Земля туманов

Каждый человек носит маску, и ложь —

самый надежный наряд.

Джордж Мартин «Буря мечей»

Бушующие воды Студёного моря. Голая и бесплодная, каменистая земля, продуваемая всеми возможными ветрами. Скалистое побережье с грязью и тиной вперемешку с песком. Ах да, приземистая и скособоченная башня с горсткой безмозглых весторосских отбросов — вот и всё достояние, которым может похвастаться этот дальний берег, к которому они стремились без остановки несколько долгих дней. Ролло раздражённо сплёвывает себе под ноги. Они уже сутки сидят на этом скалистом пляже — без дела, без планов, без трофеев. Все скромные и сколько-нибудь ценные пожитки давно выволокли наружу, но и содержимое тех сундуков скорее походило на наследство бездомного. Не за тем они проделали такой изнурительный путь от самого Тюленьего залива, не для того морозили задницы на остервенелых северных ветрах. Он не понимает, зачем они здесь. Как не понимает и того, чего добивается его царственный брат, с какой целью привёл их в эти негостеприимные, бедные земли. А скагг точно знает — цель у Рагнара была всегда, даже если о ней не говорилось во всеуслышание. Лодброк брезгливо морщится. Бросает взгляд на уродливое каменное строение и отпивает из бурдюка кислое пойло. Ролло точно знает — он будет последним, с кем брат поделится своими планами, и мысль эта удваивает змеящуюся в груди обиду. Их связывала общая кровь, общий очаг, он всю жизнь был безоговорочно предан ему, рисковал ради него жизнью, не задумываясь. Но, казалось, этого всегда будет мало. Казалось, всегда найдётся кто-то другой, кому будет оказана та благосклонность, которую он заслуживал по праву — не только по рождению, но и за все свои старания. Всё, что ему дозволено — наблюдать со стороны и делать то, что велят, не задавая лишних вопросов. Растущий гнев примешивает ревность, тянет за собой зависть, задетую гордость — всё кипит в одном большом, раскалённом котле прямо у него под рёбрами, выжигая клеймо на внутренностях. Он хочет большего, он способен на большее — Ролло это точно знает! Но никто вокруг, похоже, не воспринимает его всерьёз, не видит тот потенциал, который он сам чувствует в себе. Даже его собственный брат, предпочитающий ему язычника-лоратийца. Ролло отпивает ещё вина большими, жадными глотками и бросает взгляд на холм, на котором весь день просидел Арн. Он знает, что Рагнар сейчас с ним — видел собственными глазами, проследил так ловко, что его никто и не заметил. Варг — ещё одно доверенное лицо его брата, с которым тот шушукается по углам да за закрытыми дверьми. Над головой кричат вороны, где-то в плотных грозовых тучах — они будто свидетели его маленького шпионажа, способные растрепать все его секреты. Ему вдруг хочется замахать на них руками, разбрасываясь проклятиями. Ролло кидает злой взгляд в небо, краем глаза замечая силуэт, неторопливо двигающийся по берегу от холма. Этельстан пересекает береговую линию, ловко поднимаясь по скалистой земле. Ролло наблюдает за ним, не шевелясь, но в груди зреет раздражение. Этот лоратиец, чужак, язычник, что вдруг стал для Рагнара ближе, чем родной брат. Чем те, кто сражался с ним бок о бок все эти годы, проливали кровь ради него, мерзли в бурях и голодали в походах. И Лодброк доверяет ему то, что скрывает ото всех остальных. Ролло чувствует, как пальцы его свободной руки сжимаются в кулак. Взгляд лихорадочно мечется по холму, выискивая ещё две знакомые фигуры. Они знают что-то, чего не знают остальные. Жрец замечает притаившегося на корточках скагга, когда преодолевает очередной скальный подъём. Встречает его острый взгляд в привычной равнодушно-любезной манере, от которой Ролло хочется зубами заскрежетать, и собирается уже было двинуться дальше. Но Лодброк поднимается на ноги пружинистым движением, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Тяжёлый взгляд прожигает насквозь. — Что происходит?! — с плохо скрываемым раздражением выплёвывает скагг. Этельстан замирает на месте, задумчиво скользя взглядом по суровому лицу, будто размышляя, а стоит ли вообще вступать в этот диалог. Кидает неторопливый взгляд через плечо. Ворон над морем делает последний круг и скрывается за гребнем холма. — Об этом лучше спросить у него, — степенно отзывается жрец, кивая на вершину. Ролло презрительно фыркает, не сдержав раздражённый, лающий смешок. От него в очередной раз отмахиваются. Разумеется. — Но ты ведь знаешь, правда?! Его слова звучат как утверждение, нежели вопрос. Лодброк делает шаг навстречу лоратийцу, оказываясь вплотную, возвышаясь над ним своей широкоплечей фигурой. Вино горит в крови, разогревая гнев, и ему плевать, что перед ним любимец брата. Рука с зажатым в кулак бурдюком бесцеремонно направляется в сторону жреца. — Ты же его любимчик! — ядовито тянет Ролло, выставляя указательный палец, тыча им в тёмную кожу нагрудника. На лице Этельстана не дёргается ни единая мускула, лишь серые глаза чуть прищуриваются. Что-то едва заметно дрожит в уголках его глаз. Ролло не может понять — насмешка это или жалость. — Как много ты выпил, Ролло? — интересуется жрец, ни на миг не отводя взгляда от его тёмных глаз. Эти слова звучат как обвинение и застают Ролло врасплох — на мгновение кажется, будто он сморозил очередную глупость. Он растерянно моргает, но тут же берёт себя в руки, всхрапнув, как недовольный конь. — Недостаточно, — сипит он в горлышко бурдюка, залпом осушая мех до дна. Этельстан лишь окидывает скагга странным взглядом и, не говоря больше ни слова, продолжает своё восхождение. Наверху, на холме, медленно поднимается ещё один ворон. Строптивый, порывистый ветер то затихает, то распоясывается вновь. Яростными ударами бьётся в тканевые стены палатки. Остервенело треплет ткань, пытаясь разодрать невидимыми когтями. Сидя на влажной песчаной земле, Санса чувствует, как усталость и холод берут верх над ясностью разума. Тело бьёт лихорадочная дрожь. Лёгкая ткань ночной рубахи не может защитить от пронизывающей сырости, сколько ни натягивай её на ноги. Туго затянутые, грубые верёвки врезаются в кожу на запястьях и щиколотках, багряные полосы расползаются под нитями. Крашенные тёмные волосы спадают на лицо и липнут к взмокшей от влаги шее. На ткани рубахи, там, где она касается раненных коленей, проступают алые подтеки. Санса не знает, сколько времени прошло с тех пор, как её волоком затащили внутрь палатки. Связали по рукам и ногам, швырнули на песок, оставив одну в окружении ящиков и бочек. Она не сомкнула глаз за эти тягучие, бесконечно долгие часы — каждый резкий звук заставлял внутренности сжиматься от страха. Наученная собственным горьким опытом, и рассказами о судьбе пленниц, Санса всё ждёт момента, когда сквозь тканевый занавес пройдёт чья-нибудь тень. Когда у неё не останется ни единого шанса на спасение. Но время идёт, а она всё так же недвижимо сидит в той позе, в какой её оставили. Единственная её компания — собственного одиночества. До слуха доносятся чужие голоса. Они ведут негромкие разговоры, смеются и поют на незнакомом языке. Ей вдруг вспоминается комната в Винтерфелле, окна которой выходят на Восточные ворота. За сторожевой башенкой виднеется Королевский тракт, убегающий вдаль по северным землям. Он минует Перешеек, Королевство рек и Холмов, тянется до самых Речных ворот Королевской Гавани. Она так часто наблюдала за извилистой дорогой, представляя, как богато украшенный экипаж увезёт её из дома к ступеням Красного Замка. Как давно это было. Как же глупа она была. Сейчас бы вернуться назад, в те знакомые покои родового замка, и часами смотреть в даль, не зная тревог. Санса всё бы променяла на тепло от родного очага, шерстяной плед на плечах, на тихий голос матери. Кто-то за тканевыми стенами палатки вновь негромко напевает. Среди чуждых слов ей чудятся знакомые строки северных баллад. — Ты будешь спать, моя любовь, в постели пуховой… — шепчет Санса, обнимая замёрзшее тело руками. Слезы подступают к глазам. Маленькая ранка на животе, там, где в плоть впивалось острие меча, болезненно саднит. Она вдруг задаётся вопросом: что станет с её останками, когда она умрёт? Позаботится ли кто-нибудь о них? Доставит ли в Винтерфелл, чтобы уложить её бледные кости в отведённую для неё могилу, высеченную из камня ещё при её рождении? Будет ли её прах покоиться рядом с отцом, матерью и братьями? Или она навсегда останется здесь, на продуваемом всеми ветрами побережье, рядом с безымянной башней? Потерявшись в размышлениях, Санса не сразу слышит оживлённые голоса снаружи. Приходит в себя лишь тогда, когда полы лёгкого занавеса расходятся в стороны, впуская внутрь фигуру воина. Становится темнее, пространство будто сжимается. В нос ударяет запах железа, кожи и костра. Испуганный девичий взгляд встречается с голубым огнём его глаз, и Санса чувствует, как сердце пропускает удар и ухает куда-то в пятки. Мужчина стоит у входа, глядя на свою пленницу со смесью задумчивости и бесстрастия. Этот взгляд вызывает желание затравленно прятать глаза, но она удерживает себя, какой бы сильной ни была удушающая обречённость. Затаив дыхание, девушка наблюдает, как воин неспеша подбирается ближе. Мягко, неслышно ступает кожаными сапогами по влажному песку, и с каждым его шагом внутренности сжимаются всё сильнее. С плеча свисает кусок серой материи, в которой Санса признаёт шерстяную ткань лишь в тот момент, когда мужчина присаживается перед ней на корточки. В нос ударяет кислый, терпкий запах, перемешанный с запахом морской соли и тины, принесённого с берега. Он изучает её, разглядывает, будто пытаясь найти что-то в измотанном облике, и Старк не может отделаться от ощущения неотвратимого рока, нависшего над головой. Она неосознанно дёргается в сторону, когда воин резким движением стягивает с плеча ткань — будто ждёт неминуемого удара. От этой реакции на его лице появляется ухмылка, острая, точно лезвие ножа. Санса сидит, не двигаясь, в ожидании худшего: будут ли её бить, издеваться, бесчестить — она не знает, но мысленно готова к самым жутким вещам. В конце концов, похоже, это её неизменная участь — жить в страхе, в боли и бесконечных лишениях. Но захватчик не спешит причинять боль, лишь накидывает шерсть на озябшие девичьи ноги и продолжает пристально рассматривать её. От этого Сансе делается не по себе. Ей хотелось бы знать, чего он от неё хочет. Чего ждёт, притаившись напротив, точно хищный зверь, заставляя её тело исходить мелкой дрожью? Он смотрит не так, как смотрят победители на своих пленников. Не с жестокостью, не с похотью, не с презрением. В его взгляде — какая-то ленивая заинтересованность, как у охотника, решающего, стоит ли отпустить добычу, или добить её прямо здесь. Только вот, девчонка не ведёт себя как добыча. Она не угрожает, не кидается обвинениями, не рвётся на волю, не молит о пощаде со слезами на глазах. Просто ждёт, будто смирившись, не смотря на собственный страх — Рагнар чувствует его, видит в мелкой дрожи её тела. Это настораживает и интригует одновременно. Его рука медленно тянется к бледному лицу, хватаясь цепкими пальцами за прядь тёмных, спутанных волос. Санса чувствует, как мужчина пропускает прядь сквозь подушечки пальцев, и на мгновение ей кажется, что он обо всём знает: о природной рыжине, что уже начинает проступать сквозь тирошскую краску; о её настоящем имени, которое нельзя произносить вслух; о её происхождении, от которого она вынуждена открещиваться. Мысли эти вселяют ужас. Девочка хмурится, задерживая дыхание, но глаз не отводит — и это неожиданно цепляет. Она боится, но отказывается сдаваться. Грубые, мозолистые пальцы задевают кожу скулы, заправляя выбившиеся волосы за ухо. Прочерчивают контур до самого подбородка, приподнимая девичье лицо — он будто ждёт, что она даст слабину. Но пленница упрямо смотрит на него в ответ, даже дрожащая, уставшая и отчаявшаяся. Вопреки всем мыслимым законам, её тело подаётся навстречу, отзываясь на прикосновение, на тепло человеческих рук. Рагнар чувствует горячее, рваное дыхание на своих пальцах, пока придерживает голову девчонки за подбородок. Она выглядит слишком хрупкой, болезненно худой, с залегшими под глазами тенями. Тусклый дневной свет и темнота волос лишь сильнее подчёркивают её почти прозрачную бледность. Назвавшаяся Алейной, пленница походит на беспомощного оленёнка, едва стоящего на ногах. Всё пытается храбриться: не прячет глаза, не отстраняется, не молит о пощаде. Но продрогшее тело выдаёт с потрохами — Лодброк замечает, как она напряжена, как задерживает дыхание от каждого прикосновения, как сглатывает — тяжело и шумно. Тонкая ткань ночной рубахи не греет совсем, но девчонка кутаться в неё, точно в доспех, и не говорит ни единого слова. В синеве глаз — оттенком под стать губам, — плещется настороженность и какая-то невероятная усталость. Она будто видела всё это раньше, будто он — не первый, и не последний пленитель за её короткую жизнь. Как будто она успела пережить что-то пострашнее, и всё, что будет дальше — лишь продолжение нескончаемых мучений, к которым она давно привыкла. Стоит ему убрать руку, как девчонка тут же принимается комкать шерстяную накидку. Скагг хмыкает, вытаскивая из ножен на поясе короткий нож. Одним сильным, быстрым движением рассекая нити верёвок на тоненьких запястьях — так вспарывают брюхо животного, попавшего в капкан. Девочка дёргается было в сторону, прижимая руки к груди, но от того, как снисходительно воин закатывает глаза, ей почему-то становится стыдно. Ещё одно движение, и путы на щиколотках ослабевают, позволяя Алейне закутаться в накидку по самый нос. Шаги Этельстана ни с чем не перепутать — легкие, быстрые, но слышно их за пару лиг. Жрец так и не научился ступать бесшумно, под стать скаггам. Ему бы поучиться у Флоки — вот уж кто способен незаметно перерезать горло своей жертве, хоть в самой гуще толпы на капище Старой Уппсалы. Лоратиец появляется у входа, держа в руках дымящуюся плошку. Густой, наваристый запах горячей похлёбки смешивается с сыростью палатки, запахами мокрой шерсти, тины и копчёного рыбьего жира, которыми пропитан сам воздух у моря. Он окидывает внимательным взглядом парочку, замершую друг напротив друга, и чуть заметно хмурится. — Жива твоя ненаглядная, — бросает Рагнар через плечо, на скаггосском, и скользит по жрецу ленивым, насмешливым взглядом. На лице Этельстана пробегает тень снисходительного неодобрения. Эти нотки веселья в голосе ярла кажутся ему совершенно неуместными, когда напротив дрожит от страха едва живая девочка. Лодброк любезно уступает жрецу своё место, присаживаясь на один из ящиков, расставленных по палатке. Влажная древесина жалобно скрипит под его весом, и в этом звуке есть что-то раздражающе-земное, слишком непривычное после долгого плавания по безграничному морю. — Я принёс вам горячей похлёбки, миледи, — мягко проговаривает Этельстан, протягивая девушке деревянную посуду. — Пища весьма скромная, но поможет согреться. Санса медлит, прежде чем принять еду из протянутых рук. Бросает на говорящего беглый взгляд из-под ресниц, и тут же опускает глаза в тарелку. Спокойный, тёплый голос мужчины убаюкивает, и это заставляет сердце болезненно сжиматься — Старк не понаслышке знает, как жестоки бывают те, кто прикрывается притворной заботой. Говор у второго мужчины странный, непривычный для этих мест, с мягкими, протяжными звуками — можно подумать, что он уговаривает испуганного ребёнка. Она не рискует снова поднять взгляд, уставившись в тёмную поверхность жидкости в миске, но всё же успевает заметить, что этот человек не так уж сильно отличается от жителей Вестероса. Смуглый и светлоглазый, с тёмными волосами, ложащимися мягкими волнами. Плавные, аккуратные черты лица делают его привлекательным, внимательный взгляд внушает доверие — он походит на выходца с Железных островов. — Прошу простить мне мои манеры, не было возможности представиться при нашей первой встрече, — всё так же мягко говорит жрец, присаживаясь перед ней на корточки. — Моё имя Этельстан. Санса не отвечает, лишь плотнее кутается в шерстяную ткань накидки, пряча в ней подрагивающий подбородок. — Довольно любезностей, у нас дел невпроворот, — прерывает Рагнар, нетерпеливо поёрзав на своём месте. От внимания Этельстана не ускользает, как напрягается девушка, стоит Лодброку заговорить. Он бросает ярлу укоризненный взгляд через плечо. — Ты не мог бы быть более приветливым? Фраза звучит поучительно и даже дерзко, словно жрец наставляет нерадивого ученика, но Рагнар и не думает обращать на это внимания, лишь ухмыляется в ответ. Он уже давно привык к сердобольности лоратийца. — Я сегодня само очарование, разве нет? — наигранно невинным тоном уточняет скагг. — Ты знаешь, что я имею в виду, — закатывая глаза, отзывается Этельстан. — Девочка и так напугана, не заставляй её бояться ещё сильнее. Светлая бровь Рагнара иронично изгибается. — Я даже не начинал её запугивать, — резонно замечает он, насмешливо ухмыляясь. Санса прислушивается к каждой фразе, пытаясь уловить смысл чуждых звуков. В этом языке есть что-то завораживающее, манящее, почти колдовское — так звучат заклинания асшайских ведьм с далеких берегов Края Теней. Это голос земли старых богов, древний и нерушимый. Девушка воровато поднимает взор на скагга, исподтишка его разглядывая. Острые черты лица и пронизывающий до костей, внимательный взгляд. Светлые волосы заплетены в косы на макушке и убраны назад, а по бокам и вовсе гладко выбриты. Замысловатые узоры и символы покрывают кожу, начинаясь от висков и заканчиваясь где-то на затылке, будто метки старых богов. Ничего подобного Санса в жизни не видела. Над его бровью бледнеет шрам, кудрявая борода скрывает насмешливую, опасную ухмылку, не сходящую с его лица ни на минуту. Его одеяние незнакомо. Вместо литых лат — подобие дублета из плотной кожи и плетёная из металлических колец кольчуга, на нагруднике —летящий воронов силуэт. Он не похож на рыцарей Королевской гвардии, с их позолоченными шлемами и белоснежными плащами. И, уж тем более, он не похож на короля. В облике его нет ни пышной роскоши, ни богатства — только грубая, неуловимая сила, от которой по спине бегут мурашки. Санса вновь опускает взгляд в миску. Желудок сводит от голода, но кусок не лезет в горло. В ушах гулко отдаётся бешеный пульс, да так сильно, что, кажется, можно оглохнуть. — Прошу вас, миледи, поешьте, — говорит Этельстан, и его мягкий голос заставляет девушку прийти в себя. — Вам нужно восполнить силы. За спиной раздаётся недовольный вздох, и жрец едва сдерживает смешок. Рагнар никогда не отличался терпением — ему результаты подавай сию секунду. Но, когда имеешь дело с напуганными людьми, нужно действовать осторожно. Медленно, не спеша — всё равно что идти по тонкому льду. Когда девушка наконец-то принимается за пищу, Этельстан откидывается назад, усаживаясь прямо на песок, и в палатке раздаётся его довольный вздох. От столь пристальных взглядов Сансе не по себе, так что она предпочитает не отрывать глаз от собственных рук, судорожно цепляясь за деревянную посуду. — Вам удалось поспать сегодня ночью? Девушка едва не давится жидкостью во рту, но пересиливает своё тело, которое будто сопротивляется любому жесту со стороны захватчиков. Она слабо кивает, просипев: — Благодарю. Этельстан сразу понимает, что её слова — вежливая ложь. Конечно, она не спала. О каком сне может идти речь, когда её выволокли из собственной постели, угрожали жизни и сделали пленницей? Её наверняка одолевали холод, страх и леденящий душу ужас. — Я позабочусь, чтобы вам обустроили более удобный угол. — Спасибо, — отзывается девушка и протягивает всё ещё наполненную плошку, не съев и половины содержимого. — Очень вкусно. — Не особо, — усмехается Этельстан, принимая посуду из дрожащих рук. — Но это лучше, чем ничего. Девочка покрепче кутается в накидку, но всё равно дрожит — то ли от холода, то ли от страха, а может, и от того и другого сразу. Жрец бросает взгляд через плечо, туда, где Рагнар восседает на деревянном ящике, будто на троне, подавая невидимый знак. Лодброк поднимается на ноги, ленивой расслабленной походкой направляясь к выходу. Собственной спиной чувствует, как девочка наблюдает за ним —настороженно, исподтишка, — и не может удержать себя от соблазна ответить. Перед самым выходом, стреляет через плечо острым взглядом, и Алейна тут же отводит глаза, вздрагивая в плечах. Эти признаки скрытого любопытства, проступающие сквозь страх, забавляют. На улице всё так же серо. Лишь едва различимое пятно проступает сквозь свинцовые плотные тучи — оно медленно ползет от зенита вдоль каменистого побережья на запад. Воздух влажный и густой, легкая дымка тумана оседает под ногами. Рагнар делает глубокий вдох, расправляя плечи до приятного хруста, и делает вид, будто не замечает спускающуюся на пляж женщину. Вилла ступает решительно и твердо, не оглядываясь на следующих позади воинов-надсмотрщиков, не блуждая затравленным взглядом по сторонам. Её глаза смотрят прямо, ясно и уверенно, на лице нет и намёка на страх — эта низкорожденная служанка точно знает, как вести себя в окружении стервятников. Рагнар хмыкает себе под нос, так и не удостоив женщину взглядом. Вилла выходит на каменистый берег, ускоряя шаг, да так, что Лейфу приходится опустить на её плечо свою тяжелую ладонь. Она косится в сторону воина, но тут же одергивает себя, чуть замедляясь. Ей остается всего несколько шагов до той самой палатки, в которой уже сутки мерзнет нечастное дитя, а эти варвары даже шаль шерстяную не дали ей захватить. Женщина прогоняет раздражение, скрипнув зубами. Она ровняется со скаггом, останавливаясь плечом к плечу. Не сводит глаз со входа в палатку, пока мужчина продолжает смотреть в противоположную сторону. Они будто древнее божество, смотрящее и в прошлое, и в будущее одновременно. Вилла чувствует, как воины за её спиной остановились, почтительно выдерживая расстояние. Ей не хочется, но она делает то же самое — выказывает уважение тому, кто сильнее её, у кого сейчас больше власти. Поэтому стоит неподвижно, дожидаясь разрешения войти. Рагнар лениво поворачивается к замеревшей на месте служанке. Оглядывает её спокойный профиль придирчивым взглядом — бледное лицо точно неподвижная маска на мёртвом. Он поднимает руку с зажатым в пальцах желтеющем свёртком бумаги. Вилла видит это движение краем глаза, и поворачивается в ответ, взглядом окидывая донесение. Принимает свёрток твердой рукой наполовину его развернув — ей хватает мгновения, чтобы понять, что это за послание. — Будь убедительней, чем в наш последний разговор. Его слова — и предостережение, и угроза одновременно. В голубых глазах тлеет опасный огонёк, не предвещающий ничего хорошего при любом раскладе, но Вилла знает — у неё больше нет выбора. Подаётся вперёд, намереваясь войти внутрь, но скагг быстрым движением ловит её за локоть, останавливая рывком. Их взгляды стравливаются, сыпя искрами, дыхания перемешиваются. — Как быстро ты истечешь кровью, если я перережу твоё горло? — ровным тоном спрашивает ярл, чуть сильнее сжимая локоть пальцами. — Вот сколько у тебя времени. Слюна собирается в вязкий ком, желание шумно сглотнуть давит на горло, но Вилла сдерживается. Мужчина ослабляет хватку, и она тут же дергает локтем, вырываясь на свободу будто раненное животное. Скагг даже внимания не обращает, равнодушно от неё отворачиваясь. Внутри походной палатки ещё меньше света, чем на улице. Проходит пару мгновений, прежде чем глаз привыкает к царящему полумраку. Постепенно начинают вырисовываться силуэты, очертания — деревянный сундук с мехами, тонкая подстилка прямо на сыром песке, кутающаяся в тонкую шерсть накидки Санса и молодой темноволосый скагг, сидящий напротив нее. Вилла встречается взглядом с девочкой. Та замирает, напрягаясь в плечах и невольно задерживает дыхание. Она будто не верит собственным глазам. Женщина давит в себе желание тут же кинуться к ней, заставляя себя остаться на месте. Сейчас не время демонстрировать свою слабость — любопытный взор скагга устремлен прямо на неё. Вилла отвечает на него с холодным достоинством, вздернув острый подбородок. — Оставлю вас наедине, — тихо говорит он на общем языке, и поднимается на ноги пружинистым движением, направляясь к выходу даже не отряхнувшись. Когда они остаются одни, в палатке виснет тяжелая, напряженная тишина. Будто никто из них не знает, что сказать или сделать дальше. Лишь ветер рьяно треплет тканевые пологи, и звук этот похож на завывание раненого зверя. Вилла первая выходит из странного оцепенения, и когда делает шаг навстречу, девочка тут же бросается к ней. Неловко путается в ткани накидки, судорожно хватается за протянутые руки, и когда женщина присаживается перед ней на колени, прижимается к её груди всем своим дрожащим телом. — Вас тронули? —куда-то в макушку шепчет Вилла, крепко обнимая Сансу в ответ. Она лишь мотает головой, едва слышно всхлипнув. — Причинили боль? — Нет, они… — девочка на мгновение запинается. — Нет. — Хорошо, — с облегчением выдыхает служанка, и ласково гладит её по растрепанным волосам. — Это хорошо. Они сидят так какое-то время — тесно прижавшись друг к другу, ища в этом тепле хоть какого-то утешения. Две пленницы в лапах врага, без возможности сбежать, без надежд дожить до завтра. — Кто эти люди, Вилла? — шепчет Санса, будто боясь, что её услышат. — Что им от нас нужно? Женщина молчит в ответ какое-то время, крепче сжимая в руке врученный ей свиток. — Я слышала слухи, — тихо начинает она. — О набегах на поселения на северных берегах. Бесчинствуют по всему побережью от Нового Дара до самых Серых Скал. Вилла ненадолго замолкает. Поправляет шерстяную накидку, натягивая её на плечи девочки. В этой тишине Санса различает стук сердец — своего и её, оба сбивчивые, тревожные. Бьющиеся в едином ритме. — Поговаривают, это дело рук кланов со Скагоса. Девочка на её груди шумно сглатывает. — Но я читала, что скагги многие столетия не покидали остров. Вилла не может сдержать слабую улыбку — даже в тяготах и плену этот наивный ребенок послушно играет Алейну. Взгляд опускается на желтый сверток пергамента в руке. Если бы она только знала, какому скользкому существу доверила свою хрупкую жизнь. — Холодные зимы, да суровая земля и не на такое толкали своих обитателей, миледи. Когда живешь впроголодь — хватаешься за любую возможность, — женщина делает паузу. — Вы сказали им, что хозяин башни — ваш отец. Эту возможность они не упустят. По телу Сансы вновь проходится волна мелкой липкой дрожи. — Потребуют за меня награду? — шепотом спрашивает девочка. — Скорее всего. Старк коротко кивает. — Хорошо, — едва слышно отвечает она. — Лорд Бейлиш заплатит им столько, сколько нужно. Он вызволит нас. Вилла не может удержаться от злого смешка. — Ох, дитя, ты едва ли представляешь, что для тебя уготовил этот человек. В её голосе — горечь бессилия и едва различимая злость, и от этого девочка напрягается всем телом. Плохое предчувствие проникает под кожу неприятным холодом. Женщина нехотя отстраняется, заглядывая в голубые, тревожные глаза. Ласково убирает несколько упавших на лицо прядей, заправляя их за уши и опускает глаза к своей руке. Санса прослеживает за её взглядом, только сейчас замечая пергаментный сверток с остатками ломаной печати из красного сургуча. — Что это? — тихо спрашивает она, чувствуя, как вязкий ком подступает к горлу. — Письмо, адресованное вашему благодетелю, — отзывается Вилла, и Старк замечает, как тщательно женщина подбирает слова, и как избегает называть Мизинца «отцом». — Ворон принес его день назад. — От кого оно? — спрашивает девочка, поднимая на служанку глаза. Вилла поджимает губы, превращая их в тонкую недовольную линию. — Посмотрите сами. Она разжимает пальцы, поднимая ладонь со свертком, будто подношение. Будто дань кровавым богам. Тревожные предчувствия разрастаются за ребрами, внутренности сжимаются. Санса сглатывает, облизнув сухие губы, и подрагивающими пальцами берет письмо, неловко разворачивая сверток. Края бумаги режут подушечки пальцев. Её взгляд начинает бегать по строкам, сначала быстро, потом всё медленней. Прыгает с середины обратно к началу, будто смысл послания никак не укладывается в голове. Глаза расширяются, дыхание становится поверхностным и рваным, глаза против воли наполняются соленой влагой. — Нет, — шепотом выдыхает Старк. — Нет, он… он не мог. Он не мог пойти на такое, не мог так поступить. Её голос ломается под конец фразы, и девочка мажет влажным взглядом по Вилле. Пара соленых капель срывается с ресниц, грузно падая на пергамент, размывая чернила. Санса безотчетно мотает головой, будто пытаясь выкинуть это страшное открытие из головы. — Он мог, — отзывается служанка. — Это — то, какой он человек. Власть всегда будет его единственным стремлением, и не важно, какова её цена. Она замолкает на мгновение, накрывая своей теплой ладонью ее замерзшие пальцы, сжимающие свиток. — Вы для него — всего лишь средство, Санса. Девочка вздрагивает от собственного имени. — Ты знаешь. Она не задает вопроса, потому что уже получила ответ. Вилла лишь легко кивает, сильнее сжимая её руки. Старк опускает глаза, пока слезы оставляют влажные дорожки по её бледным щекам. За тканевыми стенами палатки накрапывает дождь, вторя этому молчаливому горю. — Я всего лишь пешка, — наконец, говорит девочка. — Как и всегда. Как и всю жизнь. Она болезненно жмурится, судорожным движением сминая письмо. Боль, настоящая, осязаемая, простреливает конечности. Вилла берет ее руки в своих ладони и тянет их к груди, заставляя девочку открыть глаза. — Тогда, перестаньте ей быть, — вкрадчиво отзывается женщина и голос её звучит почти ласково. — Станьте фигурой на этой игровой доске. — Как? — с отчаянием спрашивает Санса. — Вы должны сказать этим людям кто вы на самом деле. Вокруг них виснет напряженная вязкая тишина, но она кажется громче любого грома. Старк смотрит в серые глаза Виллы, сначала с растерянностью, потом с неверием. Затем, вместе с осознанием, приходит паника. — Нет! — Миледи… — Нет! — выдыхает Санса, яростно мотая головой. — Нет, нет, ни за что! Только не им! Она отстраняется сильнее, пятится назад, будто женщина ударила её словами по лицу. Будто, если отползти подальше, в самый дальний угол, весь этот кошмар исчезнет сам собой. Вилла успевает перехватить ее за плечи, больно стискивая их руками. — Посмотрите на меня! — приказывает она и бесцеремонно встряхивает девчонку. — Вся ваша семья мертва! Ваш отец, ваша мать, ваши братья. Сестра пропала без вести, но и её, скорее всего, уже нет в живых. Санса издает тихий болезненный стон. Вилла говорит спокойно, но в голосе её — сталь. — Вы — единственный выживший ребенок покойного лорда Старка, прямая наследница Винтерфелла! Вот, почему вы так важны для Бейлиша, вот почему можете быть важны для этих людей! Санса качает головой, её губы дрожат. — Как я могу им доверять? — Они совершают то, что совершают не от хорошей жизни, — режет словами женщина. — Но вы может предложить им то, чего они хотят — землю, деньги, титулы. А они, взамен, помогут вернуть ваш дом, и забрать то, что принадлежит вам по праву. — Откуда ты знаешь?! — отчаянно выпаливает Санса. — С чего взяла что они смогут противостоять Болтонам, особенно теперь, когда их поддерживает Бейлиш?! — Потому что Мизинец — не единственный, кто двигает пешки на шахматной доске! Порыв ветра приподнимает полотнище палатки, внутрь врывается солёный воздух и тусклая полоска дневного света. В этом зыбком полумраке девочка выглядит ещё бледнее. Где-то вдалеке слышен настойчивый вороний крик. — Они варвары и убийцы, — голос Сансы дрожит, дыхание становится прерывистым. — Они — северяне, — Вилла склоняет голову на бок, её взгляд становится твёрже. — Ваш народ. А вы — их леди. — Никакая я не леди… — затравлено шепчет девочка. — Я трофей, который передают из рук в руки. — Тогда перестаньте быть трофеем, и станьте той, кем должны! — отзывается женщина и голос её наполнен требовательной силой. — В ваших жилах течет кровь Севера, Санса. Так соответствуйте! Девочка затравлено опускает взгляд, давясь предательскими слезами. У Виллы сжимается сердце, глядя на этого одинокого, покинутого ребенка, но она не позволяет сантиментам взять верх. Наклоняется вперёд, сжимая девичьи запястья, так, чтобы Санса чувствовала тепло её рук, её решимость. — Это ваш единственный шанс, миледи, — мягче говорит женщина. — Иначе, на всю жизнь вы так и останетесь пешкой в чужой игре. Санса молчит, лишь слабо покачивается из стороны в сторону. Будто пытается убаюкать страх, что ноет за грудиной. Пальцы сжимают смятый пергамент послания. Неостывшая боль всё ещё пульсирует в суставах. Снаружи налетает порыв ветра — ткань палатки колышется от ветра, занавесь хлопает, будто стяг на поле боя. В воздухе пахнет солью, кровью, терпкой сыростью земли. Раздаётся глухой шум прибоя. Море шумит настойчиво и тревожно, точно зовёт. Будто подсказывает выход. Серые грозовые тучи затянули собой весь небосклон до самого горизонта. Мелкие капли дождя неприятной моросью падают на лицо, бьют по глазам, покрывая влагой одежду. Этельстан жмурится, смаргивая с ресниц воду, не отрывая взгляда от палатки. Они стоят поодаль, шагах в двадцати, и до слуха доносится лишь слабый шорох ткани, приглушенные голоса, но слов он разобрать не может. Рагнар вглядывается в хмурый горизонт, зацепившись большими пальцами рук за края нагрудника. Он принюхивается, раздувая ноздри, будто зверь, почуявший добычу. Тихо хмыкает себе под нос, поднимает глаза к кружащему над головой черному пятну. Вороны пристально наблюдают за смертными. — Ты должен кое-что знать. Этельстан переводит взгляд на ярла, затем поднимает его к ворону вслед за другом. — Завтра на рассвете мы возвращаемся в Каттегат. Жрец замирает, напрягаясь в плечах. В его голове проносится множество вопросов, но он смиренно сдерживает себя от искушения задать все сразу. — Я думал, ты планировал пройти вглубь страны. Лодброк отворачивается в сторону, прислушиваясь к звукам, доносящимся с холма. Порыв ветра вздымает полог палатки, срывая с тонкой ткани влажные капли. Над лагерем опускается пелена тумана — плотная, холодная, липкая. Этельстан терпеливо ждет ответа. — Вороны показали Арну — земли Вестероса охвачены войной, — наконец, отзывается Рагнар, задумчиво склоняя голову на бок. — Мы ведь знали об этом и до прибытия на Персты. — Мы не знали, каков масштаб, — ярл складывает руки на груди, будто и сам недоволен происходящим. — Чтобы попасть в Речные Земли придется обходить Лунные Горы с севера. И даже если мы осилим этот путь, на равнинах нас будут ждать разоренные города и военные отряды. Лодброк кидает на друга насмешливый взгляд. — Я не планировал так бессмысленно проливать кровь своих воинов. Этельстан молчит в ответ, погружаясь в собственные мысли. Вся эта вылазка на скалистые берега, так далеко от родных вод, изначально казалась сомнительной. Но мысль о богатствах южных берегов соблазнила проделать такой долгий путь. Вот только, богатств они почти не нашли — лишь скалистые, голые берега, да скособоченную бедную башню. Жрец кидает косой взгляд на стоящего рядом ярла. Будут ли довольны его воины, когда им скажут, что они возвращаются домой почти с пустыми руками? Вряд ли. Так почему сам Лодброк не выглядит разочарованным столь скудной добычей? Ветер треплет складки ткани, в воздухе звенит натянутая, едва ощутимая напряжённость. И, сквозь неё, — повисший вопрос, оставшийся неозвученным. Рагнар фыркает, так и глядя на горизонт перед собой. — Я слышу, как крутятся шестеренки в твоей голове. Этельстан не может сдержать слабую улыбку. — Могу я спросить? Лодброк наигранно устало вздыхает. — Спрашивай. — Мы могли высадиться на северных берегах, начиная от Серых Скал и заканчивая устьем Рыдальныцы. Там, где точно есть поселения и деревни местных. Но ты выбрал плыть на юг, огибая пригодные для жизни земли, и причалил к голой каменистой земле Перстов. — Это не вопрос, — резонно замечает скагг. Этельстан не говорит ни слова. На горизонте ветер утихает, серость небосвода давит на глаза. Ворон над головами спускается чуть ниже, кружит прямо над палаткой, будто молчаливое предзнаменование чего-то неизбежного. Жрец следит за этим полетом взглядом, до его слуха доносится слабый, глухой голос, шорох одежд и во всем этом он чувствует какой-то надлом, поверхностью собственной кожи. Осознание проносится в голове, будто вспышка молнии. — Это из-за девочки, так ведь? Рагнар медленно поворачивается к другу, ловя на себе взгляд его серых глаз — в густой светлой бороде прячется острая ухмылка. — Наконец-то, ты начал задавать верные вопросы, жрец. Этельстан хочет сказать что-то ещё, но в этот самый момент полог палатки отходит в сторону — в темном проходе видно движение. Вилла выходит, на миг зажмуривается, словно свет, пусть даже серый и туманный, ранит глаза. Взглядом цепляется за скагга и твёрдой поступью направляется ему навстречу. Не обращает внимание на его пристальный, хищный взгляд исподлобья, на издевательскую ухмылку, которую видит даже за версту. Останавливается только тогда, когда оказывается напротив, на расстоянии локтя. За спиной ярла тут же появляются два варвара, которые привели её на пляж. Рагнар молчит, склоняя голову на бок, испытующе глядя в серые глаза женщины. — Ей нужно немного времени, чтобы всё осмыслить, — говорит она спокойно, выдерживая взгляд ярла. — Уверена, к вечеру она будет готова принять любое ваше предложение. Лодброк лишь хмыкает в ответ, щелкнув языком, будто проверяя, как звучит её дерзость на вкус. Этельстан переводит взгляд с женщины на ярла и обратно, словно это поможет ему вникнуть в подробности происходящего. — Дайте ей теплых вещей, — Вилла вздергивает подбородок. — И накормите чем-нибудь получше, чем те помои, которыми вы кормите своих варваров. Взгляд Рагнара темнеет, становится тяжелее и опасней, но женщина и внимания не обращает. Обходит мужчин полукругом, и направляется по тропинке, ведущей к башне. Два воина молчаливыми тенями следуют за ней как по незримой команде. Туман на берегу становится гуще, он стелется по земле белесым ковром — плотным, влажным, затягивающим следы и запахи. Полог палатки чуть отходит в сторону, открывая тонкую полосу полумрака. Этельстан вглядывается в эту черноту, точно она может дать ответы на всего его роящиеся в голове вопросы. Тревожные предчувствия не дают ему покоя. — Ты собираешься взять её с собой. И снова — не вопрос. Лишь утверждение, на которое Лодброку нет смысла отвечать. Этельстан делает короткий вдох, будто воздух стал гуще. Кивает сам себе, точно зная — он попал в точку. Всё их путешествие имело лишь одну единственную цель. — Кто эта девочка, Рагнар? Скагг поворачивается к нему всем телом. Расправляет затекшие плечи, кладет ладонь на подвешенный к поясу боевой топор. Отвечает не сразу и тишина между ними кажется напряжённее, чем шум битвы. Лоратиец с трудом переводит взор от палатки, встречаясь с глазами ярла — в них решимость, непоколебимая уверенность и какое-то странное удовлетворение, ведомое лишь ему одному. Его губы растягиваются в хитрой ухмылке. — Ключ к будущему, друг мой. В небе, где-то вдалеке расползается громыхание приближающейся грозы.