Дневник
24 июля 2021 г., 22:11
Ждать такси пришлось дольше, чем он предполагал, а кафе, точнее его подобие, что размещалось на окраине города недалеко от приюта, оказалось закрыто. Поблизости не было ни одного более или менее приличного места, так что Разумовскому пришлось прятаться от дождя под козырьком подъезда и то, это не слишком помогло, ведь все равно до такси пришлось пешком возвращаться едва ли не к детскому дому.
***
Сережа дома. Ему тепло, хорошо, он свил себе гнездо из пледа, греясь в том словно ребенок, в руках сжимая чашку с горячим черным чаем с цедрой лимона. Вот уже битый час он не мог согреться по возвращению домой. Разумовский укутывается сильнее в пушистый плед яркой леопардовый расцветки, накидывая край того даже на голову, словно капюшон. Немного по-детски, но так уютно и сразу тепло, он чувствует себя под защитой, пускай и всего лишь лоскута ткани. Чай разливается теплом по телу, обжигая гортань своей терпкостью и кислинкой, заставляя вынырнуть из некого сонного состояния. Рука тянется к блокноту, что лежал на прикроватной тумбе и ждал своего часа. Что же, когда ему его изучать, если не сейчас? Марго выключена. Олега рядом нет, точнее, того вообще нет. Мысли об Олеге отозвались болью в груди, нет, он не должен думать о том, кого нет. По спине пробегает холодок. Олега нет, но, кого он тогда видел несколько дней назад? Кто сопровождал его все эти дни? Двойник? Больное воображение? Галлюцинация? Он не мог поверить все ещё в то, что Волкова нет. Он все ещё помнил его прикосновения и объятия, слышал чуть хрипловатый смех мужчины. Это все не могло быть плодом его воображения. Разумовский делает глоток горячего чая, прикрывая на мгновение глаза. Он не будет думать об этом, даже не так, он отказывается сейчас думать. Слишком много вопросов возникло за прошедшие дни и без того, следовало разобраться со всем постепенно, а не бросаться в омут с головой. Несколько мог, подумав, мужчина все же тянется к старенькому блокноту. Сергей решает, что первым делом стоит освежить свою память, касательно детства. Конечно, вряд ли он в том юном возрасте, когда Олега ещё не было, что-то да писал, но возможно там будет информация, которая поможет ему вспомнить какие-либо детали, даже если не значительные Обложка из дерматина царапает неприятно кожу и словно разваливается, удивительно, что та вообще сохранилась, блокноту явно лет 15 если не больше, о возрасте того говорит то, что первая запись соответствует 7 годам маленького Сергея. Самая первая запись, на пожелтевших страницах, представляет собой не только слова, что звучат, то ли, как некое обещание, то ли угроза: «Сегодня Витя снова вылил за обедом мне в суп компот. Если он сделает так снова, я ему руку сломаю». Странная запись для маленького, по представлению самого Сергея, ребенка. Он перелистывает несколько страниц дальше, тщетно пытаясь разобрать расплывшиеся чернила и крайне корявый почерк. Несколько следующих страниц посвящены его мечтам, примитивные, но достаточно трогательные, жаль, что ни одна из них не воплотилась в жизнь: «Когда я вырасту, я стану скульптором, или художником. Я буду самым знаменитым!» Кричит выведенная большими буквами на всю страницу запись. «Я так хочу, чтобы мои дядя и тетя забрали меня, почему они ни разу не пришли? Может, они не знают где я?» Данные строки были пронизаны печалью и детской верой в то, что когда-нибудь его заберут, что его не бросили в этом ужасном месте. На самом деле, в свои почти 8 лет, он понимал, что никому не нужен, но иногда мечтал о том, что его заберут, полюбят. Так наивно было верить во что-то настолько нелепое. «Я хочу иметь друзей. ОН говорит, что ОН мой друг, но мне страшно и воспитатели ругаются. Когда ОН что-то делает, все говорят, что я виноват и не верят мне. Я хочу настоящего верного друга» Эта запись, заставляет Разумовского хмурить брови. О ком он писал? Возможно, у него был какой-то друг все же до Олега? Почему-то в его памяти словно зияла дыра. Он постоянно сваливал отсутствие воспоминаний о детстве на то, что там и вспомнить нечего, такое себе детство, если одним словом описать, то просто дерьмовое и все тут. Разумовский листает дальше, ища что-то интересное. Он пока не представляет даже сам, что хочет увидеть среди этих детских каракулей. Голубые глаза скользят по строкам, прыгая с одной на другую. Мужчина не знает, сколько он провел времени, вот так вот, монотонно листая страницы, погружаясь в раздумья из раза в раз, стоило ему увидеть упоминание «ОН». Этот некий «ОН» был мужчиной, и упоминался периодически, как виновник каких-либо событий. Примечательно то, что не было ни имени, ни описания. «ОН заставил меня толкнуть с лестницы Свету. Я не хотел, но она смеялась над моими рисунками, а ещё хотела, чтобы Олег дружил с ней. Я слышал, как она обзывалась. Она заслужила это» «Меня снова ругали из-за драки, сказали, что я сломал руку Вове, но это ведь не правда! Олег тоже говорит, что это был я, просто не помню из-за шока. Они не видят ЕГО, они мне не верят» «ОНИ ВСЕ ДУРАКИ. НЕ СТОЯТ НАШЕГО ВНИМАНИЯ. МЫ НЕ БУДЕМ ВСПОМИНАТЬ О НИХ» Эти строчки словно не принадлежат Сергею, если верить дате записи, десятилетнему. Она выглядит слишком странно. В голове сразу всплывают слова Татьяны Михайловны, в которые он отказывался верить. Неужели, у него был и впрямь воображаемый друг? Но тогда почему эта запись выглядит, словно ее писал кто-то другой. Жирные рваные линии, словно писали быстро и в гневе, словно в эти словах была заключена ненависть и какое-то презрение и вместе с тем, попытка успокоить. Будто бы кто-то решил подшутить и оставить комментарий к его записи в блокноте Последняя запись, где упоминался таинственный друг или скорее вредитель, если судить по тому, что вреда было больше чем пользы, датировались мартом, когда Серёже было лет 12. «ОН снова говорит мне гадости об Олеге, не хочу больше ничего слышать!» Далее шли какие-то заметки о школе, об Олеге в частности, точнее о том, что тот проводит много времени в своей секции по футболку или, что тому снова признались в любви. Любовь. Сергею никогда не везло. Он был слишком скромным и как ему казалось, мягким от чего девушки в его жизни если и были, то не надолго. Зато за Волковым всегда бегал табун девушек готовых повеситься на шею широкоплечего красавца. Что же, Разумовский их даже понимал. Если бы он был девушкой, то явно был бы влюблен в Олега, такой молодой человек не мог не восхищать. Сергей листает блокнот дальше, натыкаясь на вложенную аккуратно криво вырезанную Валентинку из обложки старой тетради. Разумовский изгибает бровь, рассматривая неровный кусок картона в своих руках, и ищет пояснение, что же это такое, в блокноте. «14-е февраля. Ненавижу этот день. Создаётся ощущение, что я какой-то урод, раз у меня нет ни девушки, ни даже Валентинки. Идиотские кусок картона. Пожаловался Олегу — тот посмеялся, заявляя, что настоящему мужчине какие-то сердечки из картона не нужны для подтверждения своей популярности. Ну да, заливает ведь. Самому десяток этих сердечек подарили. К концу дня этот дурак пришел и протянул мне ЭТО сказав, что это знак его братской любви. Боже, он такой идиот» Судя по записи, она была одной из последних и написана лет в 16, далее, по всей видимости, Сергей забросил глупую идею вести дневник, да и листы дальше были заполнены уже всякими схемами, формулами, идеями непонятными. Ничего примечательного, как думал сам Разумовский, пока на развороте не увидел рисунок: Черным карандашом был нарисован человек во всем черном, или не человек вовсе. За спиной фигуры в черном были криво нарисованы крылья. Большие, раскрытые крылья, хотя догадаться, что это именно они было сложно, поскольку линии были слишком кривые, да и фигура сверху была зачеркнута или даже перечеркнута красным карандашом. Сергей всматривается в рисунок, понимая, что это что-то ему напоминает, но вот что? Дальше он находит несколько ещё подобных рисунков. Они идут один за другим и на всех либо черная птица с желтым глазом либо фигура во всем черном. Под одним из самых кривых и, видимо, более ранних рисунков криво выведена подпись: «Птица — мой лучший друг». Сергей роняет блокнот, его руки дрожат, а перед глазами все плывет. Его начинает по неизвестной причине мутить, словно при качке на корабле, а в голове набатом звучит одно слово «Птица». Голова раскалывается от боли, пульсирует, словно в сознание вливают раскалённый прут из железа. Ему хочется кричать, но его голос будто бы исчез. Беззвучный крик, крик в голове. Серёже хочется прилечь, ведь перед глазами все мелькает, словно в тизере к фильму. Сергей падает на подушки, зарывается руками в волосы, сжимая те до боли, словно эта боль отвлечет его от этого ощущения, словно сейчас его рвут на части.***
Открыв глаза он сталкивается с большими жёлтыми глазами. Кто-то смотрит ему в глаза и что-то твердит. У незнакомца его лицо, нет, не его, оно детское совсем. — Ну чего ты смотришь? Совсем тютя? Так и будешь смотреть как они мучают того котенка? — спрашивает полная его копия, складывая руки на груди. Сергей оглядывается. Вокруг него какие-то поваленные деревья, хлам, словно он не далеко от какой-то свалки. Под ногами песок, за спиной - река, слышится шум воды. А ещё слышно писк котенка, которого нещадно тащат за хвост мальчишки, выкручивают лапы, подпаливают шерсть, усы. Он видит все это, но ничего не может сделать. Тело не слушается, но он должен что-то сделать. Кулаки саднят, под глазом расплывается фингал. Кажется, его пару минут назад избили. Одежда вся в мокром песке и следах от обуви. Незнакомый мальчишка, с таким же, как у него лицом, говорит как-то слишком по взрослому, слишком строго: — Они избили тебя и продолжают избивать его. МЫ должны отомстить… Давай сделаем это! — глаза мальчика горят жёлтым светом и тот слепит. Слышится глухой смех, на губах ребенка полная азарта улыбка, даже не так — это оскал, звериный, не человеческий однозначно. Далее он ничего не помнит, не видит, не хочет видеть. Пустота. Тьма. Крики. Запах гари. Сажа на руках. Снова тьма.***
Сергей распахивает свои глаза. По лбу стекает холодный пот, сердце, словно заведённое стучит без остановки, отдаваясь грохотом в голове. Он старается отдышаться, ему кажется, словно за ним из темноты наблюдают. Снова это липкое ощущение. Неприятно. Разумовский, пошатываясь, встаёт с кровати. Кажется, он отключился от боли. Раньше такого не случалось. Но не об этом ему стоит сейчас думать. Голова всё ещё раскалывается, но боль постепенно утихает, и ее место занимает всепоглощающий страх, даже скорее — ужас. Он монстр. Это все его вина и только его. Осознание даётся с трудом, но это так. Его разум, словно очистился, и вместе с тем он узнал то, что не хотел бы знать, что вычеркнул бы из своей памяти. Снова. Хочется смеяться и вместе с тем плакать, кричать, биться головой о стену, плакать. Но ничего из этого ему не поможет, Разумовский в этом уверен. Из темноты ему навстречу выходит мужчина. Крепкие руки буквально подхватывают едва стоящего на ногах Сергея, крепко и уверенно сжимая его плечи. В тусклом лунном свете, льющемся из окна, занимающего всю стену в спальне, Сергей рассматривает Олега и замирает: перестает дышать, не моргает, не двигается. Губы судорожно дрожат, лёгким не хватает воздуха. Волков достаточно грубо встряхивает старого друга, тот выглядит так, словно призрака в нем увидел. — Дыши, — звучит приказ, и Сергей делает глубокий вдох На выдохе мужчина хрипло бросает: — Ты не Олег. . .***
Олег смотрит на растрепанного и взъерошенного, словно воробушек, Разумовского и лишь сводит брови над переносицей. — Что за бред ты несешь? Сережа, ты перенервничал? Может попросить Марго вызвать врача? — стараясь сдержать свое раздражение и вместе с тем некую панику, спрашивает Олег. Он беспокоится, конечно, ведь этот милый мальчик, как он звал его про себя — маленький, глупый, тряпка, не должен был оказаться таким догадливым и бросаться столь опасными выражениями. Разумовский отбрасывает порывисто чужие руки и толкает Олега в грудь, в сторону широко окна — Ты ничего не понимаешь, нет, не так… ТЕБЯ НЕ СУЩЕСТВУЕТ, ТЫ МЕРТВ, — кричит, словно безумец Сергей, ощущая, как саднит горло и першит после столь громкого крика. С этим криком он словно срывает с себя замок, что сдерживал его эмоции, все то, что накопилось за этот тяжелый день. По щекам градом текут слезы, руки сжимаются в кулаки и вот — Сергей прижимает Волкова к окну, ударяя раз за разом по его груди кулаками, заходясь в истерике. Он лишь кричит, что того нет, что это все обман, а после сползает на пол, опускаясь на колени перед мужчиной, не имея возможности стоять более. — Пожалуйста, не мучай меня, не смотри на меня Его глазами, пожалуйста, — молит, словно грешник замаливает грехи, Разумовский, сжимая черные брюки Волкова, не решаясь поднять голову. Ему страшно увидеть перед собой все тот же строгий взгляд в обрамлении густых черных бровей. Он находится на грани отчаяния, понимая, что не сможет видеть Олега. Он не может смотреть на этого мужчину, зная, что тот мертв. Сергей давится слезами. Осознание своей слабости без поддержки Волкова, без его тепла бьёт по сердцу, словно молотом по наковальне. Разумовский валяется в ногах Волкова, хватаясь за его строгие брюки и требуя прекратить его мучить, он умоляет закончить этот кошмар и исчезнуть того. Он не готов его отпустить, но и видеть не может более, ведь помнит горькую правду. — Прошу… Исчезни, я так любил тебя, что сейчас готов возненавидеть, — всхлипывает мужчина, обхватывая себя руками за плечи, его тело пробирает мелкая дрожь, по щекам градом текут слезы. Он слишком много плачет последнее время, слишком много эмоций в нем накопилось и все они нашли резко выход, превращая Разумовского будто бы в истеричку, что не умеет ничего кроме как лить слёзы. Признание в любви кажется таким лёгким, когда знаешь, что оно адресовано тому, кто его уже не услышит. Только сейчас, находясь в шаге от безумия, Разумовский осознает, как был слеп. Он имел то, о чем мечтал, человека, с которым хотел провести жизнь, но он так ни разу и не сказал Волкову, насколько ценит его, как любит, как сильно его появление изменило его жизнь. А сейчас ему уже и некому кричать эти слова. Он мог быть счастлив, мог признаться. Но эти чувства он подавлял в себе, душил, страшась отказа. Сергею казалось, что лучше бы он получил отказ, чем не попытался даже побороться за свои чувства, что томились в его груди долгие годы.***
Длинные черные когти зарываются в огненные волосы, сжимая те, царапая когтями кожу головы. Иллюзия Волкова распалась на маленькие кусочки, открывая истинное лицо того, кто последние годы окружал Сергея вниманием и лаской. — Ты готов распрощаться с этим лицом? Ты же тек по этому личику как сука та еще, готов был молиться. Этот человек, — клокочет Птица, резко вскидывая чужую голову, заставляя встретиться с янтарным блеском собственных глаз Сергея. — отнял тебя у меня! Ты был моим. . . Но ты хотел быть с ним. Ты выбрал его. Когда он ушел, бросил тебя, я остался рядом, я притворялся им. — когтистая рука скользит по бледной влажной щеке, вытирая дорожки слезы, как-то по-особому нежно. Его слова режут душу, впиваются в сознание огненными иглами, его вид — ужасает и вселяет страх, но прикосновения этого существа нежные. Он явно хочет причинить боль, но его хватка недостаточно сильная, а руки — теплые, прикосновения — нежные, аккуратные, словно тело Сергея — хрустальная ваза, что развалится, стоит надавить сильнее. Птица знает его лучше, чем кто бы то ни был. Он знает, как стоит кричать, давить, что следует шептать на это аккуратное ушко, чтобы искусить, как приласкать. Он знает абсолютно все об этом мужчине, но тот — ничего о нем. Он вычеркнул его как помеху, забыл, отправил в закоулки мозга, не оставив ничего, что могло бы ему напомнить о Птице. Птица считал себя поистине хранителем Разумовского. У него была сила, амбиции, он мог положить мир к ногам этого робкого молодого человека, сжечь все вокруг и обратить в прах каждого, кто посмел коснуться хотя бы единого волоска, но что же Сергей? Он просто вышвырнул его, стоило появиться Волкову в его жизни. Стоит ли говорить о том, как люто ненавидел Птица этого выскочку, что решил его заменить? Им было хорошо без него. Они были едины, самодостаточны. Не существовало никого, кто мог бы поставить им преграду. Птица оберегал Сережу, словно мать свое хрупкое дитя, но у него отняли эту возможность, заперли в клетке, и эта клетка имела название — Подсознание. Он вытеснил Птицу как инородный элемент, забыл, но не уничтожил полностью. Птица был словно файл, что никак не решаться удалить, и он лежит в какой-нибудь папке и пылится, мало ли, вдруг пригодится? Сережа чувствует боль, когда его тянут за волосы, запрокидывая голову назад. Он вынужден распахнуть свои влажные от слез глаза и взглянуть в лицо своего мучителя, коим считал существо напротив себя, ведь даже не мог понять: это сила иная, неподвластная людям или же это шутка его больного сознания? Разумовский видит перед собой лицо, оно кажется таким знакомым, но в то же время — чужим. Он видит себя и в то же время кого-то другого, словно кривое отражение в зеркале, злой близнец как из тех самых популярных бульварных романов. — Что ты такое? — срывается вопрос с искусанных губ, что дрожат при виде незнакомца, что так похож лицом. За спиной копии Разумовского распахиваются огромные черные крылья, словно он падший ангел али вестник смерти, что пришел по душу Сергея. — Я? Я это ты только лучше. Я тот, кто лелеял тебя, пока ты меня не предал. Я тот, кто мог возвести тебя на пьедестал и очистить этот грязный город, мир, что я уже и делаю, — смеётся Птица, демонстрируя ряд ровных зубов в хищном оскале. — Я твоя тень, твой Волков, только лучше, — шепчет тихо, практически касаясь чужого уха Птица. Рука Птицы смещается с чужих волос на спину, а после обвивает талию мужчины, он заставляет Сергея встать на ноги, придерживая, хотя скорее Птица просто держит тело того, словно тряпичную куклу в своих руках. — Посмотри на меня, не прячь глаза. Мы едины, — шепчет хрипло на ушко создание, укрывая крыльями силуэт Разумовского, прижимая чужое тело к себе. — Я материален настолько, насколько требуется, но тебе этого явно мало. Неужели я был так ужасен, что ты предпочёл мне жалкого человека? Оставил меня? — теперь уже кричал Птица, впиваясь острыми когтями в тело Сергея сквозь одежду, оставляя на пояснице рваные следы. Разумовский упирается ладонями в широкую грудь, пытается оттолкнуть создание, ощущая как его пробирает страх от его слов и в тоже время он чувствует вину, словно он повинен перед этим созданием за что-то. Разум отказывается верить в реальность происходящего. Это нелогично, невозможно. Он смотрит на себя, но перед ним монстр, что имеет огромные крылья и острые когти, что впиваются в его тело. Эта боль реальна, этот жар чужого дыхания реален. Он буквально ощущает, как дрожат крылья, держа его в неком капкане, ловушке. Ему некуда бежать и Птица это знает. — Ты что? Так значит это ты, тот убийца? — спрашивает Сергей, ежась от боли и страха, словно мышка, загнанная в ловушку хитрым котом. Птица хохочет, кажется, он ждал этого вопроса, хотя его немного разочаровывает то, что Сергей хочет слушать об убийствах, но никак не о страданиях самой Птицы. — Я? О нет, мой милый, это ТЫ, — усмехается самодовольно желтоглазый демон, выдыхая практически в чужие губы, — Даже не так. Это сделали МЫ и не один раз. Разве тебе не было весело слушать их крики и мольбы о пощаде? Мы уже убили троих, они предлагали нам деньги, власть, но мы покарали эту грязь, но далеко не уничтожили опухоль всю. Ты ведь сам хотел очистить этот город от болезни, и я — твое орудие, — касание сухих губ, это не поцелуй, нечто иное. Их губы сухие, а поцелуй мимолётный, Птица словно пробует ошарашенного правдой человека на вкус. Будто бы отчаяние, что пляшет в чужих глазах, дрожь в теле, подступающие слезы — все это имеет вкус и он может его ощутить используя рот Разумовского, затыкая таким образом человека, чтобы с его губ не слетали более глупые вопросы. Сережа растерян, его мир словно снова рушится, оставляя в душе зияющую пустотой дыру. Перед глазами проносятся кадры, словно яркий кровавый калейдоскоп разворачивается в его голове: изувеченные тела людей, бушующее пламя, крики, кровь, запах горения плоти, выстрелы, чувство власти над чужой жизнью и адреналин, что заставляет кровь в жилах закипать. У него уже нет слёз, чтобы плакать, нет сил, чтобы искать себе оправдания. Птица словно поглощает всего его, сопротивление, эмоции, сомнения, оставляя пустоту. Он должен злиться, должен кричать, биться в истерике, но он спокоен, вернее он пуст. Его энергия уходит в никуда остаётся лишь тепло чужих рук и чувство невесомости, покоя, что явно алогично ситуации. Голубоглазый мужчина просто отмахивается от этих видений, словно от назойливых мошек, позволяя себе бессильно повиснуть в руках Птицы. Разумовский уже ничего не понимает, не хочет понимать, не хочет помнить. Его губы рефлексивно сминают чужие, такие теплые. Золотые глаза уже не пугают, Сергей тонет в этом золоте, отчаянно прижимаясь к Птице, словно тот может стать его спасением. Будто бы всё происходящее лишь дурной сон, что вскоре окончиться. Разумовский касается острой скулы, исследуя лицо напротив, позволяя себе стать чуточку наглее, он ведь может быть наглее, верно? Он хочет убедиться, что не сошел с ума, что видит перед собой себя, но иного. Но стоит ли сейчас об этом думать? Ему хорошо, так приятно, его словно спрятали от всего мира широкие крылья и все то, что терзало его долгие дни осталось где-то позади. Птица ничуть не против любопытства мужчины, он лишь прикрывает свои золотые глаза, кусая до боли, до алых капель, словно напоминая, что это все не сон, что все происходящее реально. Хотя, возможно это доказательство необходимо именно Птице, а не Сергею?
Примечания:
Бечено Tan-has
