After the War

это сродни приему морфия. фотография в его руках — блеклая, с загнутыми уголками. такие могли бы храниться у его Аннабель, будь она жива. или у Бесси. на ней улыбаются другие люди, другой Датч в ликовании поднимает руку, пока Сьюзан торжественно заносит дробовик. она всегда была боевой, его Сьюзан. даже когда самой большой опасностью было неуемное любопытство Джона. это было в восемьдесят пятом? или восемьдесят третьем. говорят, счастливые часов не наблюдают, а они были не просто счастливыми, они были бандой, семьей друг для друга — и они, конечно, не только часов, дни-то у них едва счету поддавались. это кажется почти кощунством — таскать ее с собой. смотреть на нее так, что хочется рычать — черт, а ведь Хозия давно ему намекал, что Датч стареет. не шутил что ли, подлец. их лица — их обрывки воспоминаний; они застревают в его голове — раз-два-три -тихий убаюкивающий голос; дрожащие руки от первой неслучившейся петли; крепкая хватка пальцев на его плечах. у Датча и не осталось-то ничего, кроме этой фотографии. от предателей не должно оставаться даже такого — они все лихо разбежались, как только их корабль начал тонуть. нельзя ожидать другого от крыс, говорит он себе. и еще: они никогда не были тебе верны. тебя это удивляет? только укалывает что-то — и незаметное, небольное за столько лет — при взгляде на Артура и Хозию. на то, как морщится Джон, когда Абигейл пытается нахлобучить на него шляпу. они были там — были всегда. и даже никогда не задумывались, чтобы уйти — только Артур вечно подстегивал Джона на какие-то глупости, а они с Хозией потом с этим разбирались — и с Артуром, и с последствиями этих самых глупостей. Датч не уверен, должен ли значить о что-то тот факт, что он все еще трепетно хранит эти воспоминания где-то в глубинах схороненного сердца стлевшим кусочком живого; и даже Майко — Майко и его шайке — не удается их изжить. наверное, эта дурацкая фотография говорит больше него самого. Хозия бы оценил — он всегда ценил эту сентиментальность Датча, старательно зарываемую на дно, потому что лидеру непозволительны слабости, эмоции — под контроль, привязанности тем более. их дело не прощает ошибок. но Хозия смеялся над ним, пускай и по-своему уважал такой подход; у него был альбом — не самая разумная идея в их положении, но Датч, видимо, действительно был сентиментальным. и он позволял их хранить. Хозия говорил, что это делает их людьми. и эта фотография — единственная, которую он не смог сжечь в порыве гнева. на Артура. на Джона. на Хоз- нет, на Хозию поздно было злиться в тот момент. Хозия, вероятно, все-таки верил ему, а Пинкертоны были быстрее. так бывает. Датч на самом деле привык терять людей. (не привык он только к выворачивающей на изнанку боли после их смертей.) — пошли, Датч, — машет ему Майко. — мы нашли придурка с нормальным дилижансом. Датч вновь сжимает фотографию — делает это настолько часто, что черты лица некоторых и не разглядеть уже. может, так даже лучше. он смотрит на Артура — молодого, веселого и живого. и почему-то боится.