За поворотом

Ирука не ошибся с прогнозами. Звонок раздался к обеду, и он, быстро схватив приготовленную пачку, спустился на улицу. Там его ждал, засунув руки в карманы, как и всегда, невзрачный тип с сигаретой в зубах. Он пересчитал деньги, пока Ирука нервно переступал с ноги на ногу напротив. Когда тип удовлетворенно кивнул, засунул деньги к себе и уже собрался уйти, Ирука окликнул его. Тот обернулся, уже зная, о чем он хочет попросить и, равнодушно пожав плечами, сказал, что с собой у него ничего нет, и ушёл. Ирука стиснул зубы в бессилии, но больше не стал окликать его. Он был уверен, что тот лжет — у этого парня всегда была с собой какая-нибудь дурь, и те самые маленькие голубые таблетки тоже. Но, видимо, сегодня этот товар был припасен для других, которые платили больше, чем Ирука. Таблетки кончались, и Ируке просто нужна была еще одна доза, которую он растянет на неделю или две. Он сжал в кармане толстовки оставшиеся у него деньги. Ему пришлось идти пешком к дилеру, невзрачной бледной крысе в очках со змеиной улыбкой. Его звали Кабуто. В своих кругах его прозвали «ученым», хотя это слово меньше всего подходило для того, кто варил всякую дурь по разным подвалам, которых он называл «лабораториями», и поставлял ее на черный рынок. Варил он ее хорошо, говорили, что у него неоконченное высшее по медицине. Ирука знал, что над Кабуто стоит кто-то еще, на кого он работает, и никто не знает, кто именно. Так или иначе, он был просто рядовой пешкой, в руках у которой — мнимый контроль. В случаях, когда устраиваются полицейские облавы, такие как Кабуто попадают на скамью подсудимых в первую очередь. На них свешивают все обвинения, отправляют тюрьму и дело считается закрытым. До главных боссов никогда не добираются, полиция даже не пытается их найти, не скрывая того, что их главная задача — препятствовать распространению и поставке наркотиков, а не искоренять наркобизнес на корню. Ведь всем известно, что часто наркобизнес и правительственные структуры тесно переплетены. Но Кабуто всегда мнил себя самым-самым, заправляя частью этого квартала, и, видимо, у него действительно были такие большие полномочия. Хоть Кабуто и не был напрямую его сутенером, но это он дал ему жилье, это он обеспечивал его клиентами, это он давал ему таблетки, и это он повесил на его шею петлю с булыжником под названием «долг», который тянул Ируку все ниже и ниже на дно. Ирука был обязан ему жизнью и всем, что у него сейчас есть, и он и ненавидел, и боялся его. Кабуто оглядел его, пока Ирука переминался с ноги на ногу у входа в его кабинет одного из притонов. Было сложно пройти к нему сквозь охрану, и он еле упросил одного из них доложить боссу, кто пришел, говоря, что ему очень нужно его увидеть. Кабуто был не один, ведя беседу с какими-то двумя смутно знакомыми мужчинами, у одного из них на коленях сидела полуголая девушка. Ирука сбивчиво извинился и пробормотал, что зайдет позже, теперь понимая, почему охрана так не хотела его пускать, и почему Кабуто был как обычно не в подвале, а наверху. Но Кабуто остановил его и сказал подойти к нему, раз у Ируки такое срочное дело, что он прервал его беседу и даже не предупредил о своем визите. Ирука выдавил из себя слова о таблетках, чувствуя на себе взгляды, и он знал, что там увидит — насмешку, презрение, недовольство, снисходительность, похоть, поэтому смотрел только на Кабуто или себе под ноги. Кабуто пересчитал его деньги и достал из сейфа баночку с таблетками, но отдавать ему не спешил. Ирука нервно наблюдал за ним. — Знаешь, Мизуки приходил жаловаться на тебя, — сказал как будто между делом Кабуто, совершенно не стесняясь обсуждать подобные дела в присутствии других. — Что? — моргнул Ирука. — Ну, тебе виднее, что у вас там произошло. Мизуки у меня на хорошем счету, да и приносит он побольше, чем ты, так что не доверять ему я не могу, — Кабуто чуть склонил голову набок, сверля Ируку взглядом, и с его лица не сходила эта гадкая полуулыбка. — Но я ничего не сделал, — пробормотал Ирука. Кабуто вздохнул. — Ирука, ты очень хороший мальчик, но, пожалуйста, мне не нужны лишние проблемы. И у меня тем более нет ни времени, ни желания разбираться в том, кто из вас там не поделил чей-то хуй и отобрал друг у друга клиента. Постарайся больше таких косяков не допускать, договорились? — Да, конечно. Извините, пожалуйста, — поторопился заверить его Ирука, решив не спорить, лишь бы получить желаемое. — Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул Кабуто и кинул наконец ему баночку с таблетками. Ирука ушел оттуда быстрым шагом, уже за закрытой дверью слыша возобновившийся приглушенный разговор, вперемешку со смешками. По дороге домой Ирука размышлял над словами Кабуто, а когда понял, что Мизуки так мстил ему за позавчерашнее, не сдержал нервной, кривой усмешки. Мизуки действительно думал, что Ирука «увел» у него клиента? Это было вообще бессмысленно, тем более, что клиент сам выбрал Ируку, в чем тут была его вина? Ирука хотел было переговорить об этом с Мизуки, когда представится возможность, но потом подумал, что это плохая идея. Мизуки опять побежит жаловаться Кабуто, опять что-то наплетет ему, и станет только хуже. Поэтому Ирука просто забил на это, ещё раз напомнив себе не связываться с ним. У него больше не осталось денег, он спустил все на дозу. Ему были нужны эти таблетки, как кислород — он больше не знал, где их можно было достать, кроме Кабуто и тех, кто на него работает. Ирука даже не знал, из чего эти таблетки, но они действовали одновременно как антидепрессанты, транквилизаторы и снотворное. Нужно было подождать час или два, прежде чем почувствовать, как заглушается тревога, как его голова словно становится легче в два раза, перестает ныть в груди и висках, приглушается чувство горечи и постоянного разочарования. Как притупливаются мысли в его голове, шепчущие ему о прошлом, о его ошибках и упущенных возможностях, о том, что лучше бы его не было, о смерти и бессмысленности всего, что его окружает. И только с таблетками Ирука мог спать. Второй его петлей был кокаин, белый кристаллический порошок без вкуса — пыль, чума, снег, его спасение и его смерть. Его, в отличие от таблеток, можно было достать, где угодно. Ирука сидел на нем дольше, чем на таблетках, мнимо считая, что держит все под контролем, и сам же глубоко внутри понимая, что это не так — он мог не употреблять его день, два, даже три, но потом его начинало крутить, и тоска с новой силой душила его. Ирука положил две безвкусные таблетки в рот и затянулся предпоследней сигаретой из своей пачки, прежде чем направиться в один из ближайших клубов и провести там почти всю ночь. Он не планировал оставаться там долго, но после пары дорожек кокса, которым с ним щедро поделились после отсоса, как он и ожидал, ему стало похуй. Он любил кокс за это — за чувство расслабленности и легкости, за мощное, всезаполняющее чувство счастья и восторга, которым его накрывало и топило, словно пухом. Эйфория — так это называли. Он много говорил, много двигался и смеялся, чувствуя себя наконец-то хорошо. Он знал, что проснется на следующий день в незнакомом месте, с незнакомыми телами, в луже блевотины, с ощущением лопнувших сосудов в глазах и словно покрытым гнойниками пересохшим горлом, но все это будет потом. А сейчас… Он жил только здесь и сейчас, и сейчас ему наконец-то было хорошо.

***

Ируке было десять, когда он попал в приют. Обычно туда попадают дети, отобранные у нерадивых родителей органами опеки или отказники, но родители Ируки не были алкоголиками или наркоманами. Ирука помнил заботливые мамины руки, папин смех, залитую солнцем кухню, где он ел, болтая ногами, оладьи, и говорил маме, что это самый счастливый день в его жизни. Помнил скромную, небольшую квартиру на троих, свою комнату, мягкую кровать и рисунки, развешанные на стенах. Ирука помнил, что родители заботились о нем, они любили его, прежде чем попасть в автокатастрофу. Потом Ирука мало что помнил. Только хмурые или равнодушные лица полицейских, социальных работников и каких-то родственников, которых он видел во второй раз в жизни. Ирука оказался им не нужен, он был только лишним довеском к квартире, которая отошла в их имущество. Ируку же отправили в приют, где его встретили такие же хмурые и равнодушные лица воспитателей. Он провел в приюте восемь лет, и понял только, что жизнь жестока и несправедлива. В обществе брошенных, озлобленных на весь мир детей понимаешь это наиболее ясно. Ируку не взлюбили с самого начала, как он только попал туда, просто потому, что у него была семья, которая действительно его любила. У большинства из них же никого не было. Были матери-одиночки, родившие их слишком рано и не по своему желанию, которым было все равно на них, и они водили одних мужчин за другим к себе домой, были отцы, которые били их в пьяном угаре, были тети и дяди, которые морили их голодом, были отчимы, которые домогались до них. У Ируки же были мама и папа, которые любили его. В первые два года Ирука действительно верил, что он мог бы снова обрести семью, несмотря на то, что он очень скучал по родителям, плакая ночами в подушку, тем самым раздражая своих соседей по комнате еще больше. Ирука был таким милым, ласковым ребенком с большими карими глазами, каштановыми волосами и яркой улыбкой. Но улыбка погасла, глаза больше не блестели, и подростковый возраст Ирука встречал с сутулой осанкой и опущенными плечами. Когда конечности у него вытянулись, голос стал ломаться, полезла растительность и прыщи, стало ясно, что никто его отсюда не заберет. Подростки в приюте были озлобленные, потому что понимали, что им торчать здесь до самого своего совершеннолетия, потому что никто не усыновляет и не удочеряет подростков. Все разбирают только младенцев или детей максимум до шести-семи лет. Остальные были неликвидные — их так и называли, неликвид. Пары приходили, оценивающе смотрели на них, и направлялись в ясли, откуда потом уходили счастливые со свертком на руках. Изгоем жить трудно. Чем старше Ирука становился, тем хуже ему приходилось. Были, конечно, такие же, как и он, и им приходилось держаться вместе. В ответ на насилие Ирука приучился отвечать насилием — его били, он бил в ответ, но их было больше. В приюте среди подростков действовали законы стаи. Если ты не хотел подчиняться общим правилам, тебя ломали. Но таких как, Ирука, сложно было сломать — они сгибаются, склоняются, но не ломаются. Они будут продолжать гнуть свою линию, выводить воспитателей из себя и сидеть за это в одиночной комнате сутками, устраивать драки и терпеть побои. Поэтому таких людей прогибали. Ируку тоже прогнули. Видя, что избиения не помогают, местные «блюстители законов» затащили его в туалет, где поставили на колени и для острастки прилюдно опустили, — для этого достаточно было попихать вялый член ему в рот. Напоследок опустили голову в унитаз, как обычно, еще раз пнули поддых и разошлись, оставив его скрючившимся на полу. Им всем было по пятнадцать. В восемнадцать за Ирукой закрылись двери приюта, и ему нужно было как-то выживать в новом для него взрослом мире. Были какие-то государственные социальные программы поддержки выпускников приютов, помогающие устроиться на работу, приобрести жилье, поступить учиться. Учиться Ирука не пошел, потому что потерял интерес к учебе еще в старших классах, несмотря на то, что многие учителя говорили ему, что он очень способный и умный. Он сидел на задних партах, рисуя бессмысленные рисунки на полях, иногда спал на уроках или вовсе пропускал их. К тому же, Ирука совершенно не знал, кем он хотел стать. В детстве ему рассказывали вдохновляющие истории про космонавтов, врачей и учителей, но теперь у него внутри все было глухо, когда он думал об этом. А возможно, он был просто слишком ленив, чтобы трудиться и зарабатывать себе на жизнь честным трудом. Он уже подрабатывал с шестнадцати, работая промоутером, уборщиком или грузчиком. И его совершенно не прельщала мысль о том, что он будет вынужден прожить так всю свою жизнь, горбатясь на нелюбимой работе с утра до вечера, и зарабатывать гроши. На первое время у Ируки была какая-то сумма, положенная ему государством. Также ему помогли с работой, устроив его куда-то помощником пекаря в одной из неприметных булочных на окраине города. После приюта Ируке приходилось долго привыкать к своей новой взрослой жизни. Раньше ему не надо было думать о том, что у него будет на обед или ужин, он не заботился, есть ли у него крыша над головой, он не жил от зарплаты до зарплаты. Ирука проработал пять месяцев, прежде чем понял, что это не его. Он устал таскать воду в ведрах, укладывать чугунные формы для хлеба, разжигать печь, убирать столы и мыть полы. Иногда ему даже приходилось подменять продавца за кассой, что очень раздражало его, так как это не входило в его обязанности. Это повторялось изо дня в день, с раннего утра до полудня. После обеда же он иногда подрабатывал, раздавая листовки, потому что денег на съем комнаты и оплаты счетов едва хватало. Однако большую часть времени Ирука не знал, чем себя занять. Он был потерян, не имел цели в жизни и испытывал острое одиночество, ведь в приюте он все же не был так одинок, как в этом чужом для него мире, где он никому оказался не нужен. Часто Ирука шатался по городу, глазея на все подряд, особенно первые недели. Ему нравился центр города, там была красивая жизнь — высотные здания, неоновые огни, стильные машины и бесконечные торговые ряды. Ирука подолгу ходил вдоль них, и его гложила мысль о том, что он никогда не сможет позволить себе красивую фирменную одежду, серебряные часы на цепочке или машину. Он смотрел на успешных, счастливых людей его возраста и завидовал им, сильно завидовал. У них было все, а у него… у него ничего. Эти мысли, эти желания, изводящие его еще с четырнадцати, изнуряющая однообразная работа и наличие достаточного количества свободного времени привели его к тому, что он связался не с теми людьми. Хотя поначалу ему казалось, что они хорошие ребята. Они были местными и иногда заходили в магазинчик, чтобы купить пару сэндвичей или что-то попить, и хозяин булочной неизменно ворчал на них, так как они были слишком шумными и распугивали клиентов. Один раз он вообще запретил приходить им в его магазин. Парни, естественно, его запрету не вняли, но приходили теперь в те смены, когда за кассой стоял Ирука. Тот, напротив, относился к ним намного лучше, чем хозяин, и всегда продавал и сигареты, и алкоголь, даже в неурочное время, и даже несмотря на то, что некоторые из них были несовершеннолетними. Постепенно Ирука незаметно влился в их компанию. Он быстро нашел с ними общий язык, потому что половина из них тоже выросла в приютах, а другие были из неблагополучных семей или семей, где до них не было дела, так как родители пахали на работе с утра до вечера. Ирука был рад, что нашлись люди, которые, казалось, понимают его. У них у всех были одни и те же наболевшие темы, а главное — проблема, где достать деньги. Однажды они предложили Ируке подзаработать, когда тот в очередной раз стал жаловаться, что он задолбался на своей работе. Ирука заинтересовался, и его посвятили в курс дела. Работа курьером показалась Ируке заманчивой. Обещали хорошие деньги и свободный график, опыта или каких-то умений не требовалось. Нужно было только выполнять заказы, приходящие на телефон и доставлять необходимый товар в указанное место и все. Парни скинули Ируке контакт, и он связался с пользователем под ником «Сирена». Тот сказал Ируке, что он должен внести залог, а также завести электронный кошелек. Столько денег для залога у Ируки не было, и друзья посоветовали ему взять немного из кассы. Ирука сначала сомневался, потому что это было воровством, но друзья сказали ему, что он просто одолжит, а потом вернет, когда заработает. Ирука решился, все равно хозяин булочной был немного идиотом и доверял ему. Потом Ируке прислали инструкцию, что он и как должен делать. В пунктах говорилось, что он не должен надевать яркую одежду во время работы, его маршруты должны пролегать вдали от больших улиц, он не должен пользоваться по возможности общественным транспортом, разговаривать с незнакомцами по дороге и еще много чего. Это показалось Ируке странным, но когда он выполнил первый заказ, и сразу же получил за это неплохую сумму, как ему и обещали, то жажда заработать подавила сомнение и неуверенность. Конечно, до него дошло, что именно он разносил. Таких, как он, называли закладчиками — это низшее звено цепи наркосбыта, чья сеть раскинулась по городу, словно паутина, и корни ее уходили далеко за пределами города, если не страны. И все, кто оказывался в нее втянут, уже не мог выбраться, но Ирука понял это намного позже. В итоге, все оказалось не таким, как ему поначалу рассказывали. Он получал товар, расфасовывал и прятал, а потом сообщал, что «клад» — оплаченная доза, на месте. Весь процесс нужно было фиксировать и отправлять фотоотчет, для контроля. Ируке было страшно. Он понимал, что был втянут во что-то очень дерьмовое, и теперь у него было два варианта — продолжать работать или садиться в тюрьму. Уйти добровольно он бы не смог, так как много знал, и у поставщиков не было гарантии, что он не сдаст их полиции. Ирука оказался повязан, и, конечно, он выбрал первый вариант. Он не мог скрыть того, что нервничал, несмотря на то, что у него теперь было много денег — достаточно, чтобы хватало и на аренду, и оплату счетов и того, чего он хотел. Друзья пытались его успокоить, мол, они занимаются этим уже давно и ничего, все живы, никого не посадили. Некоторые из них были несовершеннолетними, и они хвастались, что им вообще ничего не будет, потому что им нет восемнадцати. Они никому ничего не сбывали, не продавали, они просто обычные курьеры. Когда курьер отвозит пиццу, это же не значит, что он сам эту пиццу изготовил? Но тем не менее Ирука слышал рассказы о том, как закладчиков ловила полиция, или как их наказывали свои же, если они начинали наглеть или делали что-то не так. Друзья отмахивались и совали ему порошок. Ирука отказывался раз, потом другой, третий, а потом не сдержался и все же вдохнул предложенный ему кокс. И тут же успокоился, снова отбросив все свои сомнения. Поначалу он занимался раскладкой в свободное от работы время, но потом он и вовсе забросил ее, поругавшись с хозяином булочной. Тот узнал о недостаче и выгнал его с работы, сказав, что обратно не примет. Ирука хлопнул дверью и ушел, не особо расстраиваясь. И все было хорошо до тех пор, пока он не облажался. Он потерял товар. Он не знал, как так получилось, он знал только, что это было очень и очень плохо. Наказание было жестоким. Его завезли на окраину города и избили в пару ног, несмотря на то, что он кричал, что он не виноват и что это ошибка, что он ничего не крал. Били по лицу, по животу, по почкам, по ребрам, и, кажется, у него там что-то треснуло. Ему сломали несколько пальцев на правой руке, с силой наступив на них ботинком, но и этого показалось им мало. Когда Ирука измученно подумал, что на этом все, его уложили на спину и один из них уселся на него, приказав троим другим держать его голову и руки. Боль от того, как режут лицо острой сталью, он помнил до сих пор. Он дико орал, пока тот, что сидел сверху, медленно выводил ровную горизонтальную линию от его правой щеки до левой через нос. Они крепко держали за голову и стискивали щеки железной хваткой, так, что он прикусил себе язык от боли и попыток вырваться. Когда его, захлебывающегося слюнями и кровью, уже не сопротивляющегося, наконец отпустили, он все ещё продолжал орать в агонии, ничего не видя из-за крови, застилавшей его глаза. На нем порвали одежду и нацарапали еще пару грязных слов на бедрах, руках и спине. Когда Ирука очнулся, он был один, и ему казалось, что он умрет от боли. Его измазанное в засохшей крови, слезах, слюнях и грязи лицо горело, казалось, его разрезали пополам, что по сути так и было. Все болело, словно ему переломали все кости, сбросили с высотки и переехали катком. Лучше бы его застрелили. Рана потом воспалилась, а он даже не мог обратиться в больницу за медицинской помощью, так как из-за ножевого ранения они вызвали бы полицию. Ирука не знал, как он не сдох тогда, те недели из его жизни полностью выпали. У него быстро кончились деньги, которые он потратил на лекарства, которые не помогали, к тому же заканчивался срок аренды, а его друзья отвернулись, опасаясь связываться с ним, чтобы не оказаться на его месте. Ирука не хотел умирать, он отчаянно хотел жить, но как он мог выжить без работы, с переломанным ребром, пальцами и гноящейся раной на пол-лица? Через некоторое время Ирука дошел до того, что сидел и просил милостыню в метро с перевязанным лицом в одном ряду с чумазой женщиной с грудным ребенком и калекой. Под грязными бинтами у него гноилась рана, засыхая кровавыми разводами под бинтами и ниже. Его заметили в один из дней, когда он в очередной раз сидел, притулившись к грязной стене с миской в руках. Его грубо схватили за воротник и отвели за угол, спросив, кто он и на кого работает. Ирука заторможенно реагировал на их вопросы, думая, что его решили все же добить. Он морщился от дикой боли в голове и лице, и не сопротивлялся, когда его бросили на землю и стали пинать, не услышав ответа на свои вопросы. Потом все же один из мужчин присел, взял его за лицо, а затем сплюнул.

***

Очнулся Ирука в незнакомом месте, на мягкой кровати. Первым делом он схватился за свое лицо левой рукой, и, осторожно ощупав его, понял, что ему наложили новую повязку. Он посмотрел на правую руку, где был наложен гипс на три пальца. Его торс тоже был перебинтован, хотя дышать все равно было больно. Нос щекотал запах антисептика и лекарств. Ирука прислушался к себе и в действительности ему было намного легче, хотя лицо продолжало сильно болеть, как и его мелко дрожащее ослабленное тело. Его накормили, дали умыться и сунули новую одежду, и Ирука не понимал, почему с ним были так добры. Потом его отвели к мужчине в какой-то подвал, к которому вел длинный коридор, опутанный проводами, где стоял сырой затхлый запах. В самом подвале были расставлены столы, колбы, трубы над потолками, стеклянная коробка с вытяжкой и ряды стеллажей. Здесь пахло уже не только сыростью и затхлостью, но и лекарствами, как бывает в больницах. Только смутно знакомый запах был намного неприятней. Мужчина представился Кабуто, поинтересовался, как его рана, хорошо ли он поел, как он себя чувствует. Ирука отвечал растерянно, не преминуя через каждое слово благодарить его. Кабуто улыбался, кивая, а потом спросил, откуда у него такая рана. Ирука, оглядев столы и стеллажи, ответил честно, на кого он раньше работал и как так вышло. Кабуто снова кивнул и улыбнулся, словно его что-то рассмешило. — Сирена всегда такой вспыльчивый, сколько я его знаю. Обошелся с тобой так жестоко за одну твою оплошность. Если бы ты проходил так еще бы чуть-чуть, то был бы уже покойником. Ирука сглотнул, понимая, что вырвался из одних силков и попал в другие. Он знал, что за все в этом мире надо платить. Никто не будет просто так подбирать его, тратить на него лекарства и бинты, давать еду и одежду. Кабуто подтвердил это, предложив работать на него. Ирука не хотел иметь больше дел с наркотиками, о чем сказал ему. Кабуто на это только улыбнулся, издав смешок, и склонил голову набок. — Ты меня не понял. Никто товар тебе уже доверять не будет. Но для другого, более приятного дела ты сойдешь, хоть у тебя лицо теперь попорченное. Кабуто предлагал ему работать на него, он обещал ему защиту, место, где жить, возможность зарабатывать, он предлагал ему все, что он захочет взамен на то, чтобы Ирука согласился продавать свое тело. Ирука же сидел перед ним, уставившись на свои колени, и чувствовал, как вся его жизнь рушится перед ним. Он ушел оттуда, не оглядываясь, с пульсирующей болью в лице и висках. Придя домой, он свалился на кровать, судорожно думая, как ему быть. Его жизнь превратилась в полное дерьмо всего за пару недель, и он не знал, что делать. Он уже опустился до попрошайничества, потому что чувство собственного достоинства у него отобрали еще давно, и что делать дальше? У него почти не было денег, срок аренды комнаты заканчивался через пару дней, а на дальнейший съем у него не было средств. К тому же, он совсем не знал, как лечить свои раны. Он противился тому, что предлагал ему Кабуто, не хотел верить в то, что это действительно его единственный выход. Он врал самому себе — конечно, выход был. Он мог пойти в полицию и все рассказать, сдать всех. Но он знал, что делают со стукачами, к тому же, он очень не хотел за решетку, потому что слышал еще более страшные истории про тюрьму. Через два дня, когда еды совсем не осталось, Ирука рискнул прийти в метро снова, чтобы попрошайничать, но его выгнали оттуда местные. Он пошел в другое место, но и там ему не дали места. Тогда он обошел все знакомые ему точки, но везде его прогоняли. Ему пришлось встать у какого-то торгового центра, где его заметили полицейские, и он едва смог убежать от них. Он пришел к Кабуто через пару дней, когда его выселили. Рана на лице опять загноилась без должного ухода и антибиотиков, ему было тяжело дышать, и он едва стоял на ногах от боли, выкручивающей его тело. Кабуто сначала не хотел принимать его, сказав, что Ирука сделал свой выбор, но когда он встал перед ним на колени, прося помочь ему, Кабуто смилостивился и принял его. Он собственноручно обработал его раны, сменил бинты, а потом погладил его по голове и дал две маленькие голубые таблетки, сказав, что с ними ему станет гораздо легче. И Ируке правда стало гораздо легче. Таблетки имели потрясающий эффект, едва он принял одну, как его боль постепенно утихла, а потом он заснул, и впервые за долгое время его сон был таким спокойным и непрерывным. Ему дали месяц, чтобы его рана на лице зажила, достаточно, чтобы остался только глубокий, свежий рубец, до которого долго было еще больно дотрагиваться. Ирука понимал, что его поставили на счетчик с самого начала, так как он жил за чужой счет. Потом Кабуто объяснил ему, сколько и почему он ему должен. Услышав сумму, которая была в пять раз больше его месячной зарплаты, у Ируки что-то ухнуло внутри, и он почувствовал себя беспомощным и опустошенным. — У меня нет столько денег, — только мог выдавить он. — Поэтому, если ты не можешь оплатить свой долг сейчас, то я предлагаю тебе вариант заработать и отплатить мне, — сказал Кабуто снисходительно, а потом напомнил ему, что пока Ирука не выплатит долг, он никуда не денется. И что если он попробует сбежать, его из-под земли достанут и туда же закопают, предварительно сделав с ним такое, что произошедшее ранее с его лицом покажется ему цветочками. Но Ируке и не надо было объяснять это, он все понимал. И к тому же, Кабуто сам привязал его к себе самым надежным поводком — зависимостью. С таблетками было хорошо, с таблетками не было боли, не было сожалений и ненужных мыслей. Ирука согласился, потому что все еще отчаянно хотел жить.

***

На самом деле, чтобы понять, что он попал в замкнутый круг, ему понадобилось несколько месяцев. В первое время он зарабатывал немного, только приспосабливаясь к новым обстоятельствам, и больше жил в минус, чем в плюс, только увеличивая свой долг. Ему объяснили, почему он должен отдавать именно положенную ставку, и какой процент в ней составляет его долг и квартплата. Ирука честно пытался сначала разобраться в этой арифметике, но потом ему стало просто все равно. Дни сливались в недели, недели в месяцы, а потом и годы. Время утекало, как песок сквозь пальцы, пусть порой и казалось, что оно тянулось, словно желе. Многое из прошедшего Ирука не помнил, и может, оно было и к лучшему. За прошедшие два года он понял только, что все мужчины, пользующиеся услугами борделей, сутенеров, стрип-клубов, эскорта были одинаковые. Неважно, женатые ли они, холостые, натуралы или геи, молодые или пожилые. Если они делали это даже раз в своей жизни, то это все равно ничего не меняло. Такие люди считали, что имеют право обращаться с другими людьми, как с вещами, только потому, что они заплатили за это. Сама мысль о том, чтобы платить деньги за доступ к чьему-то телу не казалась им чем-то неправильным. Все эти мужчины были насильниками, даже если они таковыми себя не считали. Они не будут верить в это, говоря, что девушки в борделях им улыбались и смеялись, сами залезая к ним на колени. Они будут говорить, что это их выбор, что они сами решили этим заниматься, но они не видели, как эти же самые девушки рыдали от боли и ненависти к самим себе, за то, чем они занимаются, они не знали, что все, чего эти девушки им желали — это смерти. Этим мужчинам было плевать. Им было плевать, что проституция — по сути, легальное рабство настоящего времени, — это не выбор, это не профессия. Что в нее не приходят добровольно. Ирука рассмеялся бы этим мужчинам в лицо, которые считали, будто бы ему были приятны их прикосновения, их мерзкие ухмылки и руки. Мужчины платили, чтобы трахать его, потому что плата — это взятка за несопротивление и оплата молчания. Он помнил своего первого клиента, помнил, как ему было больно, и как он плакал, но мужчина, видя его слезы, не останавливался. Он заплатил за всю ночь, а девственность всегда дорого продается. Ирука должен был отработать эти деньги, и клиенту, скорее, нравилось видеть, что ему больно. Ирука был не более, чем вещью. Его использовали, как унитаз, иногда в прямом смысле этого слова, потому что, ну, мочиться на кого-то это так весело, правда? Он не был личностью в глазах этих мужчин, он был просто вещью, привлекательным куском мяса, который можно использовать для удовлетворения своих потребностей. Они фактически выкупали его тело на какое-то время, и имели право делать с ним, что угодно. И стоило это им всего ничего. На нем было клеймо пидора, заднеприводного, хуесоса и еще много-много других наименований, которыми его удостаивали мужчины, которые трахали его. Они унижали его, низводя до «женской» роли, потому что «быть под кем-то» для девушек — естественно, а для парня — это позор. Хотя Ирука никогда не понимал этого. Ему было даже забавно, что пидором оказывался в итоге он сам, хотя для пассивной роли ему не нужно было даже возбуждаться и дрочить на мужские задницы. Таких латентных было много — женатые мужчины, у некоторых из которых даже были дети, приходили трахать его, просто потому что. Его учили, как вести себя с клиентами, что и как нужно говорить и делать. Что-то Ирука постигал сам, на своем опыте, например, то, что тебя могут ударить просто потому что захотелось или потому что что-то не понравилось. Некоторым это даже доставляло удовольствие — унижать его. Ирука знал, что почти весь процент вовлеченных в проституцию составляли женщины самого разного возраста, начиная от четырнадцати лет. Это целый бизнес, в которых девушки оказываются в роли эксплуатируемых, и многие на него предпочитают закрывать глаза. Мужская проституция существовала тоже, но все же, они были угнетены одними и теми же мужчинами. Ирука никогда не видел, чтобы девушки унижали других мужчин, насиловали их и грозились убить. Все это делали мужчины, и Ируке невольно было тошно от самого себя, потому что он никогда не хотел бы быть похожим на них. Ируке приходилось слышать самые разные истории, о том, как люди приходили в проституцию, но все в основном сводилось к тому, что они оказывались в тяжелых жизненных ситуациях. Они шли на это добровольно, но ведь на самом деле они вынуждены были это делать, не видя другого выхода. Ируку тоже никто не порабощал, не ставил пистолет у виска, заставляя его продавать свое тело, он сам согласился на это. Анко за одной из банок пива будничным тоном рассказала, что она сбежала из дома в пятнадцать, когда ее изнасиловал ее отчим. Она сделала аборт, нажравшись таблетками, и чуть не откинулась, но ее успели спасти. Матери у нее не было, и она решила, что будет лучше бомжевать, чем жить с отчимом. В итоге ей было не на что жить, и она оказалась в стрип-клубе. Сначала это были просто танцы, а потом ей предложили подзаработать еще, несмотря на то, что она была несовершеннолетняя. И таких историй было много. Слушать это было больно, наблюдать это каждый день — тоже, но человек быстро ко всему привыкает. Но Ирука не понимал, почему мир так жесток и несправедлив, почему одни люди рождаются в достатке и живут счастливо, а другие возятся в дерьме? Он чувствовал бессилие и злость, потому что он никак не мог повлиять на это, сделать хоть как-то этот уродливый мир лучше, если он даже не в состоянии справиться с собственной жизнью. Ирука терял себя. По кусочкам, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Он был неудачником, шлюхой, жалким наркоманом с довольно смазливым лицом, из-за которого он стоил хоть чего-то. Но молодость уходит, и через пару лет у Ируки не останется ничего. Он больше не сможет зарабатывать деньги, он станет ненужным, бесполезным. А что делают с бесполезными вещами? Правильно, от них избавляются. Ирука поначалу говорил себе, что это временно. Что он выплатит долг в скором времени и уйдет, завяжет с наркотой, устроится на работу и будет жить обычной нормальной жизнью. И если поначалу он действительно верил в это, то с каждым прошедшим месяцем он понимал, что, наверное, никогда не сможет выбраться из этого. Потому что нет ничего более постоянного, чем временное. Потому что он никогда не выплатит этот долг, потому что все это — замкнутый круг, петля, затягивающаяся все сильнее на его шее. И если даже это так, если даже он выплатит долг, то он просто привык жить такой жизнью. На самом деле, зарабатывать деньги таким образом было легко, но ради этого ему приходилось терять свою личность, тем самым разрушая самого себя. Он не знал, осталось ли от него еще что-то.