В поисках правды

Боль во всём теле наконец отпускает. Нервы неприятно расслабляются в руках и ногах, сердце бьётся как будто даже сонно. Такое сильное сердце так биться не должно. Соник поднимает голову с прозрачного пола. Высота под ним не обнадёживает. Высота над ним — тоже. Он висит где-то в воздухе и напоминает теперь яд или лекарство, спрятанное в ампуле. Но что ж, в этот раз хоть без песка на зубах. Южный остров… Видно даже отсюда. Что-то с ним не так? И что не так с высоченной колючкой, расцарапавшей весь мир до неузнаваемости больно? Слишком далеко, чтобы разглядеть. Он приподнимается. Справа от него выделяется своей яркостью чуть потасканное теперь красное платье. Эми. Он трясёт её за плечо, но ничего не происходит. «Сильвер… Что вы там такое сделали, что она никак не очнётся?» Прислушивается в давящей на мозги тишине и слышит, что её сердце, в отличие от его, до сих пор стучит намного быстрее, чем нужно. Но стучит… Ломающиеся от шторма пальмы Изумрудного берега заставляют его вздрогнуть. Сколько бы раз он ни обежал вдоль и поперёк всю планету, сколько бы ни ночевал в чистом поле или на вершине небоскрёба, разноцветные домики и полосатые зонтики на пляжах были его домом. Величественная архитектура Сол неприятно щекочет сердце. Если он не соберётся сейчас, не только его мир будет забыт. И даже не только эти два. — Во-от теперь я злюсь, — выдыхает ёж. — Тогда подъём, — звучит за спиной. Соник обнадёженно оживляется. Мгновенно встаёт на ноги, лихо разворачивается и выдаёт приветливую усмешку. — Повезло! — Ещё как сказать, — Шедоу усмехается в ответ. — Будет тебе бухтеть. На пару мы в два счёта разнесём это недоразумение! — он стучит костяшкой по стеклу. — Хотя тебе-то не привыкать, пятьдесят лет кряду в чём-то таком провалялся? — Уймись, балбес. Шедоу заглядывает сопернику через плечо. — Без сознания, — помрачнев, отвечает тот на не заданный вопрос. — Ладно, хорош стоять и смотреть. Пора выбираться, — по привычке разминается и приходит в полную готовность. Решив не мелочиться, они сразу же оба бьются о стены как могут сильно. На удивление синхронно и слаженно — даже не сговариваясь. Их совместные старания вообще были серьёзной угрозой: любой, кто хоть раз видел их в действии, знал, что космические пираты при них содрогаются, а металл рвётся, как бумага, и если только будет нужно — всё разнесут по кирпичикам. Так же синхронно они останавливаются. — Не понял? Стекло невредимо — хорошо, если по нему протянулось несколько царапин. — Этот чёртов потомок гораздо больше думает о надёжности, — с кислой усмешкой замечает Шедоу. — Класс. Очень не вовремя они начали думать головой! Тем временем в голову Соника тут же приходит новая мысль, так что у него загораются глаза. Уж если кто голова, уж если кто сможет придумать что-то… Заметив, что Соник притих, Шедоу невольно начинает наблюдать. Тот, вроде, пытается наладить связь. Какое грустное зрелище — Шедоу знает, что у него ничего не выйдет. Он сам начал с попыток связаться с Руж. Только в этот раз Руж так и не ответила. Никак. Не возникло даже помех. Наушник остался бесфункциональным куском металла и лишь напоминал, что он ничего ей не скажет и её не услышит, а Омега в виде растерзанных обломков лежит такой же бесфункциональной грудой на дне лифтовой шахты. Разделяй и властвуй, злодей. Перебить сильную команду поодиночке — нестареющая тактика, не правда ли? Через несколько секунд Соник начинает нервно притопывать ногой. — Не ответят. — А? — Не ответят. Какая тут может быть связь, когда мир рассыпается, сам подумай. Соник выглядит, как ребёнок, только что узнавший какую-нибудь очевидную и страшную истину — вроде того, что он не будет жить вечно. — Что ж! — он театрально взмахивает рукой. Шедоу делал вид, будто не замечает его растерянности. — Если грубая сила не помогает… нужно больше грубой силы. Наклз, безусловно, одобрил бы эту тактику. Но грубой силы снова оказывается недостаточно. Шедоу пытается призвать хотя бы копьё. Каждая попытка кончается тем, что сгусток энергии судорожно растворяется, едва зародившись, и эти искры как подорванные несутся в сторону иголки. Она пожирает всю энергию, до какой дотягивается, а дотягивается — везде. — Оружие, — цедит ёж, глядя в сторону злополучной машины. — Кстати, про Оружие, — вспоминает Соник. — Ты что-то знаешь про эту пакость? — Не больше твоего. Очевидно, посредник между идеей разрушения мира и воплощением. Сжирает всю свободную энергию Изумрудов без остатка. Так что Хаос-Контроль так и так теперь не в нашем распоряжении. — То есть, дело дрянь? — Дрянь. "…единство союзников, борющийся против лжи…" — Будем стоять и смотреть? — говорит Шедоу после непродолжительного молчания. Узнав свою реплику, Соник усмехается. И насколько широка его улыбка, настолько остёр его взгляд. Все нечеловеческие усилия, совершаемые внутри маленькой круглой капсулы посреди тёмно-фиолетовой ночи, в окружении плывущих цветных пятен и врывающихся разрядов в этих неестественных облаках, остаются бесполезны и невидимы. Только царапины на стекле становятся чуть заметнее, а колючки безнадёжно растрёпываются. Прозрачность не пропускает внутрь и шороха от мучительного превращения вселенной в руины, и это немое кино давит на виски гораздо больнее и тревожнее, чем грохот и вскрики сильных юношеских голосов, чем ускорившийся, полный жизни пульс. Соник проводит ладонью по лицу. Их взаимодействие с Шедоу опять пришло к соперничеству: кто дольше продержится спокойным. Еле слышное поверхностное дыхание Эми пробивается через их тяжёлую одышку. Становится всё душнее. Соник подходит к ней и опускается рядом. Теперь его сердце ударяется о грудную клетку почти так же остервенело, как он сам о ненавистные стены, а её сердце, напротив, успокоилось. Он даже втайне надеется, чтобы она так и продолжала спать до наступления того или иного исхода — чтобы не пугалась, не мучилась, не видела их беспомощности, не ощутила своей, когда тоже возьмётся пробивать путь наружу и не преуспеет. Бегун снова распрямляется, чувствуя себя так, будто тысячу лет не спал и всё равно не хочет. Шедоу провожает каждое его действие взглядом. По-настоящему сильный и живучий парень, сорвиголова, сама жизнь, сама юность. Смерть никогда его не находит. И теперь не должна, этого быть не может. Мальчишка, но до чего светел: ничего не боится, но ведь не безрассуден. Истинная совершенная форма жизни... Кто? Ведь никто так и не выяснил. Надо полагать, это вечно юное существо с неутомимой мышцей в груди и острыми зелёными глазами. И такие, как он, не должны так умирать. Ещё больше ударов. Шедоу знает как никто — так и умирают. И ждать придётся невыносимо долго. А он сам ещё не успел научиться жить и полюбить жизнь, как следует. Пришёл в мир, как всё то же оружие, продолжил, как преступник, еле встал на ноги, и только одно стало целью: пусть эти странные, инфантильные люди живут свои полные непонятных переживаний жизни; его дело — любыми средствами не позволить самолюбивым выскочкам вытворять, что им хочется; его дело — везде, где можно, не дать повториться прежним трагедиям, его дело — выполнить обещание. Выходит, теперь... миссия провалена? — Ничего. Ты знаешь, как работают всякие прочные штуки? — произносит Соник в одышке. — Не поддаются, не поддаются, а потом вдребезги. Шедоу стоит спиной к нему и мрачно смотрит на свои руки в истёртых за годы перчатках. "Вы — источник, посредник, проводник силы, которая рано или поздно очнётся от мёртвого сна и укрепит вас". "Если я понимаю это правильно..." — Отойди. И её прикрой. — И что ты задумал? — Отойди. Сонику ничего не остаётся, как послушаться. Шедоу делает вдох. С жалобным звоном о пол подряд ударились два кольца. Воздух наполняют электрические шарики, которые мгновенно разрастаются в длинные острые молнии. Прежде, чем искры как ветром уносит в Оружия, копья и со взрывами врезаются в стены маленькой душной тюрьмы: сначала по всем возможным направлениям, после — в ряд. Рычащий мужской крик. Секунды растягиваются и замедляются. И грянул гром. Над головой длинной дугой протягивается раковистая трещина — ровная, изящная, гладкая линия без углов. Сложный, низкий, пёстрый шум снаружи глуховато просачивается внутрь. Осыпаются микроскопические осколки; Соник сгибается и жмурится, чтобы не порезало глаз, и, как было велено, прикрывает Эми. Переждав пару секунд стеклянного дождя, он тут же оборачивается на напарника, тяжело пошатывающегося на ногах. Как подстреленный подбирает лимитеры и вцепляется в его руки, надевая их обратно. — Стоять, не падать! С ума тоже не сходить. Ещё тебя мне тут не хватало, в обмороки падать... Шедоу вяло вырывает руки и смотрит вверх. В очередной раз усмехается. Соник нервно выдыхает. — Ну ты даёшь. Но дело хорошее! Говорю же, все прочные штуки так или иначе бьются. Прямо перед ними вспыхивает бирюзовый свет. Полярные сияния... Магнитное поле безнадёжно сбилось. Скоро всё пойдёт прахом. Шедоу приглядыватся, чтобы разглядеть его и понять, что оно ему напоминает больше: точно такое же сияние, видимое с Арк в минувшем прошлом, или точно такие бирюзовые глаза, с которыми теперь даже не попрощаться — хотя оно и к лучшему. "Ищите. Продолжайте искать истину, вновь и вновь находя обман. Отчаяние приведёт к гибели, но истина, найденная вами, станет последним спасением". "А я всё ещё верю той странной девчонке. Только кроме отчаяния и гибели пока ничего не видно". Капли пота тяжело соскальзывают с висков. — Шедоу, подъём! Кто тебя просил растрачивать столько сил за раз, когда эта зараза могла забрать всё?! Картинка плывёт. Голоса смешиваются — один его и сотни чужих. — Шедоу! На кончике языка вертится пространная мысль, но не успевает сорваться. Соник хватается за кипящую голову — в окружении двух лежащих тел, ещё живых, но уже безмолвных. Острые зелёные глаза не могут сфокусироваться. Теперь вся надежда только на него. Тейлз так и не отвечает. Наверняка тоже сидит в какой-нибудь такой банке... Рассчитанной на то, что её не пробьют даже такие, как они. Наклз рвёт волосы на голове и проклинает всеми известными миру проклятиями того, кто расправился с его сокровищем, а затем себя, что не сумел предотвратить этого. Марин. Её остров медленно отдаёт последние соки. Родственная душа, сколько было энергии и нераскрытого потенциала. Блейз... вряд ли чувствует себя лучше Наклза. А ведь он обещал ей, что всё будет хорошо, что они справятся. Вместе с Сильвером. Отчаянным парнем великой силы, но неокрепшей души. Отдал последние силы самый беспристрастный и самый похожий на него соперник. И наивная прилипчивая девочка, желавшая быть рядом в каждой новой переделке, но чаще попадавшая в неприятности — приняла точно такую же участь, пока его не было рядом. Да и доку, давнишнему врагу, угодившему в собственный капкан, не удалось уцелеть. А кого только они все не оставили там, внизу, на Земле и бесчисленных её вариациях? Сердце зачастило. Он дышит часто и озлобленно, как затравленный зверь. Оглядывается по сторонам раз за разом, но не находит ничего нового. Он теперь совсем один, хотя поначалу попал сюда не в одиночку. Заперт, хотя уже почти мог сбежать. Один. Разбегается и в тысячный или миллионный раз падает всем телом на стены, и в тысяча первый, и в миллион второй. Снова и снова. И снова. Случайная молния разражается совсем близко. Ночь расправляет чёрные крылья. Как лужа, облитая бензином. И нечем дышать. Соник мимолётно представляет, как выглядят его усилия в крошечной тюрьме на фоне необъяснимых разрушений, в полушаге от слабеющего, воспалённого свечения убитых Изумрудов, и ощущает, как он мал в сравнении с этим огромным миром; он — главный герой любой истории, всю жизнь так обожавший огромность этого мира. Он чувствует, что ужасно устал, что хочет спать, есть и проснуться живым и целым в мире, где всё хорошо, а не здесь, не здесь, не здесь, где он уже ничего не может. Он сжимает челюсти, размахивается и с силой бьёт кулаком по круглой стене. — Нет. Нет, слышишь? Тишина. Шум над головой, как из испорченного динамика. — Ради чего?! "Неудача за неудачей, ты запятнал репутацию всей династии великих учёных, так что даже я не смог отмыться от твоего позора! Так изволь, я сам довершил все твои начинания!" — И это всё?! Я хочу жить!!! Бьёт опять — так что до самого плеча отдаётся горькая, горячая боль. Отчаяние и ненависть с головой укрывают его, и только самое ядрышко его души ещё старается сопротивляться.