After the War

Он замирает при виде Сьюзан. Ее тело — вернее то, что от него осталось, — разметано по поляне: клочья платья измазаны в крови и кишках, кожа белая — бледная — и почерневшая, в волосах комья грязи и конского дерьма. Отчего-то так легко представить, как это делает один из них — как она верит до последнего Датчу. Датчу, который даже не вернулся ее похоронить. И вот она лежит — человек, благодаря которому они не загнулись на вторую неделю — и никто не знает об этом, а кто знает — мертв или в бегах. На ее похороны некому принести цветы, но в их деле по-другому никак. Выверенная закономерность из того, что за твою голову назначена круглая цифра. В лучшем случае с двумя нулями. Чарльз аккуратно оборачивает ее в простынь — маленькую и ссыхающуюся. Он зажимает нос, когда тошнота подкатывает к горлу — опарыши медленно поедают плоть. Те части, что еще не сожраны зверьем. Тело Сьюзан — шмат сгнивших от погоды и живности клеток. Не самый благородный конец — тем более для нее. Серые морщинистые пальцы выглядывают из-под наволочки, а ведь она ими стольких оттаскала за уши. Даже Чарльзу пару раз перепадало — буквально за неделю до… За неделю до. Чарльз засыпает ее землей, вбивает надгробие. Отстраненно думает, что она заслужила хотя бы цветов, раз все ее близкие мертвы, а единственный стражник — бездомный бродяга. Если бы кто-то из девушек был здесь, то наверняка согласился бы, но Чарльз — один, и ему остается только надеяться. Он кладет на ее могилу три белоснежных лилии. Чистота и непорочность. Не те слова, которые могут описать Сьюзан, но на фоне всех них — их навечной тяжести револьвера в руке и пороха, что сыпется по утрам с волос — она опасно близка к этим понятиям. Ее жизнь не оборвалась так рано и бессмысленно, как у Шона или Ленни. Не беспомощно — как у Хозии; и она не хрипела кровью под конец. Даже на расстоянии трех метров в земле Чарльз чувствует неясную гордость, сквозящую в смерти Сьюзан. От Сьюзан. Она до последнего знала, за что ей следует умирать.