Абсолютная высота

Энджелина

Я никогда не являлась ярым фанатом сказок про судьбу и предназначение, а была убеждена, что «свое» нужно искать и, если потребуется, добиваться самому, а не ждать благодати свыше. Еще сильнее меня в этом убедил переезд из Нью-Йорка: когда ты чего-то захотела и сделала это, перешагнув через все «но» и «против». Жизнь порой показывала себя не с лучшей стороны, но по крайней мере я научилась переносить это без ощутимых потерь. Но теория о собственной самодостаточности перестала работать в тот день, когда я встретила его. Только сейчас, спустя столько времени, я могу посмотреть на всю ситуацию со стороны. Слишком много неслучайных случайностей для такой истории. Раз за разом отматывая в своей голове события до того рокового вечера, я прихожу к выводу, что эта та самая «судьба». И она не спрашивает, хотим ли мы её принять, а преподносит себя как данность со всем плохим и хорошим, что было или еще будет. И мне страшно противостоять этому, кажется, что сил все равно не хватит. Отдаться её воле еще страшнее. Я слишком долго отрицала всякую зависимость от других людей, что теперь, осознав, как ошибалась, наяву вижу падение выстроенных карточных домиков. Связавшая нас нить прочнее стали. И кажется, что появилась она гораздо раньше, чем мы узнали о существовании друг друга. Живя в огромном мегаполисе, можно сотню раз оказываться рядом, но так и не заметить, не остановиться, даже не заговорить. Но еще ничтожнее вероятность, когда вас разбрасывает не просто по разным городам, но по разным частям света. И настает тот день, тот час, и та минута, когда два пути сходятся в один. Хочется спросить: а что, если? Если бы был жив папа, и я никогда бы не решилась уехать из родного дома, и за эти несколько лет устроила бы в Нью-Йорке такую жизнь, о которой мечтала. И возможно даже таскаясь по бесконечным светским приемам вместе с семьей давно бы встретила того «единственного», с кем захотела разделить последующие годы. И все было бы так просто. А что мешало ему найти себе будущую жену из высшего общества раньше? И не приезжать в тот день в ресторан, и не подходить к нашему столику. И не сниться мне потом по ночам… А что, если?.. С тревогой думаю я, понимая, что отчаянно не хочу этого «если». Его нет и не будет. Я не могу и не хочу отпускать то, что было между нами. Мы не герои из сказки с хэппи эндом, реальная жизнь куда прозаичнее, и это наталкивает на другую мысль: может наша история закончится именно так? Мы вновь разойдемся, сохранив в памяти лишь воспоминания о том, что такое хорошо и каким оно бывает? Я искала повод злиться на Стэна только чтобы прикрыть собственный страх потерять его. И теперь это ясно как божий день. Пережить это, зная, что он оступился первым, гораздо легче, чем просто принять факт, что нам не хватило сил сохранить «нас». А когда повод появился, причем настолько веский, что хватит на несколько лет тихой ненависти вперед, я оказалась не готова добровольно сдаться. Две чаши весов: стать по-настоящему счастливой или же быть жестоко обманутой. Во второе я категорически отказываюсь верить. В его глазах, словах, действиях, пускай иногда и слишком резких, сокрыто противоположное. Там чувства, сродни моим, которые мы оба нашли в себе по этой трижды проклятой счастливой случайности. Безрассудно и глупо со стороны. Пускай. Мы уже попали в сложное хитросплетение судеб, и путь назад лишь один, бесповоротный — полное разрушение. Я смутно помню тот момент, когда проваливаюсь в сон, но пробуждение происходит так же внезапно. В глаза бьет яркий свет из высоких окон без занавесок. Солнце на закате окрашивает спальню в пламенно-золотые цвета, отбрасывая на стены и пол причудливые тени. Осмотревшись, с удивлением отмечаю, что теперь я по самые плечи укутана в одеяло, в отличие от Себастьяна, который лежит рядом полностью обнаженный и уложив голову мне на живот. По его размеренному дыханию я могу предположить, что наш разговор на повышенных тонах вымотал не только меня одну. Поддавшись порыву любопытства, касаюсь витиеватых узоров на его руке. Татуировка выглядит иначе, чем я запомнила её полтора года назад, когда мы встретились в бассейне. Рисунок стал больше, и теперь не просто доставал до плеча, а тянулся за спину, к лопаткам. На первый взгляд, в чернильных образах нет никакой конкретики, но только присмотревшись, я замечаю хитрую геометрическую композицию. Но, как бы то ни было, забитая чернилами кожа служит прекрасным дополнением к великолепно-натренированному телу. Крепкие мышцы и оливковый оттенок атласной кожи в совокупности делают Стэна потенциальной моделью для любого модного журнала. Вдоволь насмотревшись на живой пример воплощения красоты тел греческих богов, переключаю внимание на умиротворенное лицо мужчины и мягко касаюсь коротко выстриженного виска. Себастьян забавно морщит нос от неожиданных ощущений и перехватывает мою ладонь. — Ты не спишь, — констатирую я, и мужчина довольно усмехается, по-прежнему не открывая глаз. — Почему? — Потому что, — с детской непосредственностью отвечает мне Стэн и начинает тереться щекой об одеяло как домашний заласканный кот. Мне всё еще сложно поверить, что он может быть таким. Но еще больше хочется думать, что такой он столько со мной. Пока я отгоняю от себя опровергающие доводы, отвернувшись к окну, Себастьян с задумчивым видом осторожно расправляет редкие складки на одеяле, проводя по ним длинными пальцами. Затем он приподнимается на согнутых локтях и наши лица оказываются на одном уровне. — Ты меня с ума сводишь, — то ли он шутит, а то ли говорит на полном серьезе. — Такая податливая, громкая, страстная девочка. Моя, — его пальцы едва касаются моих губ, в то время как одним своим взглядом Стэн снова отправляет нас к отправной точке этой встречи. Как заворожённая я молча впитываю каждое его слово, концентрируя внимание на чуть шершавых подушечках пальцев, очерчивающих линию скул и подбородка. — Я готов продать душу кому угодно, чтобы снова и снова смотреть как умопомрачительно ты кончаешь. С одним условием — только со мной, — продолжает рассуждать он будничным тоном, я же заливаюсь краской до кончиков ушей, что не ускользает от внимания мужчины, — брось, Лина, сейчас уже поздно стесняться. Я понимаю это, но легче не становится. Особенно под этим пристальным, пробирающимся в самые потаенные закоулки души, взором. — К твоей манере общения сложно привыкнуть, — отвечаю я. Себастьян довольно улыбается, приподнявшись чуть выше, но не переставая вырисовывать невидимые узоры на шее и ключицах. — Я тебя не тороплю, — снисходительно кивает он, — нам хотя бы одну жизнь вместе провести, и станет чуточку полегче. — Одну? — Хотя бы, — повторяет мужчина и наконец целует. Многострадальные бабочки в животе выписывают очередное акробатическое сальто. Обняв его за шею, притягиваю еще ближе к себе, и Стэн удовлетворенно ухмыляется сквозь поцелуй, углубляя его. Какое-то время мы проводим вот так, изучая каждый миллиметр губ друг друга и беспорядочно касаясь руками там, где только возможно. Меня даже перестает смущать его нагота, хотя желания последовать столь смелому примеру не возникает. Но когда ванильная дымка начинает постепенно рассеиваться, я нерешительно отстраняюсь под вопросительный взгляд льдисто-серых глаз. На языке вертится вопрос, задав который, я окончательно разрушу наше призрачное, но прекрасное «сейчас». — Где ты был эти два дня после того, как мы вернулись из Денали? — сердце делает один резкий удар по ребрам, отдаваясь глухой болью. Но мне необходимо это знать. — Дома, — мужчина беспечно пожимает плечами, но черты его лица заостряются, принимая немного закрытый, сосредоточенный вид. — Тогда задам другой вопрос, — я стараюсь сохранять бодрость духа, несмотря на то, с каким трудом мне дается каждое слово, — с кем? Себастьян не спускает с меня сосредоточенного прищура, я с уверенностью могу сказать, что мой неожиданный допрос его злит, но волевым усилием Стэн все еще сдерживает эмоции. Сейчас он может убить меня без суда и следствия всего одной фразой. Сложно определиться, что будет тяжелее принять: горькую правду или сладкую ложь. Я не хочу, чтобы он врал мне, и готова в обмен предложить свою безусловную искренность. Но если истина окажется именно такой, какой я себе её представляю, то это прикончит меня еще быстрее. Замкнутый круг, а в голове ворох неутешительных мыслей, сводящихся к одному знаменателю: «ты попала». Я точно знаю, что не смогу делить его ни с одной другой женщиной, знать, что он касается её так же, смотрит на нее, как смотрел на меня пару минут назад, что целует… Но будут ли мои чувства значить для него хоть что-то? Такие мужчины, как он, не гонятся за верностью до гробовой доски. Их интересует здесь и сейчас, а преданность меркнет на фоне той роскоши и возможностей, которые они имеют. — Я провел с тобой в одной постели всего пару часов и уже нарвался на сцену ревности? — беззаботный голос Стэна возвращает меня в реальность. — Ты находишь это забавным? — Я был дома один, Лина. Совсем один. И никого не трахал, если ты об этом, потому что с той блядской ночи в палатке я не могу ни о ком другом кроме тебя думать. Впрочем, началось это куда раньше. Такой ответ тебя устраивает? Я нервно закусываю щеку изнутри, глядя ему в глаза, но не вижу там ни намека на ложь. Или мне хочется, чтобы так было? — А раньше? — А раньше ты кинула меня, сбежав в свою Андорру, забыла? Снова его обвинительный тон, словно тогда мы дали друг другу клятвы быть вместе до самой старости. — И поэтому ты решил по-быстрому жениться. Мужчина делает глубокий вдох, от чего грудная клетка угрожающе расширяется. Смерив меня очередным своим фирменным взглядом, от которого хочется с головой спрятаться под одеялом, Себастьян пытается подобрать нужные слова. Наверное, очередной ссоры в данный момент хотелось бы избежать нам обоим, каким бы пылким и страстным ни было примирение после. — Лина, — предостерегающе начинает он, — забудь. Я прошу тебя. Просто позволь тому, что случилось между нами, продлиться как можно дольше. Я слышу в его голосе легкий надрыв, несмотря на внешнюю непроницаемость и твердость. Это почти просьба, на которую я пока не могу ответить согласием. — Прости, — дотронувшись до его ладони, крепко сжимаю её, пытаясь хотя бы своим действием передать то, что возможно не способна выразить словами. Я готова понять и принять его любым. Это так, сейчас уже не остается сомнений. Вот только жить в слепом неведении — невыносимо. — Но как можно о таком забыть? Если я чего-то не понимаю, то объясни мне! Я на роль любовницы под номером «два» не подписывалась. — Поменьше драмы, малышка, ты никогда не была номером два, — успокаивает меня Стэн, но разговор все-таки сворачивает в другое русло, — всё это начал я, и вина лежит на мне. А значит и разгребать тоже буду я, — он делает ударение на последнем слове и отводит глаза в сторону. Я начинаю ощущать, как в легких заканчивается кислород. Тишина давит, пугает меня до жути. Это сравнимо с высотным траверсом в горах. Ты рвешься все выше и выше, бесстрашно движешься вперед, стремясь преодолеть расстояние как можно быстрее. От вершины к вершине, по тропам, на которые не ступала нога туристов. Траверс по заснеженному склону — само по себе крайне небезопасное занятие, но бывает так, что он неизбежен, и ваш путь лежит только по такому маршруту. Сход лавины чувствуется за несколько мгновений до того, как над головой начнут проноситься кубометры снега. И каждый шаг сопровождается мыслью об этом, каждый метр, час за часом, ты ждешь, ждешь, что может случиться ужасное. — Мне не нравится, когда ты так говоришь. — В груди зарождается странное, но стремительно растущее чувство, от которого затылок покрывается инеем. Словно между строк скрыто гораздо больше, чем хочет или может сказать мне Себастьян. Это предчувствие, звоночек, на который если не обратить внимание сразу, то будет слишком поздно. Стэн тяжело вздыхает и садится на кровати, прислонившись спиной к обитому мягким материалом подголовнику. — Иди сюда, — говорит он, протягивая раскрытую ладонь, едва коснувшись которой, я оказываюсь сидящей верхом на нем. Проклятым первобытным инстинктам глубоко плевать, насколько важные вещи мы сейчас обсуждаем, потому что низ живота мучительно тянет от прикосновения к выдающихся размеров мужскому достоинству. — Ты должна запомнить одну вещь, — от его покровительственного тона спокойнее мне не становится. Сейчас это уже не действует, как раньше, потому что я боюсь не самого Стэна, а потерять его. Но Себастьян, игнорируя тревогу в моих глазах, продолжает, — я никогда не ухожу от ответственности, какой бы большой она ни была. И я не знаю, что ждет нас завтра или через месяц, но уверен в одном, что сделаю все, чтобы наша с тобой история не стала просто одной из тысяч печальных драм. Верь мне, Лина, что бы не случилось. Чувствую, как к горлу подкатывает ком. — Господи, Стэн, — шепчу я севшим от напряжения голосом и беру в ладони его лицо, — что ты натворил? Его губ касается печальная полуулыбка. Мужчина прикрывает глаза и, чуть повернув голову, целует мою ладонь. — Я не хочу так, Себастьян. — А по-другому пока не получается, малышка, прости. Если бы я только знал раньше, что не смогу провести ни дня, чтобы не иметь возможности видеть тебя, касаться тебя, слышать твой голос. Я бы не дал тебе улететь тогда. Обдумывая его слова, меня вдруг посещает мысль, что неосознанно я всегда хотела, чтобы кому-то было не все равно, где я или куда направляюсь. Чтобы это были не просто дежурные вопросы или пустые, монотонные уговоры. Чтобы сказали твердое и бескомпромиссное «нет», против которого невозможно пойти. Чтобы хотели удержать рядом настолько же сильно, насколько я всегда стремилась бежать. Я понимаю это слишком поздно, прекратив бессмысленную войну с собственной натурой. Кто-то мечтает о тихой гавани, в которой можно оставить навсегда свою лодку, а мне досталась штормовая бухта, с взрывным характером и невыносимо прекрасными глазами. И от него теперь зависит, насколько сильным будет этот шторм, в которой нам, возможно, суждено бесследно пропасть. — Расскажи мне, в чем дело, — я не спрашиваю, но и на требование это мало похоже. Увы, я не обладаю талантом Стэна к принудительному убеждению кого-угодно выдавать любую информацию. — Не могу. Приходит моя очередь грустно усмехаться. — Что? — Только начала радоваться тому, какой ты сейчас искренний. Но это не будет длиться вечно. И очень скоро я увижу чрезмерно серьезного и дофига пафосного Себастьяна Стэна. — А разве он тебе не нравится? Несколько секунд молча смотрю в его глаза, пытаясь разобраться с собственными противоречивыми чувствами. Ощущение приближающейся опасности притупляется, потому что в этот самым момент нам ничего не угрожает, а думать о далеком «завтра» совсем не хочется. — Нравится, — говорю я, нетерпеливо прижимаясь к его губам. Горячие мужские ладони с нажимом скользят вверх по талии и останавливаются на груди. Твердость его намерений теперь красноречиво упирается между моих бедер. Меня начинает охватывать безумное желание снова почувствовать его в себе, стать одним целым. До дрожи в коленях, зашкаливающего пульса и темных пятен перед глазами. — И всё-таки, Себ, мы не можем сделать вид, что ничего не происходит. Это неправильно… — поток своих мыслей я контролирую с трудом. Наружу все еще прорываются остатки рациональности, но очень быстро она скрывается под обвалом дикого возбуждения, словно предыдущие пара часов были стерты под ноль. — Оставь это мне, просто не думай, — снова повторяет как мантру Стэн, медленно двигая бедрами и заполняя все мои мысли исключительно собой. — Я не могу… — Лина, не всегда в жизни все получается так, как мы хотим, — он поочередно обводит языком ключицы и ложбинку между грудями. — Помнится мне, что ты утверждал обратное, — мое терпение, как и его, находится на очень тонкой грани. Тянусь к его губам в удушающем порыве нежности и, замерев в паре миллиметров, произношу, — что все будет именно так, как ты хочешь. Боже, как мне сейчас нужны эти слова. Его уверенный тон и абсолютная непоколебимость. Чтобы как за каменной стеной, чтобы сказал и сделал, не спрашивая согласия. Хочу доверить всю себя, идти, куда скажет, быть рядом, что бы ни случилось. Чтобы защищал и оберегал, и любил… Последнее слишком глубоко застревает в и без того разрывающемся от чувств сердце. Попадает, как осколок от гранаты, заставив зажмуриться от почти реальной боли. — Всё так, — кивает Себастьян, — но у любого желания есть своя цена. — И какова цена этого? — Самая высокая. — Ты заставляешь меня поверить в что-то, что потом я не смогу отпустить, — со всхлипом произношу я, но дело уже не в подступающих к глазам слезах, а в умелых манипуляциях длинных пальцев, беспрепятственно скользнувших во влажное лоно. — Просто верь мне и всё. Хорошо? — спрашивает он, ускоряясь и чуть сильнее надавливая на пульсирующую точку, — этот день только наш, и следующий, сколько угодно, если ты захочешь. — Я хочу, Себ, — со стоном выдыхаю я, прижимаясь лбом к его плечу. — Значит так и будет.