В поисках правды

Осознав, что он всё-таки скорее жив, чем мёртв, Наклз тут же поднимается на ноги, превозмогая остатки миновавшей боли. Перед глазами ещё мелькают зелёные вспышки и отблески. Осколки. Может, это их звон всё отдаётся и отдаётся в ушах неприятным эхом? Картина вокруг его не радует. Яркое, пёстрое и беспорядочное — как полотна неумелых абстракционистов. Осколки. Осколки. Осколки. В который раз? Но как он мог допустить это снова? Как он вернёт его теперь? Он не видел и не слышал, как его разбили. Но знает, что так оно и есть. Чувствует эту разбитость ясно и болезненно, как если бы не его сокровище, а он сам был разбросан сейчас по искажённым мирам. Удерживать Изумруды и их силу от разрушений больше нечему. Он смотрит на Руж. Она застыла и, не шевелясь, к чему-то прислушивается. Ничего. Тишина. Молнии, блеск, вспышки, штормовой ветер, брызги воды... и тишина? — Даже помех нет... — наконец произносит летучая мышь. Наклз не расслышивает её слов. Странно, в полной тишине разве можно не расслышать даже шёпот? Мешает шум крови, звон, звон, звон и, кажется, его собственное учащённое дыхание. — Не пыхти, из-за тебя не слышно ничего. Он действительно раздражённо и шумно дышит — сам за собой не замечая. — Было бы что слушать в этой непроницаемой склянке! Он собирает всю силу, имеющуюся в нём, и набрасывается на прозрачные стены. Руж хочет огрызнуться в ответ, но передумывает. На сердце неприятно всхолаживает чем-то липким. Страшное одиночество обрушивается на неё, как если бы снег рухнул с крыши ей на голову. Не отвечает. Не ответит. Осколки мира переливаются, как чёрный опал. Как осколки вырванного хаос-драйва. Как осколки Изумруда, возможно... При всём сопернически-надменном отношении, Руж признаёт в его хранителе сильного воина. Уж точно достаточно сильного, чтобы разбить то, в чём они оказались. Но, только свирепея с каждым ударом, он так и не преуспевает. — В сторонку, — выдыхает шпионка, демонстрируя скуку и утомление, и, размахнувшись как следует, бьёт ногой по уже поколоченному месту. Еле заметное поврежденьице не думает расходиться. Руж чертыхается про себя. — Браво. Безусловно, это ответ на её прежнее пренебрежение. Летучая мышь невольно краснеет. — О-ой, будто от тебя больше пользы! Наклз начинает закипать, но вместо того, чтобы закричать на неё, с пущим остервенением работает кулаками. Какое-то время он не слышал ничего, кроме собственного рычания и глухих ударов, не слышал, как Руж рядом с не меньшим старанием делает то же самое, — до той поры, пока цветной тускловатый свет снаружи не перекрывает что-то непрозрачное. Он отшатывается. Гроздьями налипшие на неубиваемое стекло бомбочки вразнобой пищат. Неглубокие, слабые трещинки, скорее царапины, ранят эллипсоид. Дымный запах начинает раздражать лёгкие. — Если взрывать дальше, что-то может получиться, — рассуждает вслух Руж, — но к тому моменту... хватило бы нам воздуха... — Да что не так, куда нас засадили, где все остальные, какого чёрта?! Наклз выпаливает эти слова, как из пулемёта, и в очередной раз осматривает наружность. Берег. Суматоха. Деревья, того и гляди, вырвет с корнем. И пулеподобная высоченная конструкция, вводящая целому миру в вены радужный яд. Внутри её зеркального тела маячит что-то цветное, пробиваясь сквозь вырвиглазный калейдоскоп отражений окружающего столпотворения. — Выходит, это Оружие. Надо же, — сказала Руж. — Можно было бы как-то пооргинальнее назвать его, хоть для приличия. Наклз опять начинает бить. — Упрямства тебе не занимать, дорогуша, — замечает мышка. — Что ж, иногда это достоинство. От новых стараний легче не становится: до конца слишком далеко, в то время как сил всё меньше. Руж утирает пот со лба. Душно... Мысли наворачиваются одна хуже другой. Как всегда, когда первый раз всерьёз осознаёшь какую-то опасность. Когда начинаешь верить в плохой исход. Руж пытается вспомнить, что же она оставила на земле, о чём ей теперь горевать. Разве что о последних годах, где она — шпионка, аферистка, агент, ценный источник информации? Или, может, часть команды... Да, команды. Часть. Чей-то друг, возможно. Как они двое теперь смотрят отсюда на землю — как тогда, с борта колонии. Когда впервые говорили по-человечески, когда впервые ей было по-настоящему кого-то жаль. Кажется, есть о чём сокрушаться? О ком? При всей независимости и жгучем недоверии к этому страшному миру — было, за что бороться. Хотя бы потому, что она несмотря ни на что любит жизнь. Потому, что она не успела нажиться вволю! И нынешняя несвобода — это связанные крылья! — Знаешь... не совсем так мне думалось умирать... — с горькой усмешкой произносит девушка, отдышавшись. — Знаешь, не тебе одной. Руж раздражённо выдыхает. Даже теперь нельзя прекратить перепалки? — Неужели, — выдавливает она. — Да, представь себе. И ещё неизвестно, что со всеми остальными сейчас. Наверняка заткнули в такую же дрянь. Непробиваемую. Поверь, если я не могу пробить, никому не надо надеяться! — он яростно ударил по самому повреждённому месту. — Кому и что здесь поможет? Соник при всём желании и неуёмности не сделает лучше. Тейлзу придумать нечего против такого материала, если застрял с голыми руками, как мы. И никакой Хаос-Контроль, даже если бы был возможен, не помощник, потому что вся энергия сжирается этой дрянью! — он с ненавистью бросил руку в сторону Оружия. — Я впервые за всё это время чувствую её, эту силу, как она питает эту пакость. А что говорить о тех незнакомцах, которых зачем-то сюда притащили? Им это нужно было? Посмотри кругом! Ты видишь, сколько людей сейчас посреди ночи будут медленно погибать, вместо того чтобы дождаться утра? Изумруды теперь не удержать, потому что их нечему контролировать! Главный разбит!! Думаешь, для меня такое уж удовольствие торчать здесь с невыполненным долгом, когда какой-то полный кретин просто уничтожил всё, до чего дотянулся, потому что он кретин — и всё? Удивительно, да? От того, как менялось лицо шпионки, ему точно стало бы не по себе, не будь он сейчас в такой ярости и таком отчаянии. Её злое молчание не пугало и не останавливало его, а только подстёгивало кричать и размахивать руками, всё приближаясь к ней. — Конечно. Конечно, радость моя, — Руж перестаёт жмурится от криков, так бьющих по чувствительным ушам. — Мне плевать. Меня никто и ничто не колышет. Так, по-твоему? Я не видела всех этих лиц, не видела, что все хотят спастись? Все эти поиски Изумрудов по всему свету — и теперь ты утверждаешь, что мне всё равно! Что я не вижу дальше своего носа! И мне параллельно, что Омегу просто разворотили у нас же на глазах, что самые сильные из нас бессильны, и хорошо, если тот же Шедоу не валяется сейчас где-нибудь при смерти, потому что без этой несчастной энергии Хаоса он долго не протянет! Я прекрасно понимаю, как плохо сейчас всё и у всех! И поверь, не так мне думалось умирать! А ты ещё держишь меня за эксцентричную, безразличную ко всем эгоистку! Крылья угрожающе расправляются за спиной летучей мыши, по мере того как она наступает. Теперь она складывает их, разворачивается и отходит в сторону, где приникает к стеклу лбом. Стена не даёт желанной прохлады. Руж до боли сжимает пальцы. Вроде бы хочется расплакаться, но то ли гордость, то ли ярость, то ли общее смятение не дают этого сделать. Одна или две горячие капли всё же проделывают свой путь по её щекам, но она молча пропускает их, не потрудившись стереть с лица, чтобы не выдать себя. — Извини. По сравнению с пульсом в висках и только умолкшими криками звучит непривычно глухо. Руж не отвечает какое-то время. Всё-таки проведя перчаткой по щеке, поворачивается лицом к компаньону, глядя при этом в сторону. — С другой стороны... — размышляет она вслух. — Даже если бы мы выбрались... Не поздно ли что-то исправлять? В бирюзовых глазах отразилось полярное сияние. Она взглядывает на Наклза, но он этого не видит: стоит в мрачной, тяжёлой задумчивости, и по непонятной причине это вызывает у неё странное умиление. По-детски серьёзное и такое доброе сердце. Жаль, что характер совершенно невыносимый. Хотя они друг друга стоят. — Со стороны будто взрыв. Взрыв энергии, — замечает Наклз, и это дарит ему ощущение дикой жути. — Вспыхнул и погас. Будет ли там, на земле, кто-то беспокоиться о них? Верит ли кто-то так же ясно, что всё кончено? На его острове ждать и беспокоиться некому. Его остров — летучий корабль, севший на мель, оплот древней цивилизации, судьбоносных решений и роковых ошибок великих вождей, убежище усопших предков, поле боя, рай на земле, покинутые руины — его Дом. Упущенный, полный теперь только чао и мирных животных — наверняка до смерти перепуганных, ищущих его, единственного, кто мог бы защитить их. Если бы он успел, если бы только мог... Всё можно было бы вернуть, обратить вспять, выстроить заново! И не было бы этого отравленного разноцветного воздуха, не было бы разверзшихся небес, неслышных человеческих воплей, отчаяния неунывающих! Не будет величайшего греха на его душе, за совершение которого он готов убить сам себя, на месте же! — Довольно малодушия! Последнее бесчестие — так легко сдаться смерти! Не дождётесь!!! Крик почти оглушает шпионку. Гордый хранитель намерен подороже продать свою жизнь. Она улавливает рядом с ним что-то странно знакомое... Не показалось ли? Будто что-то вдруг начинает настойчиво пробиваться...