After the War

В Колтере они надолго не задержатся — это очевидно. Даже планы Датча для этого не надо слушать или обращаться к затертой колоде таро Мэри-Бэт. Тем более она занята: раскладывает на вопрос маленького Джека, что ждет его в будущем. Странные вопросы для четырехлетки, думается Карен. В пропитанном слезами и спиртом шахтерском домике другие и не возникают. Суонсон периодически принимается что-то бормотать над кроватью Джона — это не похоже на погребальные молитвы, которые шептала в детстве мать над могилой брата, но Абигейл все равно раздраженным шипением гонит пастора прочь. То ли из суеверия, то ли из усталости. Пусть лучше помолится за души Дейви и Дженни, зло цедит она. Карен жаль, что ее не пускают сторожить лагерь — Артур в тот раз внимательно посмотрел на нее, ее мешки под глазами и похудевшее лицо (даром, что имел такое же) и непреклонно отправил обратно. В этом месте ей душно до сумасшествия. Оно маленькое, давящее. Ее бы тошнило, если бы было чем тошнить. Карен всегда ненавидела лазареты. Примерно поэтому она в удобный случай выскальзывает наружу — дел здесь нет (здесь ничего, ничего нет), а значит, Сьюзан не за что к ней придраться. Да и будто бы у кого-то есть силы на ругань — только Тилли пытается отвлечь Абигейл игрой от того, каким серым и бледным выглядит Джон. Как он похож эти на Де- Обрывает вереницу мыслей. Слезы давно высохли, чтобы царапать на морозе щеки. Воздух свежий, немного колет нос. Она натягивает шарф до середины лица, разминая затекшие мышцы, и оглядывает их пустынное убежище: так и не скажешь, что здесь живет банда. Еще более — что эта банда недавно ограбила Блэкуотер (немного неудачно, но это уже детали). Взгляд привлекает Пирсон, о чем-то громко жалующийся Чарльзу под импровизированной полевой кухней. Скромный навес, хотя от бури не защитит. Карен устремляется к ним. — О чем ты опять ноешь, старик? — хмыкает она, придвигаясь ближе к небольшому кострищу, на котором стоит котел с водой. В воде, если приглядеться, можно найти то, что в нормальных мясницких выкидывают — хрящи и сухожилия. Видимо, это бульон. Аппетита точно не вызывает. Краем глаза она отмечает повязку на руке Чарльза — держится и хорошо. Те приветствуют ее небольшим кивком, а затем Пирсон разражается недовольной тирадой, суть которой Карен сводит к тому, что у них, как всегда, нечего есть. Каким невероятным образом Пирсон не захватил с собой хотя бы какие-нибудь крупы или консервы, когда его единственной заботой является их пропитание — загадка. В лагере помимо Чарльза не так много охотников, в основном они закупаются в городах, около которых делали стоянки, и раньше это не казалось проблемой. Теперь — кажется. — А Артур? Если Карен не изменяет память, то его и Джона обучал Хозия охоте — и сейчас, пока Джон в лихорадке, у Хозии суставы лишний раз не могут согнуться, а Чарльз с обожженной рукой, Артур — последний. А Дженни… Дженни уже ничего не может. — Они уехали что-то выяснять с этими О’Дрисколлами минут десять назад еще, странно, что ты не слышала, — усы Пирсона недовольно дергаются в такт его губам. Карен прослеживает след от многочисленных копыт, уходящий в горы. О’Дрисколлы тоже в горах? Неужели решили добить их после Блэкуотера? С другой стороны, тогда бы они отражали нападение, а не нападали. Она задумывается. Воспоминания из старой жизни — то, как очередной любовник матери брал ее на охоту — кажутся неожиданно подходящими ситуации. Правда, тогда они стреляли из винтовок, и это был разгар лета и лиственный лес, а не холодный голодный конец мая посреди скал. И Карен не то чтобы хорошо помнит, что он там говорил про следы… — У нас совсем нечего есть, да? Вместо ответа Пирсон обреченно указывает на тот самый котел. Даже перекусы, которые парни приносят из заброшенных хижинок, нельзя назвать нормальным питанием. А у них в лагере маленький Джек, которому Абигейл отдает всю свою порцию (а ей — тот же Дядюшка, а ему — кто-нибудь еще такой же добрый). Карен смакует мысль еще несколько мгновений, пытаясь выужить все, что помнит из тех далеких охотничьих забегов. — Пирсон… — она поджимает губы, думая, не слишком ли это рискованно. — Я, как ни странно, чуть-чуть умею охотиться. В детстве водили, — правда, она никого так и не убила толком, но главное — порыв. — Если все настолько печально, то давай я схожу. — Ох, ну, мисс Джонс, — теряется Пирсон, но у Чарльза уже готов для нее ответ: — Нет. Здесь слишком опасно. — С голоду тоже умереть перспектива не лучшая, — парирует Карен. В конце концов на снегу-то уж она точно заметит чьи-нибудь следы и как-нибудь постарается не спутать их с человеческими. Или медвежьими. — Я… я точно не хозяин для вас, мисс Джонс, но я не хочу брать грех на душу, — качает головой Пирсон. — В этих горах легко заблудиться. — И сдохнуть от голода, — напоминает Карен. — И я более чем уверена, что Артур, когда вернется с этого их самого дела, будет не шибко рад еще куда-то выехать. Артур, правда, может об этом не скажет — в совсем уж критичных ситуациях они все умеют задвигать свои потребности — но именно поэтому она должна его разгрузить. — В этом есть смысл. Я пойду с тобой, — кивает головой Чарльз. — Если ты давно не охотилась, тебе в любом случае потребуется помощь. Карен жмет плечами. Ей-то что, она не мнит себя бессмертной, чтобы выезжать за пределы лагеря один-на-один с потенциальной угрозой. — Дай мне пару минут. ** Сьюзан отпускает ее с неохотой — в этой неохоте смешивается ее желание накормить окружающих чем-то, кроме помоев, и нежелание отпускать неподготовленного человека в лес. Неожиданное сердоболие, но Карен старается об этом не думать, когда прячет пистолет на поясе и закидывает за спину лук Чарльза. С этим ее уже учила обращаться Дженни, и при мыслях о ней Карен чувствует укол сожаления. Им даже похоронить ее нормально не удалось. И не осталось от нее ничего — все погорело в Блэкуотере. Они сами в нем погорели, даже если еще не заметили. Старая Бель, уставшая от перманентного загона, с готовностью несет ее вдоль скал и периодически тянется пощипать редкие листики и травинки. Лошади тоже голодают — вопрос времени, когда они не смогут отсюда уехать не потому, что некому, а потому, что не на ком. — Будь добр не смеяться над моей стойкой, я лук в последний раз держала месяцев пять назад, — хрипло шутит Карен, на самом деле неуверенная, хватит ли ей сил для натяжения. Лук — это все-таки не винтовка. — И то перед неподвижными целями. — Если что, я помогу, — только и отвечает Чарльз, слегка кивая. Его аппалуза и в подметки не годится ее тщедушной старенькой нокоте, но даже она выглядит похудевшей. Они особо не подгоняют лошадей — с одной стороны, чтобы не изматывать, а с другой, чтобы не всполошить диких животных. Наконец, на горизонте появляется речка, где Чарльз жестом велит спешиваться, а лошади тут же находят пожухлую листву, которую можно пожевать. Карен аккуратно приземляется на ноги, лишь на мгновение ощущая, как у нее кружится голова. Она давно не была в горах, а те моменты, пока они ехали в трясущейся повозке вместе с трупом, не в счет. Даже если здесь голодно, холодно и горько, горы завораживают — массивные и неподвижные. Если мир однажды поломается и осыплется к их ногам, то она бы хотела видеть падение этих гигантов. Она озвучивает это Чарльзу и прищуривается восходящему солнцу. Буран наконец утих. — Здесь и правда хорошо. Особенно, когда у тебя с собой еда, а не цыплячьи желудочки, — улыбается он уголком губ. Вдали от лагеря проще — все-таки хорошо, что Карен не пошла в церковь или не стала сестрой милосердия, иначе бы в первый же день закричала от тоски, а во второй — с воплями умчалась, срывая с себя косынку. Здесь ворох мертвых и усталых не тянет ее за плечи. Карен старается ступать бесшумно, в чем ей явно помогает ее вес — Майко бы или Билл здесь были как слоны при всех попытках в грацию. Ну а Чарльз — про Чарльза и говорить нечего. Он не ходит. Он — парит. Такое ощущение, что звук просто игнорирует его существование. На глаза попадается еще не заметенная тропинка из цепочки следов. — Олень? — предполагает Карен, только путем логики догадываясь, что такие точечные следы никак не оставит волк. — Вапити, — кивает ей Чарльз, присматриваясь. — Где-то недалеко. Приходится слегка пригнуться и перенести вес, чтобы ненароком не задеть лишнюю ветку — благо, здесь, в горах, наступить на что-то под толстым слоем наста довольно сложно. Чарльз ощущает себя в родной стихии — это видно по тому, как периодически он делает довольно крупные небрежные шаги, но при этом не издает ни шороха. На поясе висит обрез. Прислушивается он, вероятно, не только ко звукам их дичи. Наконец, они замечают животное — олененок стоит подле подле бурлящего ручейка, а тело Карен неожиданно слабеет. От предвкушения, видимо. С перчатками тяжелее — теряется чувствительность и точность, но без них она бы давно отморозила все пальцы. Приходится положиться на ее скудные навыки стрельбы, удачу и Чарльза. Последнее, пожалуй, надежнее всего. — Слегка выше, — тихо советует Чарльз, когда она натягивает стрелу. — Не долетит. И это при условии, что еще нет ветра. — Нет, не так… позволишь? Она кивает, и Чарльз слегка поднимает ее правую руку, а левую отводит назад. Что ж, это явно не из винтовки стрелять — а даже там отдача всегда неприятно вибрирует в пальцах. Левая рука затекает практически сразу, но Карен не может сдаться — не сейчас уж точно. Чарльз еще присматривается и затем кивает. Свист разрезает воздух между ними. А еще говорят, что луки — это бесшумно. Стрела попадает ровно в шею. Затем следует глухой стук падающего тела, а через вены на руках, кажется, яростно пульсирует вся ее сжиженная до состояния желе кровь. Как первое убийство — только первое мертвое животное. — Отличная работа, — кивает Чарльз. Они вместе затаскивают оленя на круп Таймы. — Бель выдержит кого-нибудь? — спрашивает Чарльз, когда они закрепляют ремни и обращают внимание на беспечно жующую палку лошадь. Судя по всему, они с Таймой друг друга оценили и даже понравились. Ну, ее девочка всегда была не из конфликтных. — Обижаешь — и я даже не знаю, кого в первую очередь: меня или мою лошадь, — приподнимает бровь Карен, а затем потягивает ноющее плечо. Даже этот один выстрел стреляет в мышцы разрядом тока и тупой болью, но она отмахивается от внимательного взгляда Чарльза. Это всего лишь пару часов отдыха, зато лагерь будет накормлен. Ей становится теплее при мысли о том, как будет рада Абигейл, Тилли, Мэри-Бет — и эта старуха, Сьюзан. Следующее животное им приходится поискать подольше. Внезапный ветер сковывает тело, заставляя притормозить. Карен дышит на дрожащие ладони сквозь перчатки. Опять этот дурацкий тремор. А она ведь только проснулась, считай. Периодически они замечают уплетывающих со всех лап кроликов, оставляющих такие мелкие следы, что их практически сразу засыпает снегом, но эти кролики сами нуждаются в еде — тощие и ободранные. Чарльз не предлагает их выслеживать, и Карен гадает: боится, что она не попадет и распугает всю дичь вокруг, или потому, что такой тушкой и Джека не накормишь. Сугробы становятся глубже, хрустит под сапогами наст. В сапоги забивается снег, неприятным холодком обдавая лодыжки. Двигаться тяжело — колени предательски подкашиваются всякий раз, когда она пытается сделать шаг, и стремятся уронить ее на землю. Чарльзу в этом плане, конечно, проще — он и крупнее, и выше, но даже идти по его следам — то еще приключение. — Так, давай-ка возвращаться, иначе мы так до самого озера дойдем, — хмурится Чарльз, окидывая ее заляпанные снегом штаны. Карен, если честно, рада согласиться и тихонько угукает в шарф. Обратная дорога проще, ветерок и вовсе стихает, наконец не налетая в лицо со всей его, ветерковой, дури, как считает Карен. Они слегка отклоняются от маршрута, возвращаясь по холму, когда Чарльз замирает, вскидывая руку. — Еще кто-то? — а и правда — перед Чарльзом вновь чьи-то копыта. Как только заметил-то? — Толсторог. Туда. Он подманивает ее пальцами, и Карен слушается, не глядя  — за Чарльзом всяко легче идти, чем ломать глаза о мелкую россыпь следов. Баран пасется меж деревьев — статный, даже гордый, ну точно оленем себя возомнил; шкура сливается с грубой древесной корой — или у нее уже в глазах мельтешит? Они замирают в нескольких шагах. Это взрослый зверь, как кажется Карен, хотя что она понимает в баранах. Он большой — больше того оленя, что они поймали первым — и его ноги кажутся грузными. Карен вновь натягивает стрелу, уже совершенно не чувствуя ни пальцев, ни рук — все на рефлексах и инстинктах. На желании помочь банде. Здесь расстояние меньше — она должна попасть и без подсказок Чарльза. Когда на наконечнике застывает грудная клетка, в глазах хлопком темнеет. Кажется, она даже может выцепить этот момент, когда ее зрение отключается в угоду всему остальному. Стрела вылетает сама собой — Карен даже не успевает осознать, что отпустила пальцы, настолько у нее пошатывается вокруг мир. Только чей-то крик эхом ударяется о перепонки. Она хватается за переносицу, а снег царапает лицо, но это уже неважно. Темно — совершенно темно. Она открывает глаза, она закрывает глаза, а картинка не меняется — все те же черные пятна расползаются перед взором, и кое-как в них пробивается белизна сугробов. — Карен? — Чарльз перехватывает ее, когда ноги подводят. Ее бьет дрожь — и как она только смогла удерживать тетиву так долго? Никакие дыхательные техники, которым их учила мисс Гримшо, тут не помогают. Мир словно разламывается на куски, и они все впиваются в ее глаза. Странное ощущение, и голод не чувствуется. Только хватка Чарльза на ее спине — чтобы она не осталась лежать тут лицом в снег навечно. Скулеж подбитого оленя прорезается сквозь сознание  — бедное животное. Чувствует себя так же, как и она, но только с разорванным брюхом. Или чем-то еще, раз еще живой. Ко лбу прикладывают что-то теплое, даже горячее — Карен льнет на рефлексах, отчаянно желая, чтобы стало легче, и легче и правда становится. Темнота перед глазами рассасывается, превращаясь в разбитое состояние, но и паника отступает. Она может смотреть, слышать и дышать. Уже на этом спасибо. Чарльз убирает здоровую руку ото лба — она рефлекторно тянется следом. По крайней мере наваждение проходит. Руки слабые, ноги — еще слабее, но она может удержаться. — Спокойно, сосредоточься на мне, — вот и все, что Чарльз говорит, подзывая свистом Тайму. Карен спокойна как мертвая. Сил нет, чтобы позвать свою девочку, но та умная — она прибегает вслед за Таймой и встревоженно кружится вокруг Карен. В голове мелькает забавный факт, вычитанный то ли в одной из книжек Джека, то ли еще где. Животные умеют чувствовать смерть. Боже, хочется верить, что старушка Бель ее не хоронит. Ей удается с помощью Чарльза, залезть в седло — Бель мгновенно успокаивается под знакомым всадником, а ее жесткая грива успокаивает и саму Карен. Дает секунду передышки. — Карен, — окликает ее Чарльз, роясь в седельных сумках Таймы. Достает он оттуда вяленое мясо и практически всовывает в ее ослабевшие руки. — Перекуси, пока я разберусь с оленем. Только тогда она реагирует на свое имя. — А ты справишься? — а в голове так противно продолжает ныть и кружится. Чудом она удерживает мясо и медленно его пережевывает, абсолютно безвкусное и бумажное на языке. Аппетита нет, но спорить сейчас с Чарльзом явно идея не из лучших. Чарльз, к его чести, справляется — было бы странно обратное, думает Карен, пока наблюдает, как он с легкостью закидывает оленя на круп Старой Бель и та ворчит, дергая поводья. Карен гладит ее по шее. До лагеря недалеко. До потери сознания как-то кажется пугающе близко. — Как ты? — спрашивает Чарльз, когда они минуют несколько десятков метров, и выглядит, на самом деле, гораздо лучше ее самой. Вот и съездила на охоту. Порывалась одной. — Все в порядке. — Ты едва не упала в обморок, — скептично отмечает он. — Это не то, что обычно подразумевают под все в порядке. Вчера Хавьер и Билл нашли чей-то схрон неподалеку, вам должны были первыми дать. Ты ела? Она отдала Абигейл — та и так на нервах последние дни. Да и голод уже вчера не чувствовался, что Карен сочла хорошим знаком. Вероятно, дурным — теперь более подходящее слово. — Карен, — вновь обращается к ней Чарльз, но как-то мягко что ли. А может, ее затухающему сознанию уже чудится. Рот открывается, но из него не вылетает ни звука — кто-то похитил ее голос. Пальцы вновь отказывают, пальцы, сжимающие мясо, поводья и ее саму. Маленькие и холодные. Она осознает, что все это время накренялась вперед, лишь когда Чарльз ловит ее за плечи. Лошади переходят на неспешную рысцу, но кажется, что мир вокруг летит волной. Несчастный кусок недоеденного мяса осторожно забирают у нее из рук, а взамен вкладывают поводья, в которые Карен вцепляется больше бессознательно — сейчас никак нельзя свалиться. У Таймы на спине третьему место не найдется. Чарльз все еще придерживает ее за плечо, и Карен молчаливо благодарна ему за это. Она не смотрит вперед — только вниз, под копыта Старой Бель, где лежит снег, снег и ничего, кроме снега. Иногда взгляд цепляется за редкие камешки и веточки, но по большей части кажется, что они бегут на одном месте. По крайней мере от этого не кружится голова. Всякий раз, когда она вновь начинает заваливаться, а руки — предательски отпускать лошадь, Чарльз легко удерживает ее. Откуда у него вообще силы? Карен себя ассоциирует с разварившейся холодной макарониной — свалится на землю и больше уже не пошевелится. …возможно, Чарльз это тоже понимает. В лагере все еще никого нет, кроме Ленни, ответственно несущего дозор, да Пирсона, который встречает их довольны возгласом и деловито сообщает о чем-то громким голосом. Карен не может разобрать, что именно — ее глаза закрываются то ли от холода, то ли от усталости, то ли от всего подряд. В две пары рук ее стаскивают с лошади: земля шатается, а колени не держат, но Чарльз не дает ей завалиться. — Держись. На звуки их голоса из домика выскакивает Сьюзан, и ей хватает всего одного взгляда, чтобы все понять — они доводят ее до хижины, пока Пирсон сзади суетится с принесенной дичью, дверь хлопает, и — боже. Наконец-то тепло. Как бы ее не тошнило от местных запахов, а всегда приятно согреться. Остальные мгновенно освобождают ей кровать и закутывают в одеяла чуть ли не по самые уши. Остается только встревоженный голос Сьюзан, более спокойный — Чарльза и ласковое касание Мэри-Бэт к ее волосам. Затем пропадают и они. ** Вечером к ней заходит взволнованный Артур, осматривает критичным взглядом и в довершение щелкает по лбу (что в его переводе означает: я волновался). Сквозь полудрему Карен с удовольствием ухмыляется тому, как девушки возмущенно выпихивают его за такое со возгласами ей надо отдыхать!. Наверняка они с Чарльзом все косточки ей перемоют. Они уезжают из Колтера уже через пару дней.