Земля туманов

Вольные братья жили

Под сенью широких небес.

Джордж Мартин, «Буря мечей»

Огромная, снежная пустыня раскинулась со всех сторон, до самого горизонта: необъятная, суровая, губительная. Густой туман стелется по поверхности непроглядной завесой, подбирается клубящимися волнами к светло-серому, вековому камню заброшенных руин — они обледенели до самого основания под натиском лютых, северных морозов. За спиной с оглушительно-ревущим скрипом затворяются промёрзлые, деревянные ворота, скрывая от глаз полуразрушенные башни замка, искорёженные и осыпающиеся стены. Белёсый мост почти сливается с кипенно-белым горизонтом, по ту сторону чернеющей бездны. Волчий вой раздаётся вдалеке, из глубины белой, непроглядной пустыни, и вой этот наполнен печалью, скорбью потерь, лишений, и рвёт сердце сочащейся болью. Беснующийся ветер бьёт снежной стружкой в лицо, оставляя по коже мелкие ссадины, едва различимые, кровоточащие ранки — мальчик пытается прикрыться руками, но боль от этого лишь усиливается. Он жмурится, пытаясь вслушаться в скорбную песнь, и с каждым пройденным мигом она всё больше походит на призыв о помощи, отчаянную мольбу о спасении. Ветер треплет волосы, нашёптывает фразы на чуждом, древнем языке, они похожи на заговоры над жжёнными травами в костре провидца, мальчик не может их понять. — Тьма, — слышит он вдруг, и распахивает глаза, вперив взгляд в полосу провалившейся тысячелетия назад земли. Ущелье под белёсым мостом чернеет, змеится губительной, опасной тьмой, и зловещий шёпот поднимается с глубин вместе с туманом — мрак этот будто обретает очертания, плоть и кровь, уставившись своим бездонным, невидимым взглядом прямо мальчишке в глаза. — Тьма опускается с Севера. Он слышит рычание оскалившихся псов, львиный рёв, перемешивающийся со змеиным шипением, и зимняя буря огнём опаляет тело, точно вырывающееся пламя печи. Какофония смешавшихся звуков нарастает, сбивает с толку, и мальчик закрывает уши ладонями, падая на колени — изо рта его паром вырывается крик, которым он пытается заглушить усиливающуюся боль, в самой глубине черепушки. — Пора, мальчик, — отзывается тень, и очертания её приобретают вид расправленных крыльев, с сотканными из ночного мрака черными перьями. — На дне морском красиво, но нужно сделать вдох. Буря утихает сиюминутно, будто и не было ревущего ветра, и в воздухе виснет липкий запах смерти. Мертвецкая тишина звенит в ушах, предвещая неминуемую погибель, и в самой глубине фантомного видения вспыхивают два льдисто-голубых огня. — Прочь! — каркает тень, обдавая лицо дыханием смерти. — Иначе утонешь! Бьорн садится слишком резко, подрываясь с холодной земли. Пламя костра подпрыгивает перед глазами, смазывается в сплошное огненное пятно. Парень жмурится, судорожно втягивая носом прохладный воздух равнины, и почти не обращает внимания на боль в боку, под самыми рёбрами. Со стороны Золотых полей ветер несёт влажный запах сырой земли, напитавшейся проливными дождями. В унисон с треском древесины слышится негромкое пение лютни, она словно нянька, убаюкивает и призывает спокойный сон к этим тревожным, брошенным землям. Бьорн устало опирается локтями о колени. Он уже и не помнит, когда в последний раз спал спокойным сном — эти изматывающие, лишенные смысла кошмары мучают его несколько месяцев. Туманные очертания, обрывки фраз, значений которых никак не удаётся понять, оставляют горькое послевкусие на корне языка. Змеящиеся языки пламени извиваются, исполняя причудливый танец, раскалённый воздух поднимается вверх, искажая окружающий мир, превращая его в ночной мираж. И в этих вихрящихся, тлеющих искрах мальчик видит очертания крылатой тени, в треске поленьев слышит щёлканье хищного клюва. Отряд Гонимых остановился южнее того места, где река Лорулу впадает в Ройну, всего в дне пути от Селориса. И хотя их путешествие с северо-западных берегов Узкого моря проходит спокойно, дорога с каждым днём становится все более и более изнуряющей — они шли последние несколько дней почти без остановки, чтобы как можно скорее миновать ройнарские Горести. Из когда-то цветущего города, Крояне превратился в полузатопленные руины, над которыми всегда стоит густой туман. Дурное, заразное место таит в себе мрачную угрозу — серую хворь, — которая невидимыми спорами покрывает вековые камни и цепляется к живому существу, точно клещами. Она искажает и путает разум, пожирая человека и снаружи, и изнутри. Целый город превратился в мёртвую землю, огромный лепрозорий, населённый живыми мертвецами. Изгнанниками, которых уже не спасти. И, хотя, от проклятых руин отряд отделяет почти два дня пути, легкое чувство тревоги всё равно неприятно покалывает затылок. Будто страдающие в агонии обитатели мертвого города всё ещё пялятся вслед. Бьорн беглым взглядом обводит лагерь — караван погрузился в глубокий сон, наслаждаясь ночной прохладой. Им осталось преодолеть всего день пути, и тогда, на подступах к Валисару, беспокойство постепенно начнёт униматься. Мальчик думает о том, что продержаться осталось немного: до Волантиса меньше трёх суток. Если бы не капризные, пентошийские купцы, уже следующим же вечером, пренебрегая сном, отряд прибыл бы в Волан Терис и переправился на восточную сторону Ройны. От руин ройнарского Сар Мелла, до Волантиса они добрались бы за день. Но увы, изнеженные богачи вольных городов не привыкли к долгим, изнурительным походам, предпочитая делать стоянки чуть ли не каждую ночь, что увеличивало путешествие вдвое, а то и втрое. Парень разглядывает спящих поблизости товарищей, мысленно перебирая их имена, вспоминая места, в которых каждый из них родился. Эта работа ума походит на молитву, которая помогает прийти в себя, взять чувства под контроль и отмахнуться от кошмаров, образы из которых настойчиво лезут в голову. Бьорн бросает взгляд в сторону часового, несущего свою дозорную службу: волантиец Рутендо расположился на невысоком пригорке, завернувшись в шерстяную ткань промокшей накидки. Перебирающий струны музыкального инструмента, воин походит на заморского колдуна, асшайского заклинателя, вызывающего джина. — Снова кошмары? — тягучий голос Астрид раздаётся сзади, и успокаивает лучше любой колыбельной. Бьорн лишь пожимает плечами в ответ — язык неприятно прилипает к нёбу, и желания разговаривать нет никакого. Он молчит, не в силах что-либо ответить, но дева щита и не намерена донимать его расспросами. — Это дрянное место совсем не располагает ко сну, — нараспев отзывается волантиец с пригорка, слишком грубо дёрнув за пару струн — лютня в его руках издаёт недовольный, резкий звук. Астрид приподнимается, сжимая плечо притихшего парня, и через пару гулких ударов загнанного сердца он чувствует, как в нос ударяет кислый запах перебродившего вина. Мальчишка благодарно кивает, принимая предложенное поило, и после нескольких больших глотков мажет беглым взглядом по лицу своей вечной спутницы. В тусклом свете разгорающегося костра её кожа кажется не такой бледной, как при свете дня — узоры ритуальных татуировок угрожающе чернеют, ожерельем обхватывая шею. На просторных землях Эссоса, среди незнакомых людей и чуждых народов, Астрид единственная, кто одним своим видом напоминает о доме. — Тебе бы поспать, завтра предстоит долгий путь, — в голосе её непривычная забота, и звонкими нотами проступает тревога. — Переживаешь за меня? Бьорн отчаянно пытается отшутиться. Надеется, что от одних звуков её редкого заливистого смеха, гнетущие тревога и тоска, напополам с тяжестью кошмаров, оставят его. — Если с тобой что-то случиться, твоя мать оторвёт мне голову, — фыркнув, отзывается женщина. — А мне нравится моя голова. Ему бы с ёрничать и, в очередной раз, неуместно пошутить, как он это часто делает. Но как только мелодичный голос спутницы напоминает о Лагерте, сил хватает лишь хмыкнуть в ответ. В воображении тут же всплывает образ матери, одиноко стоящей на пирсе: её красивое, едва тронутое годами лицо, обрамлённое светлыми волосами; вплетённые в тонкие косы разноцветные нити, и хорошо скрываемая печаль в глубине глаз цвета расплавленного серебра, совсем как у него. Как она там, оставшаяся на чужбине, в поселении, что никогда не станет ей домом? Взгляд его устремляется поверх пламени костра, аккурат к горизонту, будто бы силясь разглядеть очертания далёких, и таких знакомых скал, с темнотой вод Тюленьего залива. Сколько времени утекло с того момента, как они покинули Хедебю, направив свой драккар прочь от родных берегов? Он уже давно сбился со счета. За их плечами осталось столько городов, дорог, гор и бушующих морских пучин, что не хватит пальцев двух пар рук пересчитать их. Они побывали на зловещих, покрытых мраком улицах Асшая, видели лазурного императора величественного Иня, топтали Костяной сад и прошли через три крепостные стены Кварта. Под своими обвалившимися сводами их принимали руины Старого Гиса, Миэрин провожал их в путь по дороге Демонов, а Мантарис встречал в конце этого пути. Они видели Волантис и Лис, Тирош и Мир, плавали вверх по Ройне, минуя Кроянские Горести, им довелось своими глазами увидеть развалины ройнарской столицы Ни Сар и богатство Норвоса. Но ни один из богатейших и великолепнейших городов Эссоса не мог заглушить ноющую тоску, что порой подступала комом к горлу. Астрид шумно выдыхает спёртый, сладковато-влажный воздух. — Чем дальше от северных земель, тем больше мне не по себе, — тихое признание вечно молчаливой спутницы заставляет Бьорна кинуть на деву быстрый взгляд. Подобные откровения не были чем-то обыденным. Волей богов — или забавы ради, — был дан ей в попутчики чрезмерно любопытный, самоуверенный мальчишка, мать которого молила её беречь сорванца, даже от себя самого. Отношения их выглядели странно, и складывались из издёвок, подколов, да грубой заботы. Но Астрид верно держала данный обет, которым связала себя с Бьорном сильнее любой рабской цепи. Крепко накрепко. — К югу от Студёного моря всё кажется каким-то ненастоящим. Бьорн понимает, о чем говорила спутница: у него возникает похожее чувство. Он привык к существованию чётких понятий о мире, войне, дружбе, чести. Его всегда учили быть искренним в собственных чувствах, не бояться их выражать, но уравновешивать умом. К югу от Скагоса люди кажутся чуждыми, напоминают напудренных актёров, что с лёгкостью меняют маски, лица, заставляя сомневаться в мотивах всех и каждого. Здесь нет близких и друзей, лишь соперники и враги. Здесь не принято открыто говорить, что думаешь, что чувствуешь, нутро заталкивают поглубже, кутают в слои шёлковых одеяний. Все кругом словно играют в какую-то игру, правил которой никто не знает, а проигрыш в ней может стоить жизни. — Скорее бы добраться до Волантиса, — совсем тихо говорит Рагнарсон. Астрид кидает беглый взгляд на Бьорна. Один Всемогущий, как же он вырос с тех пор, как нос их драккара впервые рассёк водную гладь Тюленьего залива. Скитания по восточным землям закалили и без того не в меру самостоятельного мальчишку, и выковали из него мужчину. Он знает, какого это — тяжело трудиться ради собственного пропитания. Идти без остановок многие дни через пустынные земли, лишаться отдыха и сна, ежечасно пребывая в опасности. Он может позаботиться о себе и тех, кто с ним рядом; знает, как убивать и защищать, как обрабатывать раны, какие растения спасают жизнь, а какие лишают её. Чему-то его научила она, чему-то они учились вместе, но всё же, глядя на мальчика сейчас, спустя столько пройдённых лиг, Астрид чувствует почти материнскую гордость. Она пульсируюет в груди и теплом растекается по телу. — Воистину! Сил моих нет, как осточертело это место! — прерывает её мысли Рутендо, бесцеремонно вмешиваясь в разговор. Астрид закатывает глаза. — А в Волантисе он будет стенать, что тухнет от безделья, — устало выдыхает она, откидываясь обратно на холодную землю. — Когда это такое было? — Ты всегда чем-то недоволен. — Гнусная ложь! Пока мы оставались в Толосе, я и слова кривого не сказал! — возмущённо отзывается волантиец, и его зачёсанные назад волосы блестят в свете костра. — Ровно два дня. Я считала, — парирует Астрид, заставляя Бьорна слабо усмехнуться. Мужчина что-то фыркает себе под нос, и через секунду лагерь вновь заполняют звуки тихого пения лютни и рассыпающихся в пепел поленьев. Ветер с Золотых полей приносит сырую прохладу, и Бьорну чудятся едва слышные отголоски печального волчьего воя.

~*~*~*~

Ослепительно яркое солнце стоит в самом зените. Золотые лучи падают на кипенно-белый снег, тщетно пытаясь согреть бескрайние Земли Вечной Зимы. Холодные северные ветра строптиво воют среди остроконечных пик горной гряды Теннии, и не дают теплу как следует прогреть промерзлые снежные степи. Кап. Кап. Кап. Белёсые корни многовекового стража вздыбливают землю, сплетаясь в запутанный клубок, точно тысяча змей. Здесь, в тоннелях глубокой пещеры, под покровом магического чардрева, тепло и тихо. Если прислушаться, кажется, что можно расслышать, как скрипят и прорастают корни. Всё глубже и глубже. Кап. Кап. Кап. Красный сок сочится из древесины, открытыми венами стекая по белой коре, багряными лужицами собираясь на чернеющей, промозглой почве. Тысячелетнее древо кровоточит похлеще раненого воина, невидимым взглядом взирая на мир. Кап. Кап. Кап. Под эту мерную, монотонную дробь кроваво-красных капель, Бран никак не может уснуть. Лежит на боку, на примятых мелких корнях, что сплетаются в подобие постели, который час подряд глядя на собирающиеся лужицы. От очередной грузной капли едва уловимые круги расходятся по багряной поверхности. Каждый новый звук — что удар рукояти кинжала точно в висок. Ему физически больно. Кап. Кап. Брану начинает казаться, что он теряет связь с явью и собственный рассудок. Минуты перетекают в часы, часы в дни и недели, а он и отследить этого не успевает. Выходить наружу опасно, вихты крутятся то тут, то там, обступая вход в убежище плотным кольцом. Остается лишь коротать время в этом подземном царстве вечной мерзлоты и нескончаемого полумрака. Сколько дней они провели в этой сырой, темной пещере? Какое сейчас время суток? В этом месте что утро, что вечер — всё одно. Всё одна долгая не заканчивающаяся ночь. Кап. Кап. Он всё чаще замечает безразличный взгляд Миры, устремлённый в серую каменную стену, равнодушный и бесцельный. Её боевая отвага и кипящий под кожей энтузиазм будто застывают прямо в жилах, на зимнем лютом морозе, и блеск в глубине зеленых глаз меркнет. Бездействие и вечный полумрак вгоняют всех их по очереди в окоченение, даже Лето постепенно каменеет, подстать своим гранитным сородичам в винтерфелльской крипте. Один лишь беззаботный Ходор умудряется сохранить своё детское любопытство, слоняясь по туннелям пещеры и разглядывая надписи по стенам и узоры, в которые сплетаются корни. Он — единственный, кто выглядит живым в этом стылом царстве мертвых. Кап. Кап. — Дуться сейчас — не самое лучшее решение, мальчик. Голос старика звучит бесцветно и слегка устало, будто силы вот-вот покинут его истощенное тело. Он провел в белесых корнях не один десяток лет, довольствуясь лишь обществом Лесного народа. И вот теперь, под закат этой долгой изнуряющей жизни, ему приходится воспитывать кучку несмышлёных детей. Бран ничего не отвечает, прикрывая глаза и делая глубокий вдох. Это долгое путешествие за Стену стоило им стольких сил, стольких потерь, а в итоге оказалось пустой тратой времени. Все его зеленые сны — каша из размытых, непонятных видений. Все его надежды снова ходить — туман на северном ветру. Все слова Трёхглазого ворона — сплошная околёсица, не имеющая смысла. Обрывки прошлой жизни, в которой Брану никогда не остаться и которые уже не имеют никакого значения для грядущего. — Жойен погиб ради этого? — тихо говорит он, так и не поднимая век. — Ради прошлого, которое не изменить, и бесконечных обещаний старика, который больше ничем не может помочь? Воцаряется звенящая, стылая тишина, лишь где-то на поверхности приглушенно воет ветер. Бран, с каждым прожитым днём, всё острее ощущает, что случившееся с Ридом — его вина. В груди уродливым пятном растекается боль. — Он погиб, потому что знал, ради чего приносит эту жертву, — скрипучий голос старика так схож со стоном белесых ветвей. Если бы Старк только знал, какая «награда» ждёт их по итогу, в одиночку бы прополз весь путь от замка Крастера обратно до Стены! — И ради чего? — фыркает мальчик. — Ради тебя. Слова эти вызывают болезненный прострел по позвоночнику, и Бран невольно морщится. Чувство вины и без того змеилось ядовитым клубком где-то под ребрами, а теперь и вовсе тяжестью ложится на плечи. — Сделай так, чтобы его жертва не стала напрасной, — тише говорит старик. — Как и жертва его сестры. Мальчик шумно тянет воздух — он вязкий и густой, застревает прямиком в глотке. Бран знает, что Ворон прав: даже если все их ожидания не оправдались, боги привели их сюда не без причины. И единственное, что ему теперь остаётся — узнать, что от него требуется дальше. Он поднимает отяжелевшие веки, тело бьет легкий озноб, глаза печет. Устало переворачивается на спину, приподнимаясь на локтях: взгляд упирается в чернеющий мрак одного из проходов — он ведет в длинный подземный тоннель, уходящий глубоко под землю. В этом сгустке чернеющей тьмы, мальчик видит едва различимые очертания чего-то, но чего именно — разобрать не может. Кидает взгляд на старика, тот смотрит в ту же бездну, и на лице его отражается непоколебимое спокойствие, будто все тайны мрака им уже познаны. Возможно, так оно и есть. Возможно, именно этому он научит Брана. Вот только, хватит ли ему сил для того, что уготовили старые боги? — Что, если я не смогу? — тихо говорит мальчик. — Что, если я не справлюсь один? Трёхглазый ворон медленно переводит на него взгляд своих водянистых глаз. Его морщинистое лицо, с тонкой точно пергамент кожей, смягчается. Сухие губы растягиваются в снисходительной улыбке. — Ты никогда не будешь один, Брандон Старк.