Могла бы предложить выпить — но и выпивки не осталось, вся ушла на Джона. — С рукой все в порядке, — хмурится он, глядя на то, как Карен разматывает бинт. Конечно. Прямо как с Дженни. Карен поднимает на него насмешливый взгляд — хочется верить, что в тусклом свете видно ее веселье, что не выразить словами — а затем отбрасывает грязные лоскутки в сторону. — Карен, — предпринимает еще одну попытку он, когда она осторожно промокает кожу вокруг ожога. Выглядит отвратительно, и будь она чуть менее подкованной — ее бы стошнило. — Тебе нужна помощь, — ее голос неожиданно слабый после нескольких дней голода. Редкие припасы и ошметки, из которых Пирсон варит бульоны, идут больным, детям и старикам, хотя Дядюшка проявляет удивительную сознательность и отдает свою порцию Джеку. Карен игнорирует голод, как научилась уже давно. Женщины важны — но и солдаты натощак не навоюют. Ел ли Чарльз вообще в последние дни? Не хочется знать ответ. Она пытается обработать края раны мазью (не самая свежая, еще с Блэкуотера, но что есть), когда он накрывает ее ладонь. — Помощь всем нужна, — говорит Чарльз. — Оставь, — говорит Чарльз. — Это не так страшно, как выглядит, — говорит Чарльз. Герой, черт побери, молчит она Как будто бы она не знает, каково это — нуждаться в помощи и не просить, потому что будет хуже. Потому что ты уже пытался. Потому что тебя заставят за нее платить. Она достает из бездонного кармана ее пальто печенье и грубо впихивает ему. — Займи руки и не лезь. В любой другой ситуации она не была бы такой грубой, Карен точно знает. Она бы фыркнула, использовав одну из своих шуточек, и этого бы хватило — чем легче она относится к окружающим, тем проще их уговорить. Они — не О’Дрисколлы, что могут оставить тебя, даже если ты отошел отлить. Но любой другой ситуации так и не случается: Карен ничего не говорит и только отмеряет бинт выверенным движением. Вообще-то, печенья не так много — штуки три-четыре осталось, вчера Мэри-Бэт всучила взамен того, что Карен отдала ей говяжий бульон, от которого уже тошнило. В принципе оно вызвало не больше аппетита, но грех жаловаться в их условиях. Повязка странно контрастирует с черной кожей Чарльза — кровь и ожоги на ней выглядят не так страшно, как на белой. Для большинства и сами чернокожие выглядят аналогично, мелькает в голове и тут же затихает. Зато теперь у него меньше шансов занести инфекцию, и Карен делает мысленную заметку перевязывать его каждые три-четыре дня, если они отсюда не уедут. У всех их мужчин какая-то фееричная халатность к собственному здоровью — взять хотя бы того же Джона, из-за которого Абигейл временами спать без валерьянки не может. — Ты сама-то ела? — Да. Нет. — У тебя дрожат руки, — негромко замечает он. Пальцы и правда берет легкий тремор, когда она пытается завязать узел, натягивает марлевую ткань. Предательские, заставляют ее путаться и медлить. Вдох-выдох. И еще один. Чтобы воздух сам выходил обратно — отхаркивает плоть и битое стекло. Сжать кулаки — так, словно под ними ствол или слиток золота. Может, холодно здесь и не от погоды вовсе? Она оставляет его замечание без ответа. — Дай сюда платок. Просьба больше для приличия. Не дожидаясь реакции, она стягивает изношенный кусок ткани с коленей Чарльза вместе с болтающейся иголкой, хмуро смотрит на неровный стежок — Сьюзан бы за такие прибила и никогда бы об этом не жалела. Ткань крепкая, но изношенная, видно, что пользуются не первый раз. Или не первый год. Распарывать приходится осторожно, а вставлять нитку в ушко — еще осторожнее, и даже так Карен умудряется трижды промахнуться. Из-за темноты, врет она себе. Лицо Чарльза непроницаемо, глаза — сосредоточены. И предположить сложно, о чем он думает, а угадать — и вовсе из разряда мистики. Он перехватывает ее за запястье небольным, но твердым движением, когда первый узелок прячется на внутренней стороне платка. Чуть-чуть сдави — и легко переломает, отрешенно думает Карен, переводя взгляд на его костяшки. На них едва заметные тонкие шрамы — еще один признак. У нее такие же на лопатках. Даже не пугает эта мысль, если честно. В такую вьюгу единственные желания — это заснуть и не проснуться. Только если где-нибудь, где потеплее — как же там Датч называл? Таити? Гаити? — Тебе нужно поесть, — и это тоже не просьба, а четыре печенья все еще сиротливо лежат в пакете. Он отдает ей три. Пройдоха. Ей не впервой работать с упрямыми людьми (тем более — с хорошими упрямыми людьми, вон, Артура же как-то вытерпела). Карен и сама такая же, а спорить из-за печенья? Лучше так, чем на чьей-нибудь могиле. Она демонстративно делит пополам. — Иначе ты обидишь белую женщину. Это подлый аргумент, но ей кажется, что на лице Чарльза мелькает подобие улыбки. Печенье безвкусное и затвердевшее, словно камень жуешь. Оно оседает песчаной крошкой на больных зубах. Будь у них выбор — оно бы отправилось на свалку. — Овсяное, — отмечает Чарльз. — Не самое плохое, что я пробовал. — Все лучше желудочков тех цыплят. Даже жаль, что это было единственным, что Пирсон успел сложить. Платок на самом деле старый, заштопанный не раз чьим-то небрежным шагом. Карен приходится аккуратно стягивать края, чтобы не наделать еще больше дырок. Ее пальцы продолжают дрожать, но она столько раз искалывалась непослушной иглой, что еще один кажется просто закономерностью. Чарльз наблюдает за ней все это время — как наблюдает за всеми ними. Чарльз Смит всегда начеку, и нет сомнений, что и это, и его самостоятельность растут из одних проблем. Она делает последний узелок, несколько раз продевая иголку под ниткой. Теперь этот платок можно вновь использовать, не боясь отморозить уши. Не самое сложное, что она делала за последние дни, но почему-то приятно. Может, оттого, как с осторожной благодарностью смотрит на нее Чарльз, когда забирает обратно.