Земля туманов

<…> тени в темноте.

Теодор Тракль

Густой туман, извиваясь, угрожающе стелется по водной глади. Он наползает медленно, неотвратимо, поглаживая воды Узкого моря, будто бы уговаривая, убеждая — сопротивляться нет смысла, и какая-то тёмная, древняя сила клубится в самом его сердце. Непроглядное марево не спеша подбирается к суше, проглатывая Персты, облизывая берега Галечного острова, успокаивая даже неистово ревущий ветер, что бьётся разъярённой фурией о старенькую башенку, жмущуюся к самому берегу. Резная голова рычащего дракона прорывает плотную ткань тумана, рассекая воды залива, точно ножом. Корабли идут ровным, уверенным курсом, будто бы капитаны их видят сквозь ночь, сквозь хмарь, сквозь любые преграды. Призрачный народ на палубах вглядывается в клубы дымной завесы, покрывающую землю и воду, демоническими, турмалиновыми глазами, и лицах их отражают умиротворение. На носу ведущего корабля проступает силуэт. Он неподвижно стоит у самого борта — прямая спина, расправленные плечи, и губы его трогает лёгкая улыбка. Мужчина предвкушает грядущие события, ощущает близость новой, неизведанной земли, и невидимые руки Одина Всеотца лежат на его плечах, одаривая своим благословением. Что могли противопоставить ему эти люди, забывшие свои корни, собственных богов, их имена?! — Впереди земля, — слышит он голос за своей спиной, и улыбка его делается лишь шире. Твёрдость голоса рассекает тишину, точно лезвие топора. — Приготовьте оружие. Драккары мягко врезаются носами в песочное дно, заваливаясь на бок. Кругом звенит ночная тишина, сквозь туман проглядываются редкие огни на стене невысокой башни, отстроенной на небольшом возвышении. Солёные морские волны нежно ласкают берег, искрясь на лунном свету. Воины мягкой поступью двигаются вдоль утёса, не слышно забираясь наверх, и зияющие чернотой следы на песке тут же покрывает вездесущая хмарь. Строение выглядит старым и хрупким, внешняя стена едва ли достаточно высока для обороны от незваных гостей, а пара лестниц и вовсе решают проблему. Действуя быстро и слаженно, воины ловко приземляются на каменные дорожки наверху стены, неслышно передвигаясь по периметру башни. Попасть во внутренний двор не составляет никакого труда, и уже через несколько минут часовые покоятся вечным сном, в то время как старые камни окрашиваются в кровавый багрянец. Массивные деревянные ворота, видавшие дни и получше, отворяются с натужным скрипом, точно рыдая над участью своих обитателей, впуская во двор неведомые силы. С моря вновь поднимается шквальный ветер, опомнившись от заговоров демонического тумана, и с гулом и ревом ударяется о кремнёвые стены. Внутренняя площадь утопает в ночном мраке, укрывая от посторонних глаз отряды иноземных захватчиков.

~*~*~*~

Каблуки тёплых сапог причудливо постукивают по каменному полу крипты. Звук этот эхом отражается от стен и кажется неуместным, оглушительно громким — он мог бы поднять и мертвецов из их могил, — от того Сансе хочется замедлить шаг, ступать осторожнее и мягче. Собственная поступь бесцеремонно нарушает покой в этом царстве тишины. Каменные изваяния мрачно возвышаются по обе стороны тускло освещённого прохода, величественные и суровые как и сам Север. Свет от факела отбрасывает слабые, дрожащие блики на белёсые лица, оживляя черты, и если долго всматриваться в эти высеченные в камне глаза, начинает чудится, будто невесомые ресницы трепещут от холода. Боясь сделать лишний вдох, девушка проходит мимо гробницы своего деда, Рикарда Старка, и могил его детей, аккурат за которыми проглядываются ещё пустые, необжитые ниши — те, что приготовлены для потомков. Для неё. От этой мысли тело пробивает липкая дрожь, и Санса ёжится от могильного холода. Даже в самые тёплые летние дни в крипте можно замёрзнуть в считанные минуты, словно бы здесь, под землёй, где многовековым сном спят северные короли и их родные, царствует вечная зима. В конце коридора, точно пустая глазница, средоточием мрака зияет проход. Санса замирает перед сводчатой аркой, за которой извилистой дугой скрывается череда крутых ступеней, и сердце вдруг ухает куда-то в пятки: имеет ли она право спускаться на нижние ярусы, куда уже давно никто не заглядывал, тревожа своим присутствием древних предков? В спину бьёт поток холодного воздуха, будто подталкивая гостью, приглашая внутрь, и кидая быстрый взгляд через плечо, Сансе кажется, что лица каменных северных королей обращены к ней. Первый шаг на узкие ступени даётся с трудом, они уходят так глубоко вниз, что по ним, кажется, можно спуститься в самое седьмое пекло. Сбитый носком сапога камешек с глухим звуком брякается вниз, перескакивая со ступени на ступень будто живой, и скрывается в темноте. У Сансы невольно спирает дыхание в сжавшейся от тревоги груди. Тьма, почти осязаемая и живая, вглядывается ей в лицо, едва слышно нашёптывая «Смелее», но девушка не имеет понятия, откуда набраться этой смелости. Она никогда такой не была, смелость — удел мужчин, рыцарей и королей. Удел её отца, что был так смел, пойдя против тирании избалованного мальчишки и его охочей до власти матери. Удел Робба, который поднял знамёна северных домов, сделав себя врагом короны, лишь бы вырвать её из лап изверга, заложницей которого она стала. Смелыми были Бран и Рикон, её милые, младшие братья, совсем ещё дети, которые, она уверена, не сдались железнорожденным без боя. Смелой была Арья, настолько, что никого смелее в своей жизни Санса не встречала. Да уже и не встретит, наверное. — Дитя. Будто огненное дыхание дракона, Сансу обдаёт жаром подземных источников, что питают Винтерфел тысячелетиями, прячась где-то там, глубоко под землёй. Она робко спускается всё ниже, чувствуя, как мрачные, сырые своды, никогда не видевшие света, давят на неё своим весом, тяжестью веков — воздух сгущается, превращаясь в вязкую, липкую массу, стесняющую движения, и из этой хватки не вырваться, не сбежать. Минуя очередной ярус, безмолвно двигая губами девушка отсчитывает восемь ступеней, оказавшись на покатой, неровной площадке. Тоннель разветвляется в обе стороны, но потолок левого рукава рухнул под тяжестью времени и обвалился, перекрывая проход. Сквозь образовавшиеся щели неровно упавших плит струится прохлада, отдающая затхлостью. Санса кидает взгляд направо, в сгущающийся в коридоре мрак, когда над её головой, задевая волосы крылом, проносится птица — откуда она в этом сонме теней? Девушка вскрикивает, выронив факел, и пламя, упав на холодный каменный пол, змеится и злобно шипит, исчезая, погружая всё пространство во мрак. — Дитя, — доносится шёпот, отзываясь гулким эхом из темноты углов. — Кто здесь? –дрожащим голосом спрашивает Санса, не смея двинуться с места. — Чтобы достичь света, — ответствует шёпот. — Надо пройти через тень. Она не знает, от чего просыпается: от собственного кошмара или чужих, истошных криков. Где-то внизу раздаётся грохот домашней утвари и топот сапог, перемежающиеся со звуком трубящего рога — сердце пускается в бешеный пляс, почти проламывая бледные ребра. Санса путается во влажном одеяле, пытаясь выбраться из кровати: мысли мечутся в голове в болезненной лихорадке, тело сотрясает мелкой дрожью. Немеющие ноги будто бы ватные, едва держат, и Старк даже не успевает ухватиться за шаль, лежащую на кресле, когда тяжёлая дубовая дверь распахивается, истошно простонав в петлях, с грохотом ударившись о стену. В дверном проёме вырастает массивная тень, одним быстрым рывком оказываясь рядом, выплёвывая в лицо неразборчивые слова, больше напоминающие ругательство. «Серсея» Первое что приходит в голову Сансе, пока её вытаскивают из собственной спальни, протащив коленками по неровному, каменному полу. Верные псы Королевской Гвардии нашли их, нашли её, и теперь волоком, насильно привезут в Красный замок, где над ней будут издеваться до тех пор, пока она не начнёт умолять о смерти, пока не начнёт мечтать о том, чтобы её голова оказалась рядом с отцовской, насаженной на пику. Отныне нет ей спасения, и от этой мысли вдруг делается так больно, что девушка всхлипывает и обмякает, порядком разозлив своего мучителя. Её вытаскивают в одной лишь ночной рубахе на влажный и морозный ночной воздух — ветер ревёт за криво уложенными стенами. Санса чувствует грубые пальцы, сжимающие волосы на затылке в кулак, пытается беспрекословно переставлять ватные, дрожащие ноги и не рухнуть на вымощенную плитами дворовую площадку. Перед башней уже толпятся немногочисленная прислуга, в основном женщины, растрёпанные, напуганные, жмущиеся друг к другу, и свет серебристой луны заливает их бледные лица. Во взглядах их читается неподдельный ужас, охвативший разум стальными тисками. Старк бесцеремонно пихают в сторону, прямиком в Виллу, и обе они едва не валятся на холодный камень, чудом удержавшись на ногах. Вечно хмурая, неприветливая служанка с водянистыми, усталыми глазами, неожиданно нежно прижимает к себе девушку, запутавшись пальцами в темных волосах, и Санса самозабвенно льнёт к тёплому телу, пытаясь сдержать бьющую тело дрожь, и рвущиеся наружу слезы — солёные капли застят глаза. Взгляд скользит по убитым солдатам, оставшимся в Башне Бейлишей для защиты и надзора за порядком, в тщетной попытке найти сира Брюна. Старк вдруг думает о том, что рыцарские истории в очередной раз солгали: павшие в бою солдаты никогда не выглядят так же величественно, как об этом поётся в песнях. На деле это лишь изуродованные тела, разрубленная плоть, алевшая неровными пятнами кровь, покрывающая доспехи и смешавшаяся с грязью, что впитывалась в орла на ткани сюрко. Ей кажется, что страшно было всю её недолгую жизнь. Сидя в одиноких покоях без окон, при свете вечно горящих свечей, девушка вспоминала страшные сказки Старой Нэн, и порой ей чудилось: весь мир погрузился в непроглядную тьму, что никогда не заканчивается. Смену времени она различала лишь интуитивно, когда стихали голоса за стенами, а свечи бледнели, догорая до дна бронзовых подставок. И тогда, из этой тьмы, на Сансу смотрели, уставившись, несколько пар потухших глаз, предвещая ночные кошмары. Она теряла счёт дням, порой едва понимала, остаётся ли в своём уме, или постепенно лишается рассудка. За пределами каменных стен ветра бушевали с такой яростью, что ещё чуть-чуть и разорвут небо в клочья. Страшнее стало лишь тогда, когда во снах стали появляться очертания незнакомых кораблей, нёсших с собой густой туман, и леденящий душу трепет. Люди, взявшие с такой лёгкостью башню, обступают своих пленников, заключив в кольцо, будто стая диких животных, окружившая лёгкую добычу. А люди ли они? Девушка слышала пересуды. Сложно было не услышать, старые стены давно устали сдерживать посторонние разговоры и хранить чужие секреты, а слуги не слишком то заботились о том, что юная внебрачная дочь их лорда может что-то подслушать. Захватчики не были ни королями, ни принцами, ни лордами, ни господами. Они не вели свой род ни от одного существующего сейчас народа, не говоря уж о благородных семьях. О них рассказывали страшные вещи, одинокие слухи доходили до Вестероса о призрачных кораблях, не похожих ни на одни известные, появляющихся у берегов портовых городов под безымянными стягами, оставляя за собой лишь разорение и смерть. Нравы их были жестоки, воины — свирепее одичалых. У них не было дома, не было пристанища кроме их призрачных, туманных кораблей, которые пришли в этот мир с оконечных границ западных земель, или из-за Края теней, места, не нанесённого ни на одну карту. При первой же встрече с лордом Бейлишем она попыталась выведать, что это за края такие. Но её новый протектор лишь бросил на неё серьёзный взгляд серо-зелёных глаз. — Не забивай себе голову ерундой, дорогуша, — сказал Мизинец тогда, и недовольство сквозило в его голосе, звенело, точно кимвал. Старк не может заставить себя оторвать взгляд от рукава ночной сорочки Виллы, в ткань которого уставилась, потому молча дрожит в объятиях женщины, вдыхая кислый запах взмокшего тела. Из обители доносятся крики и грохот мебели — то часть воинов рыщет по немногочисленным комнатам, переворачивая всё на своём пути в поисках добычи. Санса знает, сколь скромны убранства богами забытой крепости, и от мысли, что сделают с ними недовольные скудными пожитками захватчики делается дурно. Кто-то из стерегущих челядь вдруг заливисто смеётся, раскатисто и заразительно, заговаривая на незнакомом языке, и язык этот не похож ни на один из тех, что когда-либо доводилось слышать: резкий, свистящий, рассекающий воздух, точно удары кнута. Страх обдаёт порывами ледяного ветра, затягиваясь вокруг шеи тугой петлёй, от которой никак не освободиться. Слова прежних молитв к старым богам всплывают в разуме, заставляя повторять их приглушенным шёпотом. «О чем же вы молитесь?» Санса слышит голос королевы настолько ясно, будто она и впрямь здесь, стоит рядом, так же в одной ночной рубахе, открытая всем ветрам, и мёрзнет на холодной каменной земле с бессменной ухмылкой на красивых губах. «Боги не знают милосердия, потому они и боги». Лорд Бейлиш пару раз спрашивал её, почему она больше не молится, но Санса ответствовала молчанием. Что она могла ему сказать? Был ли смысл возносить мольбы, когда её больше никто не слышит: ни болезненный шёпот, ни надрывный крик. В какой-то момент эмоции притупились, и девушке показалось, что сердце её обрастает стеклянным куполом, точно сад в оранжерее, и через это стекло не в силах пробиться ни холод, ни зной, ни мрак надвигающейся ночи, ни свет следующего за ней дня. Она устала бояться. Устала чувствовать себя слабой и беспомощной, устала просить о спасении и получать лживые обещания, устала разочаровываться в людях. И в богах. В богах, которым она хранила безоговорочную, почти фанатичную верность, на которых надеялась и уповала, и которые оставили её тогда, когда она больше всего в них нуждалась. Когда один из воинов хватает за загривок кухарку, стоящую всего в двух шагах, девушка не может сдержать болезненный вздох, рвущийся из груди, и чувствует, как руки Виллы крепче оплетают её дрожащее тело. «Ты хоть представляешь, что бывает, когда город грабят?», спросила её как-то Серсея. Они сидели взаперти в одной из башен Красного замка, в четырёх стенах, обвешенными пурпурной тканью с вышитыми золотой нитью львами, и даже сквозь толстые стены слышались звуки боя: крики воинов, лязг метала. Старк не боялась тогда. Тогда она, в глубине души надеялась, что замок падёт, а Джоффри повесят на одной из стен замка, завершая весь этот непрекращающийся для неё кошмар. Но надежды не оправдались, боги вновь проигнорировали её тайные молитвы. Остальные воины следуют примеру своего собрата, хватая кто кому под руку попадается, и когда чья-то грязная, окрашенная багровыми потёками рука тянется к девушкам, Санса чувствует, как Вилла выпускает её из объятий, оттесняя за своё плечо. От этого заботливого жеста какая-то дикая злость змеится под кожей, разогревая кровь до опаляющего внутренности кипятка. «Ты словно кусок пирога, который так и просится в рот». Череда нескончаемых мучений вспыхивает и проносится перед глазами. Минуты беспомощного отчаяния когда она и те, кто был ей так дорог, подвергались издевательствам, страданиям, боли, неожиданно сильно саднят на душе и сердце рваными ранами. Раны эти никогда не затянутся до конца. Вместе с этими мыслями откуда-то из грудины прорезается отвращение — к захватчикам, и к себе самой, бесполезной и ничтожной. — Нет, — неожиданно даже для себя выпаливает Санса, оскалившись несмышлёным волчонком, дёргается вперёд, вырывая руку из пальцев служанки. — Не трогайте её! Сансе кажется, что лучше уж умереть здесь и сейчас, пытаясь хоть что-то сделать, чем истлевать изнутри от ощущения собственной молчаливой, покорной беспомощности. Воин не понимает её слов, удивление мелькает на его суровом лице, прежде чем губы растягиваются в хищном оскале. Он что-то отвечает сиплым лаем, хватая девочку за предплечье, и с силой встряхивает, не обращая никакого внимания на слабые попытки вырваться. Санса пробует было отбиться, замахиваясь кулачком, но удар её приходится в воздух — стальное лезвие меча вспыхивает в лунном свете, лязгнув о ножны. Звук вспарывающего воздух клинка заставляет девушку зажмуриться, в ожидании удара. Всё вокруг будто бы замирает на одного невыносимо долгое мгновение, прежде чем вокруг раздаются несколько голосов одновременно. Старк не сразу открывает глаза, глотая ртом опаляющий холодом воздух. Хватка на её предплечье слабнет, а затем и вовсе пропадает, и девушка непроизвольно дёргается назад, едва не наступая Вилле на ноги. В голове всё путается и двоится, взгляд мечется с одного конца двора в другой, прежде чем остановиться на силуэте человека, приближающегося из темноты. Крадущаяся поступь и взгляд хищных, голубых глаз, точно синева северных льдов — мужчина изучает лицо девушки пару минут, прежде чем Санса понимает, что стоит с открытым ртом. Ещё пара шагов, и в глубине тлеющей опасностью синевы мелькает любопытство, едва уловимо, по самой кромке зрачка. В руке его широкий и острый меч, и остриё лезвия упирается в живот, волокно за волокном надрывая ткань сорочки — Старк широко распахивает глаза, едва не поперхнувшись. Ей некуда деваться: позади Вилла, что судорожно цепляется за её хрупкие плечи. Кто-то из пленников несмело подаёт голос, но тут же получает размашистый удар, и с глухим звуком валится на землю. — Пожалуйста! — мольба вырывается быстрее, чем Санса успевает подумать, и воин склоняет голову чуть на бок. Он наблюдает за ней, цепко, внимательно, и Старк кажется на мгновение, будто бы незваный гость понял её незнакомую речь. — Мисс, назовите ваше имя. Только сейчас Санса обращает внимание на стоящего за левым плечом воина мужчину — взгляд серых глаз чудится таким знакомым, и таким человеческим. Рука его тянется в успокаивающем жесте, он будто подбирается к испуганному и раненному животному. А Старк такая и есть — уставшая, отчаявшаяся, затравленная жертва. — Мисс? Ваше имя? — С… Алейна, — едва успевает себя остановить девушка — пристально вглядывающийся в её лицо воин испытующе прищуривает свои синие глаза. — Алейна Стоун. — Мисс Стоун, где-то поблизости ещё есть вооружённые солдаты? — Старк отрицательно мотает головой, сглатывая подступивший к горлу ком — упирающееся в живот остриё меча не отпускает взгляда. — Хорошо. Это хорошо. А хозяин башни? — Его нет, — сипит Санса совсем тихо, посиневшими от холода губами. — Отвечайте честно, Алейна. Если будете честны, вам ничего не угрожает. — Его тут нет, — упрямо отзвается она, на мгновение зажмурившись. — Он отбыл из башни больше недели назад. Гнетущая тишина на мгновение звенит на холодном воздухе, но тут же разбивается вдребезги о завывание морского ветра. — Здесь воинов меньше десятка, и большую часть мы убили, — тихо говорит Этельстан, искоса поглядывая на своего ярла. — Поблизости ни одного гарнизона, в башне старики, да женщины, почти все перед тобой. Они не представляют угрозу. Жрец протягивает руку к мечу, медленно и спокойно, положив раскрытую ладонь на дол клинка. Меньше всего он хочет, чтобы их предводитель расценил сей жест как акт неуважения, но и бездействовать почему-то не выходит. Хрупкая, испуганная девочка, совсем ещё ребёнок, с расширенными от страха глазами стоит перед ними, всего в одном взмахе руки от верной гибели. — Любое существо, имеющее разум, представляет угрозу, — резонно парирует Лодброк. — Нет нужды оставлять их в живых, подобная слабость может сыграть с нами злую шутку. Этельстан обводит взглядом двор. Туман, поднявшись вверх по камням башни, уже перебирается через стену, густыми клубами падая на площадь. Скованные страхом люди, беспомощные, одинокие, дрожат от холода и ужаса, сбившись будто скотина, которую вот-вот поведут на убой. Когда-то и он таким был — слабым и беспомощным. Когда-то и он так же трясся от страха, прижимая к рясе священные тексты. — Слабость и милосердие — не одно и то же. — Да что мы попусту языками мелем?! — вмешивается один из воинов, недовольно ведя плечом. — Эта девка меня лягнула. Перерезать всех, и дело с концом! — Пожалуйста! — встрепенувшись, подаёт голос девочка, и Этельстану кажется, будто она поняла смысл их разговора. Хочет было податься вперёд, но острие меча не позволяет, больнее врезаясь в мягкую плоть. — Эти люди ничего вам не сделали, прошу, не причиняйте им вреда. Ей страшно. Этельстан видит, как сильно ей страшно, чувствует её болезненный ужас поверхностью собственной кожи, но сквозь эти тиски прорывается смелость, достойная всяких похвал. Он лишь надеется, что эта мольба в проявленной смелости будет услышана. Один Всеотец, эта девочка так напоминает ему Гиду. — Чего она там лепечет, жрец? — раздражённо кидает один из воинов, но Этельстан не успевает и слова сказать. — Вам нужна я, — выпаливает Стоун, сжимая лёгкую ткань ночной рубашки в замёрзшей руке. — Я — дочь лорда Бейлиша. За меня он отдаст всё, что попросите, только не трогайте этих людей. Жрец тяжело вздыхает. «Бедная, глупая девочка, лучше бы ты молчала», горько думает он про себя. «Лучше бы тебя убили, сейчас, в эту минуту. Ведь теперь ты в когтях хищных зверей, что будут рвать тебя на части, пока ты не исчезнешь». Он устало оглядывает площадь, ловя на себе выжидающие взгляды команды — выбора у него нет, придётся перевести слова несчастного ребёнка. — Говорит, что дочь лорда этой земли. Предлагает взять её в заложники, и потребовать выкуп, — отзывается Этельстан, поворачиваясь к ярлу, и яркая лазурь глаз ответствует ему задумчивым взглядом. — В замен просит пощадить остальных. — Смелая, — хмыкает Лодброк, не спеша проворачивая рукоять меча вокруг своей оси. Ткань рубашки закручивается вместе с острием, и девчонка судорожно прикрывает глаза, шумно втягивая воздух носом. — Хорошо. Забираем девчонку, и отходим к кораблям. Ему не требуется повторять дважды, Лейф уже выходит на свет факелов и крепко перехватывает Стоун под локоть, предостерегающе смотря в глаза. Кто-то из женщин пытается его остановить, но на грубом тычке все попытки заканчиваются. Как ни крути, а о своей шкуре человек всегда заботиться больше остального. Этельстану хочется пройти с девочкой до самых драккаров, успокаивающе бормоча лживые обещания, но ярл не позволяет ему далеко уйти — жрец провожает давящуюся слезами Стоун жалостливым взглядом. Лодброк видит этот взгляд, но не обращает на него внимания — сейчас не время для мягкотелости или жалости. У них ещё много дел. — Давай сюда нашего смельчака, — обращается к одному из воинов ярл, и через мгновение перед ним на колени грузно падает слегка помятый солдат. Рагнар морщится, глядя в испуганные глаза. Презренный трус, пытавшийся спрятаться в кошаре, в Каттегате его бы выпотрошили и повесили на центральной площади, как позор всего их народа. Он не был достоин называться воином. — Дрожит, как осиновый лист на ветру, — хохочет Сигфрид, что могучей горой высится за спиной пленника, и звуки раскатистого смеха друзей ответствуют ему. Рагнар присаживается на корточки перед солдатом, опираясь на эфес меча, и сталь клинка угрожающе скрежещет по камням. — У нас с тобой есть, что обсудить, дружок, — ярл перехватывает пальцами подбородок несчастного, заставляя смотреть прямо в глаза, чувствуя, как тело парня и впрямь бьёт дрожь, будто в лихорадке. — Попробуешь соврать или что-нибудь выкинуть — вырежу всех в этом замке, а тебя оставлю напоследок. Ярл дожидается, когда жрец переведёт его слова, и как только глаза солдата расширяются от неподдельного ужаса, хищно скалится. Его чертовски забавляет игра, что затеяли старые боги.