Удача узбада

На следующий день мальчик исчез. То есть за завтраком он сидел за столом и с аппетитом уписывал кашу, но когда пару часов спустя Торин зашел к себе, чтобы отвести его к портному за нормальной гномьей одеждой, то найти не смог. Торин даже на всякий случай заглянул под кровать и в лари, но мальчишки нигде не было. Фили и Кили играли в своей комнате и сказали, что видели как «этот мохноногий» вышел, но где он — они не знают «вот те Махалов венец!». Пожалуй, Торину следовало сразу заподозрить непривычно тихих племянников. Хоббит нашелся перед самым обедом: его, хмурого и перемазанного, привел незнакомый Торину шахтер. На расспросы Торина Бильбо, глядя в сторону блестящими от слез глазами, рассказал, что кузены завели его глубоко в шахты и оставили, а сам он выбраться не мог. Торин прикрикнул на племянников, потом, расхаживая по горнице, постарался внушить им, что надо беречь и уважать свою кровь. Он очень надеялся, что ему удалось быть достаточно убедительным, и подобное в дальнейшем не повторится. Но внушение не помогло, и, как показало то самое дальнейшее, все это не только повторялось, но еще и разрасталось, как катящаяся с вершины горы груда мелких камешков, утягивающая за собой огромные валуны. Неудивительно, что все замечания дяди племянники дружно пропускали мимо ушей, чувствуя негласную поддержку матери. Не то, чтобы сестра напрямую науськивала сыновей — это было бы уже слишком, да и в воспитании таких шалопаев только дай слабину, потом до конца жизни жалеть будешь. Но она словно бы просто не замечала происходящего. Не замечала, что новообретенный племянник не появился к завтраку — и не мог появиться, потому что дверь заперли снаружи, да еще и подперли колодой. С замком сын Торина справился (еще бы!), но вот отодвинуть колоду силенок не хватило. Спас проходивший мимо Балин, освободивший невольного пленника и наградивший братцев парой изрядных оплеух. Что исчезла любимая кружка Бильбо, которую тот привез с собой из далекого Хоббитона среди немногих прочих вещей. Торин был почти уверен, что черепки этой изящной вещицы валяются где-нибудь на дне самой глубокой шахты. Кружка была материна, и полугном проплакал весь вечер в своей комнате. Торин не стал утешать его. Во-первых, не умел. Во-вторых, пусть приучается не убиваться из-за ерунды. Или, если уж никак не получается удержать слезы, пусть учится делать это так, чтобы никто не видел и не догадывался. Дис даже умудрилась прикинуться глухой, когда во время вечерней трапезы Бильбо сел на неизвестно как появившийся в лавке гвоздь. Торин уже решил, что надо вмешаться всерьез. Шутки-шутками, но надежда на то, что все как-нибудь образуется само, если не заострять на этом внимание, таяла с каждым днем. Придется-таки наказать мальчишек по всей строгости, пока они совсем не распоясались, а Бильбо не замкнулся в себе окончательно. Торин положил себе поговорить наутро с Балином. Во всяком случае, тот всегда был на его стороне и когда-то сам был отцом, а значит, наверняка знает, как именно и кого лучше воспитывать, и что вообще с ними всеми делать. Все-таки кружка и запертая дверь — ерунда, а вот гвоздь был здоровенный, мальчишка мог покалечиться или повредить что-нибудь важное для мужчины. Впрочем, Бильбо усердно делал вид, что ему практически не больно, так что хотелось бы верить, что рана действительно была не слишком глубокой. Однако с Балином говорить не пришлось. Оказалось, что на гвозде чаша терпения сына тоже переполнилась. По правде, у самого Торина на его месте бы она переполнилась куда раньше, но Бильбо-то не мог разобраться с кузенами с помощью хорошей драки. Пара потасовок в самом начале его жизни в Эред Луин уверили его в совершенном собственном неумении и отменном мастерстве Фили и Кили во всем, что касается потасовок. Очевидно, Бильбо хорошо поразмыслил над этим. И Торин впервые ощутил странное, ни на что не похожее чувство, которое впоследствии он с изумлением опознал как гордость за сына. Вот тогда оказалось легко поверить, что Бильбо ему в самом деле сын, а не навязанный волшебником по неизвестным никому причинам хоббитский выкормыш. На следующее утро Фили не появился к завтраку. Дис послала за ним брата, словно бы здоровенный парень мог заблудиться по дороге. Все-таки слишком она над своими сыновьями кудахчет, прав Балин. Не будет добра. Кили отправился за братом и тоже пропал. Мать уже совсем было собралась самолично идти за отпрысками, а то не ровен час умрут с голоду в родных-то стенах, но шалопаи явились. Впереди шел Кили с каким-то странным выражением лица, словно очень хотел засмеяться, но не мог. Следом за ним появился и Фили, изо всех сил старающийся не привлекать к себе ничьего внимания. Что оказалось совсем не просто, если учесть, как мальчишка выглядел. — Сынок, что это на тебе намотано? — удивилась сестра. — Ты выглядишь... Тут Дис умолкла, но ее фразу закончил Двалин. -... как харадский кочевник. Действительно, голову племянника украшало нечто вроде тюрбана, которым пользовались харадские погонщики и купцы, чтобы пустынное солнце не напекало затылок. На тюрбан, очевидно, пошла какая-то занавесь, ибо ткань еще и была расшита бахромой, что окончательно сделало Фили похожим на южанина. Тут Фили все-таки поднял склоненную голову, и все, сидящие за длинным столом в трапезной, захохотали как ненормальные. По лицу Фили можно было изучать все оттенки благородного шпинеля — от рубинового до багрового. Понимая, что терять уже нечего, племянник стащил с головы тюрбан, и своды трапезной вторично едва не рухнули от хохота. Золотистые волосы Фили радовали глаз веселым лиловым цветом, что в сочетании с багровым лицом смотрелось неописуемо. Дис потеряла дар речи, и обалдуй понял, что надо срочно успокоить мать, пока та не начала паниковать. — Это свекла, — пробасил он. У Фили как раз начал ломаться голос, и он ужасно этого стеснялся. За столом захохотали третий раз, и Кили поспешил на выручку брату. — Мам, он проснулся весь в свекле, и я... мы... то есть мы не смогли ее отмыть! Дис величаво выплыла из-за стола и легонько шлепнула обоих. — Шуточки ваши меня в могилу сведут. Ешьте давайте. Торину показалось, что на этот раз в привычном «мам, за что, я не виноват!!!» проскользнули нотки самого праведного негодования. Он покосился на сидевшего рядом сына, но лицо Бильбо не выражало ничего. И Торин совершенно уверился, что на сей раз Кили действительно не виноват. Да, по правде говоря, Кили никогда особо не интересовался кухней и вряд ли мог знать о красящих свойствах свеклы. На следующий день Кили вышел к завтраку со здоровенной шишкой на лбу и разбитым носом. Племянник имел обыкновение одеваться на ходу и обуваться, уже выпрыгивая из комнаты. Потому, когда голенища сапог оказались сшиты между собой, неудивительно, что тот пропахал лицом и порог, и каменный пол коридора за ним. Естественно, Дис решила, что это Фили мстит брату за вчерашнее. Через несколько дней у Фили пропал меч. Его первый взрослый меч, которым он очень гордился и клал под подушку, словно опытный боец в походе. Фили клялся и божился, что потерять или забыть его он не мог, а в комнату к нему никто не входил. Свекла к тому моменту с него почти сошла, только волосы все никак не могли обрести свой природный цвет. Однако Кили, утешая брата, едва смог удержаться от смеха. Потом вновь досталось Кили — у него лопнула тетива на луке, в результате чего изрядной силы удар вновь пришелся по многострадальному носу, да еще и ухо пострадало. После этого братья перестали разговаривать друг с другом. Бильбо так же старательно запирался на ночь, и Торину пришлось постучать. Как он ни старался, так и не сумел услышать, чтобы кто-то подходил к двери, словно в комнате никого не было. — Бильбо, открой. Это я. Дверь распахнулась тут же, будто полугном стоял за ней и прислушивался. Впрочем, так оно, наверное, и было. Торин прикрыл дверь за собой и бросил взгляд на сына. Бильбо смотрел на него с вежливым интересом постороннего, к которому в покои пожаловал местный правитель. Не пустить нельзя, не выслушать невежливо, но хочется, чтобы тот поскорее ушел, и можно было лечь спать. Нехорошо. Торин присел, чтобы их глаза были на одном уровне. Подумал, осторожно сжал тонкие косточки плеча сына, чуть пригнув его к себе. — Бильбо. Я все знаю. Хватит. Пора учиться драться в открытом бою. Нагнулся и едва ощутимо, в осьмушку силы стукнулся лбом о лоб. Выпрямился и быстро вышел. Не потому, что так уж спешил. А потому, что совершенно не знал, что ответить, если Бильбо вдруг спросит, почему же Торин не вмешался и не наказал его. Или племянников. Торин и самому себе не мог ответить на этот вопрос. Твердо порешив, что прямо с завтрашнего утра вплотную займется воспитанием сына, Торин начал с самого простого и понятного — обещанного обучения бою. Бильбо смотрелся в тренировочной неуместно и — по правде говоря — довольно жалко. Не было в нем ни быстрой веселой ловкости молодых гномов, которая иногда помогает одержать верх над мастерством. Не было и радостной уверенности — мальчишка постоянно оглядывался по сторонам и даже наверх косился, словно бы боялся задеть потолок деревянным мечом. Потолки здесь были высокие, так что это и Торину бы не удалось, не то что низкорослому хоббиту, но заострять на этом внимание Торин не стал. Осторожность и умение увидеть все, происходящее вокруг, — хороший навык, полезный в бою. Но с обучением этому самому бою у них с Бильбо не заладилось. Сын вовремя являлся на «занятия», честно ставил носки ног как нужно, и плечи держал как положено, и даже в рукоять лёгонького деревянного меча перестал вцепляться после одного-разъединственного замечания, дескать, ежели так оружие держать, то запястье на раз выбьют, и не всякий лекарь обратно вправит. В общем, хватало и ума, и прилежания, вот только главного не было. Когда Торин брал с собой в тренировочную племянников — в редкие свободные часы, которые у него выдавались, — те от счастья едва не забывали как их зовут. Торин по праву слыл хорошим бойцом — управлялся и с мечом, и с секирой, и даже с луком, да и обычной палкой мог натворить немало дел. Может быть, не хватало ему Двалинового отстраненного спокойствия в бою — загорался узбад, всю душу в оружие вкладывал, словно песню пел. И племянники оба словно бы ту песню подхватывали — не жалея себя, бросали на тренировочные палки гибкие молодые тела, с великим усердием валились на каменный пол, учась уходить от рубящих ударов, легко перепрыгивали метящие по ногам лезвия, ходили пегие от синяков, но впитывали, впитывали знания, как пересохшая степь воду. Тем обиднее было видеть, что Бильбо эти уроки никакой радости не приносят. Не приплясывал он от восторга при виде боевых секир, славных мечей. Не выведывал поддавки — как броситься под меч, чтобы достать до горла, как принять и отбросить ладонью чужое лезвие, куда метить, если сражаешься с орком, а куда, если с гоблином. И показать не просил ничего, и за старшими бойцами не подсматривал, когда те сходились поразмяться. Никакой души сын в эти уроки не вкладывал, и оттого чем дальше, тем чаще Торин начинал думать, что может быть, сестра и права. Может, исконным женским своим чутьем ощущает, что Бильбо им никакая не родня. Подшутил над ним Таркун, вокруг пальца обвел, а ради чего — неведомо. В тот день в Яшмовом зале, прозванном так исключительно в память об одном из Эреборских залов, поскольку в здешних грубо рубленых стенах ни одного яшмового среза не было, проставлялась гильдия забойщиков. Открытие новой, четвертой по счету шахты было событие радостным и долгожданным, так что мастера на праздник не поскупились. Стряпухи с утра сбились с ног, пиво лилось рекой, гномы дружно стучали кружками и орали застольные песни. Сначала ладно да гулко, а потом вразнобой, как перекликающиеся вороны. Торин от других не отставал, знай подливал себе в кружку из бочонка да отбивался от не слишком-то тонких намеков старейшины гильдии. Мол, расходов-то сколько было, так может пока долю-то, которую гильдия в общий котел вносит — подурезать слегка? Потому как кто его знает, как и чего с этой новой шахтой будет, вдруг отвернется Махал, и вовсе одна пустая порода на отвал попадаться станет. Лукавил рыжий Глоин, и краснеть не думал. Проходчики как один говорили, что жилы там богатейшие. Утром, к своему вящему неудовольствию, Торин проснулся поздно. Голова гудела, словно ею об наковальню колотили вместо молота, а пятно света из узкого прорезанного под потолком оконца доползло уже едва не до середины комнаты, то есть Торин проспал и утреннюю трапезу и урок с Бильбо. Ополоснув лицо и напившись из заботливо оставленного Балином жбана с пивом, узбад решил все-таки к сыну заглянуть. Мальчишка, конечно, не дурак и понимать должен, что после вчерашнего вряд ли кто будет тренироваться, но все-таки раньше Торин никогда занятий не пропускал. Однако Бильбо в комнате не оказалось, кровать была аккуратно заправлена. Это не насторожило Торина — мало ли где тот может слоняться, наверняка бегает по переходам горы или, скорее всего, сидит с молоденьким помощником Балина, разбирает книги. Вот любовь к книгам — сразу видно — вполне передалась ему по наследству. Торин потер переносицу — голова все еще была тяжелой, есть не хотелось, и он решил, что по пути вниз как раз заскочит на кухню, где великолепный Бомбур нальет ему своего чудодейственного пойла для прочищения похмельных мозгов. Он почти дошел до лестниц, когда увидел Дис. Та несла под мышкой большой тюк какой-то материи и вид имела не слишком довольный. Ну да, все верно, женщинам после вчерашней пирушки уборки будет на седмицу-другую. — Бильбо не видела? — спросил он сестру, когда они поравнялись. Та равнодушно пожала плечами: — На завтрак не выходил. Торин не мог понять, почему на душе стало вдруг тревожно. И только дошагав до кухни и там воздав должное горячему бульону из требухи и каких-то трав, который разом вернул мыслям привычную ясность, он вспомнил, что Бильбо по доброй воле никогда не пропускал трапезу, в особенности утреннюю.