На полях не растут васильки

Утреннее солнце разбудило Г.И. Он раскрыл свои васильковые глаза и осмотрел спальню. Комната, что вчерашним вечером пугала необъятностью и пустотой, в чистых лучах солнца как-то необъяснимо скомкалась. Теперь немцу удалось отчетливо разглядеть громадные шкафы шоколадного цвета, тяжеленный (наверное) дубовый стол напротив квадратного окна и крохотную антресоль над дверьми. Повсюду пахло деревом. Этот запах доходил до лица Г.И. и окутывал его, и в голове немца, укутовшегося в пуховое одеяло, впервые промелькнула мысль, что вставать с постели ему абсолютно не хочется. Так было хорошо, и эта мягкая перина, и аромат дерева, АВ действительно постарался угодить Германской Империи. Такое своеобразное уважение, а вероятно и капелька заботы Австро-Венгрии чрезвычайно польстили Германии. Но это была лишь мимолетная мысль. Сегодня за завтраком наверняка придется утопать в любезностях дабы заполучить союз австрийца. Через четверть часа Германию пригласили на завтрак, он спустился, и ко всему удивлению попал не в пышный зал, а в обычную домашнюю гостиную. Светлая зала была наполнена солнечными лучами, в полосках которых золотилась подвисшая пыль. Легкие занавески с парящим тюлем, тонкая люстра, белые стены и рамы отражали эту пыль и придавали комнате еще больше наполненности светом и эстетикой. За столом сидел Австро-Венгрия и дул на блюдце с горячим чаем. Увидев Г.И. он тут же вскочил с места, так что чай пролился на скатерть, образуя некрасивую лужу, и австриец еще больше засуетился. Это рассмешило немца, хотя в душе он совершенно не верил и не понимал, как такой неуверенный и скромный Австро-Венгрия управляет целым государством. - Как Вам спалось? – после махинаций с чаем и блюдечком спросил АВ. -Мне спалось отлично, - еще не отходя от внутреннего смеха произнес немец. Он уловил настроенность Австро-Венгрии на непринужденность и спросил: - А тебе? Это небольшое изменение в обращении ошарашило АВ, но вида он не подал. - Т-тоже. Стоит отметить, что АВ со смерти своих родителей (а случилось это в раннем его детстве) был одиноким. Он не знал, что такое дружба и что такое любовь, но засыпал мечтая именно об этом. Он не имел близкого человека, которому был бы готов открыться, но в своем альбоме рисовал именно его. Он чувствовал, что как монарху ему не подобает влезать в подобные мысли, но они с каждым годом одиночества все больше и больше порабощали сознание юноши. Приезд Германской Империи осчастливил АВ, пусть даже он не помнил брата, и даже боялся его холодного взгляда, но ему казалось, что за этим взглядом прячется настоящий, неподдельный Г.И. АВ помнил его смех в детстве, и этот смех не был холодным, он был искренним. Поэтому такое теплое и простое «ты» буквально заставило австрийца взлететь на крыльях. Завтрак был дан первоклассный, даже несмотря на то, что «обслуживала» императоров всего одна служанка. Она принесла свежую шарлотку, тонконарезанный итальянский пармезан и фарфоровый китайский заварник с чаем. Пока Г.И. спокойно лакомился выпечкой, А.В. ерзал на стуле, готовясь что-то сказать. И да, через некоторое время у него получилось это сделать: - Германская Империя, Вы…ты ведь ни разу не бывали в Вене. Не хотите….не хочешь погулять сегодня? Если ты не занят, конечно! - Я не занят и с радостью пойду с тобой. – бросил Г.И. «Отлично», - думал немец, - «это будет самый подходящий момент навести его на мысль о союзе». Он поправил свой махровый флатшрок, поблагодарил за чудесный завтрак и встал из-за стола. И вскоре по улице Вены шли двое превосходно одетых молодых человека. На Ггермании была щелковая рубашка, с изящными пугавицами, его спутник тоже был в рубашке, но льняной, и почти полностью закрытой (лишь верхний вырез с завязками оголял шею австрийца). Они медленно шли, беседуя то о погоде, то об искусстве, пока Австро-Венгрия не решил сменить тему. - Германия, - тихо произнес он и прыгнул на перила кованного забора, возле которого они шли, - помнишь, тогда, в детстве, ты подарил мне солдата на коне? - Это был офицер, - недовольно поправил брата немец и облокотился на забор. - Да, да, офицер, я его все еще храню. Правда у него отвалилась шпага, но в целом он в хорошем состоянии. - В тот день ты был чем-то расстроен, и…я хотел тебя порадовать. - Порадовать? А зачем тогда рассказывал страшные истории, когда мы лежали в кровати? Г.И. намеревался сказать, что такого он не помнит, но его язык не повернулся, ведь все это действительно происходило с ними двоими. - Ты был смешной в детстве, мне была интересна твоя реакция. Австриец рассмеялся: - Ах вот оно что! Ха-ха. Да, я помню ты лежал возле стенки, а я с краю, и ты говорил, что меня укусит какое-то чудовище, потому что я лежу на краю. Как бы Германская империя ни пытался не вспоминать этого, воспоминания все накрывали его. Он помнил все до мельчайших подробностей: и детский смех АВи, и его скромность и пугливость (как девчонка, ей-богу). И сейчас, по большому счету, мало что изменилось. Немец засмеялся. Ему нужно было сохранить хорошие отношения с братом. - Да, было такое. Ты всю ночь трясся от страха, как заяц. А на утро побежал к моей матери жаловаться. - Мне было девять лет! И вообще. Как это было жестоко с твоей стороны! – наигранно вскрикнул АВи. - Ха-ха. Надеюсь сейчас у тебя в империи нет никаких чудовищ, которые могут укусить твое правление. В Боснии и Герцеговине, например? А.В. перестал смеяться и нахмурился. Видимо, разговор о политике ему не нравился. - С этим все было и будет в порядке. Смены курса политики я не предполагаю. - Все так же будешь морить чехов немецким языком? – усмехнулся Г.И. – Слышал поговорку: «Хочешь развести войну с народом, запрети ему говорить на своем языке»? - Эта единственно правильная политика. И менять я ее не намерен, -австриец спрыгнул с забора, и посмотрел в горящие глаза Г.И. – пойдем домой, выпьем кофе? И они направились обратно. Г.И. в душе улыбался. Его брату разговор был не по душе, а это значит, что внутри империи не все в порядке. Австриец, конечно, не был готов поведать о всех своих проблемах в стране, но ничто не делается за один раз, и в будущем он обязательно должен рассказать это немцу.