Земля туманов

Войны выигрываются хитростью.

Джордж Мартин «Буря мечей»

Северный ветер, строптивый и порывистый, сбивает лежащий на парапетах снег. Взвившись, как оголтелая собака, устремляется точным ударом в оконные рамы, и стеклянные ставни, звонко дребезжащие под этим натиском. Восточная стена вздымается от промёрзлой земли и верхушкой своей маячит в окнах винтерфелльского Великого Замка. Поверх темно-серого камня виднеется Королевский Тракт, петляющий среди снежных холмов, уходящий за горизонт. На многие лиги вперёд простирается сплошная белая пустыня — губительная и беспощадная. Снег, точно призраки мертвых, скользит по земле, бесшумно стирая следы живых. В покоях зябко и влажно, разожжённый камин едва справляется под гнетом подступающей зимы. Кажется, что знаменитый Винтерфелл индевеет, покрываясь коркой льда вдоль сводчатых потолков, и обогреть его не могут даже тысячи горящих каминов. Русе недовольно передёргивает плечами. Много недель он проводит в этом месте, день за днём коротая в холодных, серых стенах, и время будто замирает, совсем не двигаясь. Родной Дретфорт всегда жизнью кипит, бурлит точно огромный человеческий котёл, и дымчатые своды его дышат, совсем как живые. Винтерфелл же медлительный и понурый, замёрзший до самой каменной сердцевины, до самого основания. Эти заснеженные земли — такой же Север, как и у привычной Рыдальницы, и в то же время совершенно чужой. Развешенные по чертогам черно-красные знамёна его дома кажутся тут неуместными, они алеют чуждыми пятнами, сколько их не стели вместо скатертей да ковров, сколько вместо штор окна не занавешивай. Старковские земли его будто отторгают, отказываются принимать его людей, лошадей, псов, изживая всех по очереди, по замкнутому кругу: люди сгорают, лошади болеют, псы замерзают. На дальних берегах, что уходят в мутные воды Тюленьего залива, бесчинствуют ни то одичалые, ни то банды местных тунеядцев, и всё одно к одному складывается. И Русе бы решил, что совпадение всё это вот только в совпадения он не верит. Темными промозглыми ночами в беспокойных снах ему являются убитые противники с выточенными в камне лицами, а днём он слышит едва различимый шёпот, что доносится из глубины винтерфелльской крипты. «Тебе здесь не место», нашёптывают ему почившие, северные короли, и звериное рычание лютоволков вторит этому шепоту, задерживаясь по темным углам. В тишине пустынных покоев резкий дверной стук кажется оглушительно громким, и от того, Русе дёргается в сторону. — Милорд, прилетел ворон из Долины, — на пороге появляется Торрхен Уайтхилл, наследник Вершины, которого его лорд-отец отправил во служение своему сюзерену. Юношеский, высокий голосок совсем не вяжется с вполне мужской внешностью, и неприятно, гулко разносится по покоям. Русе кидает колкий взгляд через плечо и отворачивается обратно к окну. Он краем уха слышит, как парень мнётся на месте, прежде чем нерешительной поступью направиться к столу. Оставив послание поверх вороха бумаг, Торрхен нервно поправляет воротник своего плаща, словно пытаясь найти тепло в этом холодном помещении, и ещё пару мгновений проводит в раздумьях. Стоит ли подать голос? Но так и не собравшись для этого с духом, спешит в сторону выхода. — Есть известия о Старковских щенках? Тихий голос Русе сухой и отстранённый, чтобы услышать его, приходится дыхание затаить, и каким чудом Уайтхилл вообще что-то разобрал — остаётся загадкой. Паренёк разворачивается на каблуках у самой двери, напрягаясь всем телом — в последнее время лорд Болтон перебывает в крайне скверном расположении духа, и злить его лишний раз совсем не хочется. — Нет, милорд. Русе порывисто взмахивает рукой, и в тот же миг Торрхена сдувает будто сквозняком. Только скрипящая в петлях дверь отзывается сиплым стоном. Звуки его удаляющихся шагов эхом отдаются в пустых, холодных коридорах, а воздух в покоях кажется пропитанным запахом тлена. Будто сам Винтерфелл помнит каждую битву, каждое предательство. И каждого предателя. Болтон потирает гладкий подбородок костяшками пальцев. Младшие отпрыски покойного Нэда не дают ему покоя. Пока они топчут северные снега, пока дышат северным воздухом, власть его шатка и незаконна, а право на волчий трон зиждется лишь на грубой силе и природном коварстве. Впрочем, ушлый Мизинец заверял его в своей поддержке, и изъявлял желание закрепить позиции с помощью выгодного брака с одной из дочерей, Сансой. Но в союзе этом Русе до сих пор сомневается непрестанно. Как можно верить человеку, преуспевшего в коварстве больше него самого? Одного Хранителя Севера Бейлиш уже уложил на плаху, где гарантия, что он не станет следующим? Болтон дёргает головой в сторону, совсем как конь недовольный, едва слышно всхрапнув, и разворачивается к столу. Бумажный свёрток пестреет багряным пересмешником на сургуче, искушает и настораживает одновременно. Лорд задумчиво скользит взглядом по светлой бумаге, будто со свёртком в гляделки играет. Русе прекрасно понимает: справиться с осиротевшей девочкой намного легче, чем со старковскими вассалами, которые поднимут против него знамёна сразу же, как только сапоги младших отпрысков покойного лорда переступят порог их замков. Вот только у всего есть своя цена, даже у бедной брошенки Сансы, и то, какую цену запросит Мизинец, волнует его больше всего остального. Мужчина тянет тонкую, сухую руку к посланию, двумя пальцами ломая печать — она с хрустом исходит трещинами по самой середине, рассыпаясь на мелкие крошки. Ветер за стенами перерастает в снежную метель, вновь принимается неистово биться в стеклянные окна, но Русе уже не обращает внимания на этот неприветливый звук. Глаза его бегают по аккуратно выведенным строчкам письма. Вьюга прорывается в главный двор, несётся вдоль гостевого дома и караульной, огибая Первую Твердыню. Вздымается вверх по камням, бьёт по оскалившимся, звериным пастям многовековых горгулий, и устремляется вниз, прямиком к темнеющему входу в древнюю крипту. Из сгущающегося внутри мрака доносится приглушенный, волчий вой.

~*~*~*~

Море никак не хочет униматься. Порывистый, промозглый ветер вздыбливает водную гладь, она пенится и белеет, остервенело обрушиваясь на берег. Драккары кидает из стороны в сторону, и лишь якоря не позволяют стихии разбить деревянные борта в щепки о влажный берег. Чернота вод Узкого моря так сильно отличается от серебристо-зеркальной глади залива Каттегата. Бывало, заплывёшь в самое глубокое место, глянешь под основание лодки и видишь дно, будто до него можно было дотянуться рукой. Чистота тех вод находила отражение в кристально-серых глазах Гиды. В его разуме всё ещё хранятся воспоминания о ней — бережно, трепетно и нежно. Он помнит капну светло-русых волос, заплетённых в тугую и низкую косу, в основание которой всегда вплетались летние цветы. Помнит её взгляд цвета пасмурного неба, способный мягкостью своей разрушить самые крепкие стены, унять любую боль. Знай он, что она всё ещё ждёт его на берегу той самой бухты Каттегата, боль его не казалась бы такой сильной, подтачивающей основание хребта. Но от неё осталось лишь воспоминание. Образ, невесомый и лёгкий, как и сама Гида. Он так и не простился с ней, когда вернулся на родные берега после её смерти. Сделал вид, что ничего не случилось, сделал вид, будто у него никогда и не было дочери. Отказывался разговаривать о ней даже с Лагертой. Возможно, поэтому их отношения окончательно расстроились. Материнское сердце разбилось на тысячи осколков в тот самый миг, когда дочь сделала свой последний вдох, и осколки эти некому было собрать. Эта сильная, волевая дева щита так нуждалась в нём в тот момент, но Лотброк спрятался за маской безразличия. Он носит эту маску до сих пор, заталкивая поглубже собственные, вырванные внутренности — они кровоточат незаживающими ранами. Эта боль глубока, как воды каттегатской бухты; глуха, как самая густая чаща Зачарованного леса; темна, как тени, что отбрасывают острые скалы Скагоса, упирающиеся верхушками в самое небо. Ветер с моря рьяным порывом ударяет в подножье скалы, подгоняя чёрные волны, и Рагнару чудится, будто он сипит знакомое имя. Гида. Он не знает, почему именно в этот момент смерть единственной дочери ощущается особенно остро. Что напомнило о ней? Серость штормовых облаков, через которые едва пробивается солнечный свет? Или затравленный девичий взгляд, который он поймал на себе, когда оставлял пленницу одну в тонкой, продуваемой палатке? С утёса обрыва несмело выглядывает приземистая башня. На внешней стене ещё вчера одинокими силуэтами стояла пара-другая воинов, сегодня же от их присутствия не осталось и следа. Лорды Вестероса кичились своим положением, но на деле имели лишь кусок земли, да уродливый замок с башнями, годный только на то, чтобы держать в нём скотину. Каменные стены, на которые они с такой яростью полагаются, на деле лишь пустой звук. Лотброк разглядывает массивные кремневые плиты, на ходу пересчитывая швы, выискивая слабые места. Он всегда так делал: искал уязвимость, и не важно, кто перед ним стоит — простой крестьянин, ярл или конунг, — у каждого есть слабое место. Нужно лишь найти его и посильнее надавить. Эта привычка не раз спасала ему жизнь и столько же раз приносила победу. И этот уродливый замок — ещё одно тому доказательство. Рагнар залпом выпивает хмельной напиток из кожаного бурдюка, картинно сморщившись. Ему не нравится та кислая дрянь в дубовых бочках, которую его люди нашли в подвалах башни, как не нравится местная еда и местные девки. Эти края, забытые Старыми Богами, вызывают брезгливость, хочется скорее убраться подальше, в знакомые воды Студёного моря. Лотброк поднимается на ноги, подошвы сапог глубже уходят под влажный, зябкий песок. Следует как можно скорее закончить все дела на этих берегах и отправиться в обратный путь. Боги благоволили им во время всего путешествия, но Рагнар слишком хорошо знал: боги на то и боги, чтобы без жалости и милосердия отнимать все благословения. Он кидает взгляд на узкую каменистую дорожку, которая тянется по склону вверх, до самой башни. Звук мягкой, знакомой поступи едва различается из-за шума морских волн, и эти крадущиеся шаги скаг скорее чувствует покалыванием в затылке, нежели слышит. Флоки останавливается совсем близко, за левым плечом, Рагнар чувствует его тёплое дыхание у своего уха. — Не нравится мне всё это, — растягивая слова, точно строчку из песни, говорит воин. Его цепкий взгляд скользит по берегу, будто проверяя на наличие угрозы, и тут же резко поднимается к башне. Невысокая, расплющенная, как ожиревшая от свинины баба, без единого окна. Такое сооружение не сможет укрыть от беды, а если поджечь первые этажи, оно и вовсе превратится в смертельную ловушку. Без окон, без возможности спастись. Флоки картинно морщится. — Чем дольше мы сидим здесь, тем больше риска быть раскрытыми и потерять преимущество неожиданности. Пора или продвигаться дальше, или возвращаться на драккары. — Ты сегодня особенно проницателен, — отзывается ярл, шумно втягивая влажный воздух. — Но нужно дождаться Арна. Посмотрим, какую весть принесут вороны. Флоки хмыкает в ответ, но губы его всё же растягиваются в довольной ухмылке. Эти жалкие, отвергнутые богами люди понятия не имеют, кто ступил на их берега, прикрываясь завесой марева. Им покровительствует Тор, Один Всеотец оберегает и благословляет дорогу от самого Тюленьего залива. Гевьон наделила почти половину скагов талантами, которыми в Вестеросе может похвастаться едва ли пара человек. Флоки на мгновение прикрывает глаза, вслушиваясь в шумное движение волн. Голоса богов звучат в этой буре, разговаривая с ним, нашептывая прорицания. — Вороньё прилетело, — так и не открывая глаз, говорит скаг. — С севера. Лодброк легким, пружинящим движением поднимается на ноги, протягивая в сторону руку. Его синие глаза всё ещё устремлены в темную водную гладь. Флоки вкладывает в раскрытую ладонь маленький, аккуратно скрученный сверток, и, мурлыча себе под нос старинную песнь, оставляет ярла наедине со своими мыслями. — Видит она: вздымается снова из моря земля[1]. Скаг исчезает так же тихо, как явился, и единственным напоминанием о его присутствии служат следы от сапог на влажном песке. Рагнар переводит взгляд на послание, подушечкой большого пальца поглаживая сургучную печать — косой крест с распятым человком. На кухне стоит гробовая тишина. В потемках безоконного замка, при свете редких свечей, слуги пытаются выполнять свои ежедневные обязанности. Они усердно делают вид, что это пасмурное утро ничем не отличается от вчерашнего, но Вилла знает, что получается у них из рук вон плохо. Во всех их движениях есть что-то отстранённое, неестественное, как у людей заведомо обречённых. Женщина старается не обращать внимания на тревожную тяжесть в грудине, мешая густую похлебку большим деревянным черпаком. Ее бледные пальцы сжимают рукоятку до побелевших костяшек — так хотя бы пальцы перестают дрожать. Вилла чувствует на себе цепкий взгляд, который следит за каждым движением: кажется, что воин, поставленный над прислугой надзирателем, не упускает из виду ни одного лишнего вдоха. Их загнали сюда сразу же, как большая часть нападавших спустилась к воде, прихватив с собой малютку Алейну, и Вилла была уверена, что как только за ними закроется дверь, она услышит звук запирающей створы. А дальше исход лишь один — удушающий дым от огня, охватившего башню. Но дыма не последовало ни сразу после, ни спустя пару часов, и она сидела на холодном каменном полу, пытаясь провалиться в беспокойный сон. Ничего не вышло. Только под утро к ним явилась пара воинов — один из которых говорил на общем языке — и велели им начинать топить котлы и приниматься за работу. Этим она и занималась всё утро, стараясь не думать о будущем и отгоняя мысли о судьбе юной Стоун. Когда звук приближающихся шагов доносится сквозь приоткрытую кухонную дверь, Вилла даже не обращает внимания, слишком сосредоточившись на своей работе. Дверь тихо скрипит в ржавых петлях, за спиной слышится тихая, незнакомая речь, будто кто-то специально коверкает родные слова, превращая их в околесицу. Женщина упорно игнорирует эти звуки, продолжая водить черпаком по кругу, наблюдая за образовавшимся на поверхности жидкости маленьким водоворотом. На задворках сознания она чувствует чужое присутствие и внимательный взгляд в собственный затылок, но из оцепенения выходит лишь тогда, когда надсмотрщик начинает выгонять служанок, выплевывая им в лица чуждую для слуха речь. Вилла с трудом разжимает пальцы, на ватных от усталости и страха ногах отворачивается от котла — взгляд её тут же цепляется за стоящего в дверях воина. Она узнала мужчину в тот же миг, как развернулась: цепкий взгляд коршуна, и в светлой бороде играет надменная ухмылка, совсем как прошлой ночью. Выражение его лица теперь навсегда запечатлелось в её разуме, будто выточенная на камне гравюра. Его рука лежит на верхушке боевого топора, подвешенного к ремню, но тело расслаблено, что не удивительно — он ведь её совсем не боится. Вилла только сейчас замечает, как на кухне стало тихо и пусто, лишь похлебка в котле недовольно булькает. Они остались наедине, и в комнате виснет неуютная тишина. Воин склоняет голову на бок, медленно скользя взглядом по фигуре служанки, и так же медленно поднимает его обратно к её глазам. И ей бы испугаться, почувствовать опасность от такого интереса к своей персоне, но Вилла точно знает, зачем этот человек пришёл к ней. Она устремляет взгляд на нагрудник, на котором едва заметно проступают очертания выбитого ворона. — Вы должны были дождаться послания, — наконец говорит служанка, обрывая стылую тишину. Её голос звучит тихо, но уверенно. Она больше волнуется, как бы не раскрыть собственную личину, чем своего собеседника. Мужчина медленной, расслабленной поступью направляется к кухонному столу, на ходу беря яблоко из ближайшей корзины. Вилла не уверена, понимает ли он общий язык, ведь ночью на площадке за него говорил другой человек. Но какой ещё у неё выход? Молчание до потери сознания всё равно ничем не поможет, а ей нужно выведать, что случилось с девочкой. Скаг неторопливо присаживается на край столешницы, любопытным взглядом оглядывая комнату, и делает глубокий вдох. — Терпение — не самая сильная моя сторона. Его говор звучит удивительно ладно, ни ошибок в произношении, ни акцента. Вилла мысленно хмыкает — собеседник хитёр и осторожен, как и следовало ожидать. — Вы хоть понимаете, как всё усложнили? — она делает шаг навстречу, но ловит на себе предостерегающий взгляд и останавливается. — Если до Бейлиша дойдёт, что здесь произошло… — И кто же ему об этом скажет? — прерывает её скаг, даже не повысив голос. — Все, способные передать твоему лорду хоть какие-то сведения, мертвы. Вилла в напоминаниях не нуждается, едва ли можно забыть резню, случившуюся меньше суток назад. И она отлично понимает, что за словами этими скрывается неприкрытая угроза: шутки с ним и его людьми заканчиваются плохо. Служанка делает глубокий вдох, чувствуя подступающее раздражение. — Что на счёт девочки? — стараясь сохранять спокойствие, спрашивает женщина. — Она ничего не знает, я не успела должным образом подготовить её к вашему появлению. А после вчерашнего она едва ли захочет вам доверять! На лице скага отражается скука, и он переводит взгляд на наливное яблоко в своей руке. — Мне не нужно её доверие, только она сама. Он подбрасывает плод, прежде чем с шумным хрустом откусить кусок. От такого равнодушия неприятно сводит челюсть. Малышка Старк с самого начала была разменной монетой в этой бесконечной партии, и Вилла это понимала. И всё же, она в тайне надеялась, что их новый союзник будет хоть немного милосердней, чем скользкий Бейлиш. Кто бы знал, что она так ошибается. — Потащите её силком?! Женщина чувствует, с каким остервенением выплевывает каждое слово, но ничего не может с собой поделать. С такими, как этот скаг, не шутят, но найти в себе силы для покорного смирения совсем не получается. А воин в ответ лишь пожимает плечами, больше заинтересованный поглощением пищи. — Если придётся, — он вновь переводит на служанку взгляд. — Если она — действительно та, за кого ты её выдаёшь. В голосе его звучит нескрываемая насмешка, и от наглости подобного предположения, и надменного тона, ей хочется швырнуть в него тот самый деревянный черпак. Вилла невольно вздергивает свой острый подбородок, подбираясь вся, как озлобленная кошка. — Вам недостаточно слова моего хозяина?! — даже не стараясь в этот раз скрыть раздражения, отзывается женщина. — Мне ничьих слов недостаточно, — скаг возвращается к поеданию яблока, вперив равнодушный взгляд перед собой. — Особенно твоего хозяина. Почему я должен верить ему? Или тебе? Она фыркает, едва останавливая себя от желания подбочениться. Медленно обходит собеседника по широкой дуге, не подходя ближе, но вставая прямо напротив. Рука с наполовину съеденным плодом замирает напротив рта, и их взгляды стравливаются в молчаливой схватке. На губах Виллы появляется едкая ухмылка. — Вы верите мне, — копируя насмешку в тоне, говорит она. — Может, на слово. А может, нашли способ подтвердить свои догадки. Иначе вы бы не проделали весь этот путь, от Скагоса до Перстов. Скаг сощуривает глаза, все так же не двигаясь, будто пытается разглядеть подвох. Будто пытается подловить её на лжи, с одного только взгляда. Вилла не знает, сколько времени они играют в эти гляделки, смотря друг другу в глаза, но в какой-то момент воин кивает. — Чудно, — говорит он, и отрывается от стола, кидая огрызок себе за спину. — Дайте мне с ней поговорить, — тут же вскидывается служанка. Она не успевает себя остановить от шага навстречу, но скага это, похоже, уже совсем не волнует. — Нет, — отзывается он через плечо, направляясь к выходу. — Я уговорю её последовать за вами добровольно! Его шаги не замедляются, и Вилла уже было думает, что их разговор окончен, но возле самых дверей мужчина останавливается. Делает глубокий раздражённый вдох, и женщина ловит на себе его брошенный через плечо недовольный взгляд — молчаливое позволение продолжить. Служанка медлит мгновение, прежде чем набраться смелости, на негнущихся ногах делая ещё пару осторожных шагов навстречу. — Она и так достаточно страдала за свою короткую жизнь, — тихо говорит Вилла, и перед глазами возникает осунувшееся, бледное лицо Сансы. — Дайте мне с ней поговорить, чтобы сделать всё это проще. Если не для неё, то хотя бы для вас. Скаг не двигается с места, не сводя со служанки глаз, и от этого пристального взгляда сердце в груди колотится, точно бешеное. Она мысленно молит всех существующих богов сжалиться над этой несчастной девочкой хоть немного. Один короткий вдох, затем другой, тишина между ними становится густой и почти осязаемой на ощупь. Собеседник больше не говорит ни слова, но, прежде чем он молча выходит за дверь, Вилла замечает, как черты его лица едва заметно смягчаются. Этельстан терпеливо ждёт на выходе из замка, прислушиваясь к тому, как в башне опасливо и настороженно протекает жизнь. Из печных труб валит тёмный дым, оставляя в воздухе терпкий запах сгоревшего жира и древесины. Откуда-то доносятся приглушённые голоса пленённой прислуги, их опасливые перешёптывания сливаются с завыванием ветра, проникающего сквозь бойницы. Поднявшийся порывистый ветер доносит до него обрывки фраз, запах навоза и костра. Он кладёт руку на холодный металл топора, подвязанного к поясу, будто это помогает удержать мысли в порядке. Взгляд падает на деревянную фигурку коня, которую он нашёл по дороге к замку — маленький резной силуэт, потемневший от времени. Он крутит фигурку в руках, пальцы привычно нащупывают шероховатые линии, вырезанные когда-то заботливой рукой. Что-то в этой безделице напоминает ему о детстве, о днях, когда он был простым послушником, а не воином, не участником этих грабежей и войн. Какое-то знакомое, тоскливое чувство теснится в груди. Это место пахнет, как его давно покинутый дом, оставшийся по ту сторону Студёного моря, на андалосских землях. Давно забытые ощущения навевают грусть, всё глубже погружая в воспоминания — одно тянет другое, затем третье, и так до тех пор, пока разум не начинает блуждать в этих обрывках прошедших дней, как в лабиринте. Жрец и не замечает вовсе, как Лодброк бесшумно подбирается сзади. Движется тихо, легко, как охотник в засаде, останавливаясь почти вплотную. — Скучаешь по всему этому? Спокойный голос Рагнара заставляет Этельстана вздрогнуть. Он, кажется, никогда не привыкнет к этим северным повадкам — скаги способны двигаться, как тени, не оставляя ни звука, ни намёка на своё приближение. Жрец делает короткий вдох, прогоняя навалившуюся тоску и растягивает губы в грустной улыбке. — Вроде того, — нехотя признаётся он. Его в очередной раз гнетут внутренние противоречия. Отчасти потому, что кажется неуважением скучать по старой жизни, имея эту. Отчасти потому, что жрец и сам не уверен, скучает ли. Что такое тоска по дому, если дом теперь — это море, походы, битвы и костры, вокруг которых скаги делят хлеб и рассказы? Он подбрасывает деревянного коня в воздух, и Рагнар ловко ловит безделицу, повертев её в руках. Этельстан не в первый раз замечает этот любопытный блеск в глазах друга, так не свойственный многим взрослым. Порой Лодброк и впрямь напоминал пытливого ребёнка. — Я как будто столкнулся с призраками прошлой жизни, — задумчиво говорит жрец, глядя перед собой. — Мы все с ними сталкиваемся, — понимающе кивает Рагнар, разглядывая предмет в своих руках. — Время от времени. Между ними воцаряется тишина. Не гнетущее, напряженное молчание, а редкая, уютная тишина, в которой можно дышать полной грудью. Которая позволяет каждому погрузиться в свои собственные мысли, при этом чувствуя удивительное единение — единение душ. Этельстану всегда было уютно в обществе Лодброка: можно было говорить, можно было молчать — и в обоих случаях чувствовать себя на своём месте. Несмотря на весь свой воинственный вид, Рагнар создавал вокруг себя странное спокойствие. Это не было безразличием — скорее, какой-то внутренней уверенностью. Во всём его облике чувствуется сила — не только физическая, но и сила ума, сила духа. В самые тяжёлые моменты, когда противоречия чувств рвали внутренности на части, именно его присутствие давало успокоение душе и облегчало боль. Жрец понимал, почему люди с такой лёгкостью шли за ярлом. Он умел внушать и раболепный страх, и восхищение. Он заражал идеями, какими бы невероятными они ни были. Вдохновлял на подвиги и сумасбродства. Благодаря ему скаги оставили позади столько берегов, пересекли Студёное и Узкое моря, стояли на этом самом пляже. Только благодаря ему. Ни один из его предшественников не рискнул бы вылезти из той норы, в которой скаги существовали веками. И ради своего народа Рагнар не чурался испачкать руки в чужой крови и не боялся проливать свою собственную. «Пусть царь будет над нами»[2] — гласили священные тексты Единого Бога. Но ярл никогда не был царём. Может, поэтому Лодброк — достойнейший из всех, кого Этельстану приходилось встречать? — Ты же понимаешь, что мы не готовы к походу на материк? — тихо говорит жрец, поднимаясь с каменных перил и неторопливо шагая к пляжу плечом к плечу с ярлом. Ему не дают покоя эти мысли. За столько времени, проведённого в боях бок о бок, он не понаслышке знал, как азартны бывают скаги. Одна победа подогревала этот кураж, вторая заверяла в благосклонности богов, третья внушала мысль о собственной неуязвимости. Забравшись так далеко от родных берегов и не встретив серьёзного сопротивления, легко было уверовать в необходимость продвигаться дальше. Но дело было не только в этом. Жрец чувствовал какую-то скрытую, неозвученную цель, за которой Лодброк так гнался последние несколько суток. И его сдержанная реакция на столь лёгкую победу лишь подкрепляла подозрения Этельстана: скособоченная башня не могла быть истинной причиной их путешествия. Он переводит взгляд на ярла. — Если это действительно твой план, разумеется. Рагнар молчит, стреляя в друга хитрым взглядом. В его глазах, чуть прищуренных от холодного ветра, вспыхивает огонёк лукавого веселья. Ветер усиливается, пуская по поверхности воды остервенелые волны. Воздух тяжелеет, холод въедается под одежду. Над головами нависает глухая свинцовая завеса — через неё не пробивается дневной свет. На этих берегах солнца будто совсем не бывает. Лодброк откидывает голову, оглядывая безрадостное небо, и делает шумный, глубокий вдох. — Шторм скоро закончится. Этельстан повторяет его движение, поднимая взгляд, но там всё то же беспросветное полотно, что и день назад, — по нему ничего невозможно прочитать. Он разглядывает расплескавшуюся над головой серость, пытаясь уцепиться хоть за что-нибудь, найти хоть какой-то намёк на просвет. Безуспешно. Голос Рагнара рассекает тишину: — В чём, по-твоему, разница между слабостью и милосердием? Жрец не спешит отвечать, позволяя собеседнику развить свою мысль. — Неспособность убить своего врага — трусость и мягкосердечие, — продолжает Лодброк. — Подобные качества не пристало проявлять ярлу. — Есть разница между женщинами и стариками — безоружными и напуганными, — и врагом, который вышел против тебя на бой с мечом в руках, — тихо замечает Этельстан. Они продолжают идти, оставляя глубокие следы во влажном, холодном песке. С каждым шагом обувь всё сильнее вязнет в размокшей крошке раковин, в пропитанной солью земле. Ветер гудит в ушах, бросает в лицо острые капли воды. — И даже к врагу можно проявить милость, если он признаёт своё поражение и просит о пощаде, — продолжает жрец. — Милосердие — не слабость, Рагнар. Это качество, присущее лишь достойным правителям, уверенным в себе и своей власти. Лодброк хмыкает в ответ. — Пощадив этих людей, я подверг своих опасности. Если кто-то из них сможет добраться до ближайшего поселения, на помощь замку ринется войско. И тогда у нас останется только два пути: сражаться или отступать. Перед глазами лоратийца всплывает лицо прошлого ярла Каттегата. Богатые одежды покойного Харальдсона, сложенные с благоговейной тщательностью, и многочисленные дары, которые чинно грузили на погребальный драккар. Лик напуганной Сигги, которая дрожащими руками протянула меч мужа своему новому ярлу. В её глазах стояли слёзы, а в глубине плескался страх — страх за свою жизнь и жизнь единственной дочери. Она понимала тогда, что даже если останется в живых, ей некуда будет идти: они одни на всём белом свете, без поддержки, без защитника. — Ты пощадил жену и дочь человека, который пытался убить тебя и твоих детей, — мягко говорит Этельстан. — Позволил им похоронить мужа и отца со всеми почестями. Оставил подле себя, дал приют под крышей собственного дома. Разве это не было рискованно? Они останавливаются у самой кромки воды, плечом к плечу, глядя в размытую, тёмную линию грозового горизонта. Ветер приносит с собой запах соли и сырости, тянет с моря холодом, пробирающим под самую кожу. Строптивые волны набегают на берег, пытаясь лизнуть носы сапог, и тут же откатываются обратно. — Они заслуживали смерти, это понимали все. Любой суд тебя бы оправдал, — продолжает жрец, переводя взгляд на ярла. — Но милосердие превозносится над судом. Лодброк лишь раздражённо фыркает в ответ, отводя взгляд к горизонту. На губах у него играет тень усмешки, но в глазах нет прежнего задора. — Ролло с Флоки с тобой бы поспорили. — Вырезать всех до последнего было бы проще, — соглашается Этельстан, не сводя глаз с друга. — Большинство бы так и поступило. Но разве ты — большинство? Рагнар встречает серый взгляд друга, и на его лице появляется ухмылка — дерзкая, самодовольная, но с тенью задумчивости. Ему нравится следить за витиеватыми мыслями лоратийца. Этот последователь Единого Бога был столь умен и так ловко пользовался словами, что Лодброк порой диву давался. Этельстан всегда воспринимался им как равный, и даже словесные перепалки или несогласие жреца с его мыслями и действиями были не в силах охладить то расположение, которое он завоевал с первой встречи. Возможно, Ролло прав — Рагнар позволяет другу гораздо больше наглости, чем остальным. Ветер вдруг меняет направление, принося с собой приглушённый птичий крик. Черные крылатые тени кружат над холмом. Предвестники судьбы, спутники богов. — Вороны что-нибудь ответили? — спрашивает Этельстан, невольно поднимая глаза к небу. Скаг отвечает не сразу, кивая на невысокий холм, что выглядывает из-за плеча Этельстана. — Арн всё утро вопрошает. Их разговор замирает, уступая место реву ветра и крикам птиц. На самом верху холма виднеется едва проступающий силуэт, сидящий прямо на сырой земле. Арн почти не двигается, только ветер играет прядями его волос, бросая их на глаза. Он медленно откидывает голову назад, подставляя лицо ледяному дыханию. Его взгляд устремлён куда-то за завесу людского мира. Этельстан знает, вороны в небесах — не просто тени. Они — посланники, несущие на своих крыльях слова богов. Жрец смотрит на птиц, чьи темные силуэты кружат над холмом. В следующий миг Арн устало роняет голову. Ворон, кружащий над его головой ниже остальных, камнем кидается вниз, резко каркая, приземляясь на плечо скага, пока остальные тени взлетают выше, растворяясь в мутном небе. — Боги дали ответ, — довольно произносит Рагнар. Этельстан заворожено смотрит на фигуру варга, который медленно приходит в себя после транса. Птица на его плече беспокойно переминается с лапки на лапку, резкими движениями поворачивая голову в разные стороны — она будто следит за окружающим миром, стережёт скага, точно верный пёс, пока тот не в состоянии почувствовать врага. Лодброк делает глубокий вдох. — Оставь нас. Лоратиец переводит на ярла внимательный взгляд — в нём застыл неозвученный вопрос, который вертится на языке последние сутки. Но жрец молчит пару гулких ударов сердца, прежде чем коротко кивнуть. Рагнар какое-то время стоит на месте, глядя в след удаляющемуся по песку другу. Ему претит это загадочное молчание в ответ на вопросы Этельстана — этот человек слишком хорошо его знал, слишком тонко чувствовал. Но, пока они на землях врага, пока их план не доведен до конца, ему приходится хранить молчание. Холодный влажный ветер совсем слегка унимается, на короткое время. Грузные серые облака замедляют свой бег, опускаясь ниже, нависая над самой головой — вроде не заметно, а на черепушку давит. Лодброк присаживает на корточки рядом с Арном, беря горсть влажной земли в ладонь и разминая её между пальцев. Варг выглядит изможденным, как бывает каждый раз, когда слишком долго приходится оставаться в вороньем разуме. Взгляд его единственного глаза направлен на едва различимую линию горизонта. — Ты видел, — говорит Рагнар. Не спрашивает — утверждает. Арн медленно кивает, встряхивая головой, будто отгоняя кружащиеся перед взглядом видения. Его отросшие волосы падают на глаза. — Речные земли горят, — его голос звучит хрипло, будто он кричал вместе с воронами. — Война и хаос по всему Континенту. Если мы уйдём вглубь страны, нас затянет в чужую битву, к которой мы не готовы. Рагнар задумчиво скребёт подбородок, глядя перед собой. — Мы не ради наживы сюда пришли, — напоминает он, скорее сам себе. — Но раз уж мы здесь, было бы глупо не взять то, что плохо лежит. Арн качает головой, замечая в глазах ярла знакомый, жадный огонёк. — Даже то, что лежит плохо — охраняется слишком хорошо. Лучше забрать то, ради чего пришли. Рагнар какое-то время молчит, мрачно глядя на землю — на ней остались следы его пальцев, песчаная грязь забралась под ногти и въелась в кожу. Он медленно поднимает голову к нему. Ворон над их головами делает круг, ныряя в дождевую тучу, растворяясь в тумане. — Что с лордом? — Скоро вернётся, — устало смежая веко, отзывается Арн. — Если не хотим его внимания, стоит уйти раньше. О, нет, внимания они не хотели. Как только этот Бейлиш прознает, что здесь случилось, слухи разнесутся стремглав, в считанные дни достигнув Королевской Гавани. А значит, и их тайный союзник прознает о его выходке. Лодброк хмурится собственным мыслям. — Ветра сменятся через сутки, — Арн кивает в сторону горизонта. — Уйдём завтра на рассвете, и доберёмся домой в два раза быстрее. Рагнар поднимается на ноги, скрещивая руки на груди, оглядывая бушующее море. — У нас есть неоконченные дела, до рассвета можем не успеть. Арн поднимается вслед за ним, расправляя затекшие плечи. — Ещё сутки в запасе у нас есть. Ярл удовлетворённо кивает, мысленно смирившись с неизбежным — он не любил, когда добыча ускользала у него из рук. Но делать было нечего, сейчас для них намного важнее хрупкая девчонка, чем сундуки с золотом. — Значит, домой, — задумчиво отзывается Рагнар, кидая взгляд на безрадостное небо. — Домой, — кивает Арн. Ворон каркает где-то над холмом, будто ставя печать на их решении. Ветер снова набирает силу, разгоняя волны, обрушивая их на берег. [1] Старшая Эдда, Прорицание вёльвы. [2] 1 Самуила, 8 глава, стих 19.