Земля туманов

Знание бывает ценнее золота и опасней кинжала.

Джорджа Мартин «Пир стервятников»

Небо низко висит над лагерем, серое и тяжелое. Весь день дождь то прекращается, то снова начинает сеять мелкие иглы по земле. Лишь перед закатом он немного стихает, переходя в вязкую тишину. Всё вокруг влажное: песок под ногами, верёвки на стойках, шерсть на плечах. Даже дыхание кажется мокрым. Костры нехотя чадят — отсыревшие поленья строптиво отказываются впитывать пламя. С севера тянет морской стужей, по земле ползут тонкие струи тумана, смешиваясь с дымом. Люди двигаются нехотя, медленно, точно под водой. Кто-то коротко кашляет от накопившей в груди сырости — звук этот тут же рассеивается в липком воздухе. Сапоги вязнут во влажном песке как в трясине, оставляя на поверхности глубокие следы, но Этельстан продолжает идти, едва поспевая за уверенными шагами ярла. Шатёр Лодброка виднеется впереди — на фоне серого неба он выглядит чуть выше и темнее остальных. То тут то там раздается глухое капанье с краёв палаток. Каждый воин, которого они проходят, поднимает глаза на Рагнара: кто-то — с уважением, кто-то — с тревогой, будто чувствуя грядущую бурю. Холодная капля падает за ворот, и неприятно ползет по коже, заставляя жреца сморщиться и передернуть плечами. — Все в сборе, — говорит Этельстан негромко, силясь заполнить гнетущую тишину. Ярл молчит в ответ, лишь шаги его делаются чуть твёрже. Внутри шатра душно и царит полумрак — огонь в масляных лампах даёт едва ли больше света, чем одинокая свеча на сквозняке. Пламя дрожит, отбрасывая на лица мужчин резкие, искажённые тени. Посредине стоит большой сундук из темного дерева, сверху расстелена карта, взятая взаймы из кабинета лорда. Складные деревянные лавки расставлены полукругом, на них уже расселись присутствующие. Пустует лишь одно место во главе этого круга — высокое сидение напротив входа, предназначенное Рагнару. Этельстан оглядывает присутствующих: Ульва, с ясным внимательным взглядом серо-зеленых глаз, один из которых тронут матовым бельмом — меткой богов; Эйрика, высокого и широкоплечего, словно вырубленного из дуба, с густой сереющей бородой; привычно молчаливого Лейфа, жилистого и бесшумного в движениях, точно тень. Эти трое помнили своего ярла в дни его ранней молодости, были его ближайшими соратниками и верными друзьями. Взгляд жреца бегло скользит по Ролло, не расстающегося с бурдюком с самого утра. Что-то в его напряженном виде тревожит. Старший Лодброк — натянутая тетива, готовая выстрелить в любой момент и больно ударить по пальцам. — Добыча не велика, — говорит Ульв, указывая на стоящие у стен ящики. — В этих провизия, в тех трех шкуры. Ещё есть парочка шкатулок с жемчугом и серебром. Рагнар лишь отстранённо хмыкает в светлую бороду и неторопливо направляется к своему месту. Этельстан остается стоять поодаль, прямиком за Лейфом — на его безволосой макушке играют тусклые блики от пламени ламп. Жрец знает, для него нет места за этим советом — сколько бы времени он ни провел бок о бок с воинами, скагги до сих пор ему не доверяют в достаточной мере. Он здесь лишь из милости ярла, и недовольный взгляд Флоки подтверждает эти мысли. Лоратиец на мгновение встречается с темными глазами скагга — тот брезгливо морщится, как будто почуяв запах тухлятины, и быстро отворачивается. — На какой срок хватит еды? — Эйрик опирается локтями о колени, задумчиво почёсывая бороду. — Не на долго, особенно, если решим продвигаться вглубь материка, — отзывается Ульв, и в полумраке шатра его обожжённая половина лица почти не бросается в глаза. Лодброк опускается на своё сидение, довольно вздыхая. Взгляд его мажет по карте, затем по очереди обводит каждого присутствующего. Воздух становится плотнее. — Вглубь мы не пойдём. Слова разносятся по палатке, как раскат грома — воины встречают их гробовой тишиной. Никто не говорит и слова, но Этельстан чувствует, как все будто разом задерживают дыхание: непонимание, растерянность и возмущение проступает в очертаниях линий напряженных плеч. Бурдюк Ролло замирает на пол пути ко рту. — Ты шутишь? — не веря своим ушам, ощетинивается он. — Похоже, что я шучу? — тут же отзывается ярл, и переводит на брата испытующий взгляд. Ролло медленно опускает руку, упираясь локтем в колено. Стены шатра приглушают звуки, но в этом густом безмолвии слышен лязг котлов, бряцание оружия, кто-то глухо смеется совсем рядом. На языке проступает горький привкус дыма, становится душно. — Земли Вестероса охвачены войной, начиная от Перешейка, — Рагнар кивает в сторону карты. — Долина Аррен неприступна, а значит, нам нужно обогнуть Лунные Горы с севера, только так мы попадем вглубь страны. Воины переводят взгляд на карту, исследуя маршрут. Эйрик поднимается на ноги, наклоняясь ближе к сундуку. — Сколько времени займёт такой поход? — Дело не в том, сколько это займёт, — продолжает ярл. — Речные земли больше всего пострадали от сражений, а разбойники и грабители почистили то, что осталось после. Всё, что мы там найдём — безлюдные пустоши и разрушенные города. — Не говоря о возможных столкновениях с вооруженными отрядами солдат, — задумчиво говорит Ульв, следуя взглядом по карте с севера на юг. Шатер вновь погружается в гнетущее молчание. Флоки блуждает невидящим взглядом по всполохам, которые отбрасывает подрагивающее пламя ламп. В его голове медленно зреют мысли. — Ты уверен, что всё настолько плохо? — тихо спрашивает Эйрик. Слабая надежда всё ещё теплится в тоне его голоса. Рагнар коротко и бесстрастно кивает. — Арн видел всё своими глазами. — Где он, кстати? — растягивая слова, спрашивает Флоки, теребя отросшую редкую бородку. — Отдыхает. Ему нужно восстановить силы. Корабельщик молчит в ответ, как и все остальные. Этельстан не сводит глаз с Лодброка. Иногда ему кажется, что Рагнар вовсе не лидер — он просто позволяет другим сопровождать его в пути. Идти рядом до тех пор, пока не начнут мешаться под ногами. И вот тогда соратникам остаётся лишь два пути: принять и подчиниться — или превратиться во врагов. Ролло — первый, кто поднимает взгляд, на его лицо набегает недобрая тень. Губы вытягиваются в тонкую полосу, подбородок подрагивает. Этельстан даже со своего места видит, с каким трудом сдерживается скагг. — И что, это всё? — вскипает он, подавшись вперёд. — Три ящика с мехами, да мешок редьки? Это — наш улов?! Рагнар медленно поворачивается к брату. Лицо спокойное, как морская гладь во время штиля, но в голубых глазах разгорается пламя. — Это — лучше, чем ничего, — он испытующе склоняет голову на бок, точно оценивая жертву перед решающим броском. — И уж точно лучше, чем драккар, наполненный трупами моих воинов, павших в бессмысленном походе. На лице Ролло дергается мускул, не выдержав напряжения. Ему хочется и рассмеяться, и выругаться, и сморщиться одновременно. Но он сдерживается, скрипнув зубами, и делает глубокий вдох. — А девчонка?! — стараясь говорить ровнее, продолжает старший Лодброк — голос его подрагивает от бессилия. — Если потребовать за неё выкуп, мы сможем… — Я забираю её с собой, — обрывает брата Рагнар спокойным, ровным тоном. Этельстан делает шумный вдох. Чувствует, как всё вокруг замирает —пламя в лампах, дыхание в легких, мысли в головах присутствующих. Только Флоки вздрагивает от этих слов, будто от удара кинжала под самые ребра, и не мигая смотрит на ярла. — Собираешься взять южанку на Скагос? — Собираюсь, — всё так же спокойно отзывается Лодброк, и теперь уже на корабельщика устремляется его испытующий взгляд. Жрец едва заметно качает головой. В этом весь Рагнар. Швырнуть в лицо возмутительное решение насмешливым тоном, спровоцировать и затаиться — с довольной миной ждать, как отзовётся собеседник. Его любимая забава. — Зачем? — хищно прищуривается Флоки. — Затем, что я так хочу. — Южанку? — Да. Флоки склоняет голову на бок, повторяя жест своего ярла, как отражение в зеркале. Раздувает ноздри, принюхивается, как охотничий пёс. — Чужая вера. Чужая кровь. Чужие духи, —каждое слово корабельщик чеканит, точно удар молота по наковальне. — Ей не место в Каттегате. Взгляд Рагнара тяжелеет. В этот момент в нём есть что-то от человека, что-то от зверя, живущего в лесной чаще. — Не тебе решать, кому место в Каттегате. Ни у кого не возникает желания вмешаться в этот разговор — не тогда, когда их ярл говорит подобным тоном. У Флоки дергается нижняя губа, но он молчит, лишь прожигая Лодброка взглядом. Этельстан уже не раз замечал подобное: Рагнар может молчать, и этим молчанием приказывать. Может бросить короткую фразу, и закончить спор. Он не жесток, по крайней мере, не так, как скагги понимают жестокость. Он не кричит, не размахивает мечом, не угрожает расправами — ему достаточно сказать. Потому что в его голосе всегда звучит та уверенность, которая не терпит обсуждения. Потому что решения его твёрдые, как скалы, о которые разбивается любая волна. Таких людей священные тексты называют «власть имеющими». Таких людей бояться при жизни, и помнят после смерти. — Мы можем получить за девчонку золото, Рагнар! — вмешивается Ролло. — Кто знает, сколько этот лорд будет готов выложить за её жизнь?! — Это не имеет значения. — Не имеет значения?! — всплеснув руками, повышает голос старший Лодброк. — Для кого, брат?! Для тебя?! Ульв едва заметно подаётся в его сторону, точно предчувствуя беду, и тихо одёргивает: — Ролло. — Мы проделали такой путь! Морозили задниц, добирались через бури, рисковали жизнями — и ради чего?! — Ролло шипит пропитанные ядом слова сквозь стиснутые зубы. — Чтобы вернуться домой с пустыми руками?! — Ролло! — Чтобы народ голодал, пока ты развлекаешься с южной девкой?! Сказанная фраза виснет в плотном, душном воздухе — как будто все присутствующие разом вдохнули, а выдохнуть забыли. Этельстан чувствует, как сердце припускает в груди, и пульс бьется где-то в горле. Ульв прикрывает глаза, предугадывая реакцию. Самое опасное в Рагнаре — не гнев. Гнев — это пламя, которое вспыхивает, сжигает и исчезает, оставляя после себя лишь пепел. Гнев понятен и предсказуем, его можно предугадать. Можно обойти, обмануть, попробовать переждать. Самое опасное в Рагнаре — тишина. Его молчание, длящееся дольше обычного. Давление, что нарастает под кожей. Воздух, который становится гуще, когда он ухмыляется — едва заметно, — но ухмылка эта не трогает глаза. Штиль перед неминуемым штормом. Молчание Рагнара — как обоюдоострый кинжал, филигранно рассекающий плоть. Ты знаешь — рана есть, но где именно — не понимаешь. Такая тишина громче любых слов, любых оскорблений и проклятий. Под его холодным, цепким взглядом что-то трещит и надламывается, не выдерживая натиска. Никто не поднимает глаза, никто не произносит ни слова. Ролло замирает, оседая в плечах. Ярость в зрачках тускнеет, и он первым отводит взгляд, как мальчишка, которого застали за шалостью. Тяжело дыша, поджимает губы, делает назад один шаг, затем второй, и выскакивает прочь из шатра, остервенело чеканя пятками по влажному песку. Уходит резко, почти по-звериному, ненамеренно задевая Этельстана плечом. Уходит не потому, что его выгнали, а потому что остаться — нет сил. Рагнар провожает брата взглядом до тех пор, пока тот не ныряет в темноту промозглого вечера, скрываясь за влажным пологом шатра. Остальные всё ещё молчат. Ульв, с очередным тяжелым вздохом, потирает переносицу. Эйрик устало всматривается в рисунки карты перед собой. И только Флоки исподлобья смотрит на Лодброка и невесело улыбается. Губы его растягиваются в тонкую, нервную линию. — Вот он — настоящий Рагнар, — шепчет скагг, будто ни к кому не обращаясь, говоря слова куда-то в пустоту. — Страшен в своём безмолвии. Ярл переводит на Флоки предостерегающий взгляд. Тот лишь отвечает ему нервным смешком, отклоняясь назад. Улыбка становится шире. — Девчонка всё равно умрёт, — не мигая, отзывается скагг. — Не сейчас, так позже. Скагос не примет южную кровь, как бы кто ни старался. — Довольно, — обрывает Лодброк. Голос его тих и спокоен, но за этим спокойствием скрывается такая сила, что даже Флоки не решается больше перечить. Он лишь закусывает губу, сдавленно хохотнув в ответ. Рагнар поворачивается к Лейфу, за весь совет не проронившему и слова. — Проследи, чтобы к рассвету драккары были готовы к отплытию. Скагг легко кивает и тут же поднимается на ноги, направляясь к выходу. — Что ж, — тихо тянет Флоки, вставая с лавки. — Кажется, всё уже решено. Он елейно улыбается, выдерживая бесстрастный взгляд Рагнара. Этельстан молча наблюдает, как соратники расходится из шатра вслед за своим товарищем. Вокруг всё ещё чувствуется напряжение, неозвученные вопросы оседают на пол так же, как туман на берег. Незнание гнетёт, но никто не решается заговорить, никто не пытается перечить. И это не страх, скорее — доверие. Они остаются вдвоем: бесправный чужестранец, гостем стоящий в тени у входа, и ярл, погрузившийся в свои тяжелые мысли в центре палатки — там, где света больше всего, но холод всё равно прячется в тенях. Лицо Рагнара ничего не выражает, только взгляд бесцельно блуждает по названиям замков и рек на карте. Этельстан знает, ярла мало интересует слава, ещё меньше — золото. Ему нужно будущее, в котором есть смысл — и он тащит за собой остальных, неся на себе их страхи, их сомнения, их злость. Поэтому они следуют за ним. Потому что, даже если он ведёт их к гибели — лучше умереть вслед за тем, кто не боится первым шагнуть в темноту. И потому что без него они и вовсе не знают, куда идти. — Осуждаешь? Голос Рагнара спокоен. Ему не нужна ни похвала, ни одобрение, он задаёт этот вопрос скорее из любопытства. Этельстан прячет легкую улыбку. — Нет. Лодброк поднимает на него взгляд. Смотрит долго и пристально, будто пытается найти малейшие признаки лжи, будто подозревает жреца в лицемерии. Но в глазах Этельстана нет ничего, кроме понимания. Как и всегда. Губы ярла растягиваются в острой ухмылке. — Ещё не вечер. Лоратиец отвечает сдержанным смешком. Рагнару не нужны советники, чтобы думать, не нужны люди, чтобы чувствовать. Он один даже среди толпы, даже среди братьев, не по своему выбору, а по своей природе. Это одиночество — следствие той внутренний силы, той власти, которой он обладает. Оно неотделимо от него самого так же, как неотделима соль от моря. И даже если за спиной не останется никого — он будет продолжать упрямо идти вперёд. — Ступай, — наконец, говорит Рагнар, и легким движением головы указывает на полог. Этельстан лишь кивает в ответ, с мягкой улыбкой, и тихо выходит из шатра, оставляя ярла в одиночестве. Лагерь раскинулся вдоль каменистого берега, как след от когтей гигантского зверя. Пылающие костры выхватывают из мрака лица, застывшие, суровые. Кто-то смеется — глухо и зло, кто-то молча курит травы, пряча взгляд в огонь. Пламя горит ровно, но свет костров не греет, и тишина кажется такой густой, что потрескивание поленьев звучит почти неуместно. Вечер опускается тяжело и вязко. Он наползает, словно плотный морской туман, стирая границы между скалами и небом. Персты тонут в серости — ни молочного серпа луны, ни проблесков звёзд за пепельными облаками. Скалы сливаются с небом, море — с чернеющим горизонтом. Эйрик вымеренными, отточенными движениями проходится по клинку водяным камнем. Едва заметная металлическая стружка поднимается в воздух, смешиваясь с золой костра, отражаясь в глазах Ульва. Он сидит напротив друга, уперев локти в колени, и задумчиво разглядывает причудливый танец огня. Пахнет гарью, мокрой кожей и солью. — Нелепица какая-то, — прерывает повисшее молчание скагг. — Проделать такой путь, через бурю и шторм, чтобы почти сразу развернуться обратно. Ульв кидает взгляд на вершину холма. Башня кажется заброшенной, точно её покинули ещё тысячу лет назад. — Ещё и с пустыми руками. — Не с пустыми, — не отрываясь от своего занятия отзывается Эйрик. — Меха, жемчуг. Немного золота, которое мы нашли в покоях наверху. По его тону сложно сказать — издевка это или утешение для самого себя. А, может, и то, и другое. — И это — всё, чем мы можем похвастаться? — Ульв издаёт ироничный смешок. — Старый мех, да речной мелкий жемчуг? Эйрик на минуту наклоняется к клинку, придирчиво рассматривая свою работу, и тихо добавляет: — И девчонка. Ульв морщится. — И девчонка, — повторяет он, будто пробуя слово на вкус. Скагг прислушивается к тишине походного лагеря. Она кажется густой и звенящей, но, если слушать внимательно, можно уловить недовольный шёпоток — он ползет по земле, как мелкие змеи в траве. То недовольство охотников, упустивших добычу. Вынужденных возвращаться домой без трофеев. На рассвете драккары отплывают в Каттегат. Так сказали остальным воинам, прямо перед закатными сумерками. Скагги обменивались недоуменными взглядами — а правильно ли они поняли своих командиров? Может, ветер, гудящий среди скал, исказил слова, перевернув их с ног на голову? По лагерю прокатился тихий, тревожный ропот. Скаггосские зимы делаются всё тяжелее. Метели, ледяные дожди и непредсказуемые ветра, год за годом истощают остров. Море становится агрессивнее, течения — сильнее, рыбных мест — меньше. Торговля всё ещё явление редкое, скалистые коварные берега обрамляют остров почти со всех сторон, ухудшая навигацию. Одно случайное судно в год, проскочившее опасные участки — уже великая радость. Два — невероятное чудо. Лишившиеся лорда северные земли по ту сторону Тюленьего залива стали благословением богов: награбленное на северных берегах помогало выживать. Еда, меха, шерсть, металл и железо — каждый такой поход продлевал сытость Каттегата на несколько недель, а то и месяцев. А награбленные ценности ловко обменивались на любые припасы в Восточном Дозоре-у-Моря, через братьев Дозора, не страдавших от благородства. Вот почему такие вылазки были почти сакральным событием — хороший улов кормил целое поселение.  Но в этот раз добычи — пес наплакал. Ульв вздыхает, вновь устремляя взор в огонь — поленья исходят алыми трещинами. — Нужно было пройти от берега хотя бы пару растов[1]. Эйрик помещает клинок в ножны, бережно укладывая его рядом с собой. — Ты же слышал, что сказал Арн: чем дальше от берега — тем громче барабаны войны, — он кидает беглый взгляд на друга. — Мы не готовы к такому походу. — Может и так, — Ульв устало потирает переносицу. — Но слышать россказни варга — не то же самое, что увидеть всё своими глазами. По лагерю уже ходят кривотолки о том, что мы проделали такой путь впустую. — Не все походы приносят груды золота. — Все, разница лишь в количестве. — возражает товарищ, горько усмехнувшись. — А в этот раз его не хватит даже тебе на зуб. Тусклый свет костров отбрасывает на скалы причудливые тени. На выступах чернеют размытые силуэты — то десятки воронов глядят вниз. Безмолвно, внимательно наблюдают за каждым их движением множеством глаз. Ульв потирает лицо ладонью, будто пытаясь стереть дневную усталость. — А тут ещё эта девчонка, — чуть тише говорит он, кидая взгляд через плечо, как будто пытаясь увидеть со своего места очертания палатки с пленницей. — Зачем она ему? — Понравилась. — Трахни и забудь, — кидает скагг, так и продолжая всматриваться в темноту лагеря. — Но тащить с собой на Скагос, вместо того чтобы потребовать за её голову выкуп?! Эйрик неопределенно пожимает плечами, поднимая глаза к скособоченной башне. — Не думаю, что с этого лорда много вытрясешь. Богатый человек не стал бы жить в такой лачуге. Ульв устремляет взгляд на друга. Молчит пару мгновений, за которые в его глазах мелькает тень сомнения — словно скагг знает что-то, и теперь раздумывает, стоит ли об этом рассказывать. — Я слышал, что о нем говорили его слуги, Эйрик, — начинает он, понизив голос. — Лорд Харренхолла, Трезубца и лорд-протектор Долины. Он замолкает, прищурившись — будто проверяет, понимает ли собеседник смысл сказанного. — Эта башня — не единственная, и самая маленькая из всех, которыми он владеет. Эйрик шумно выдыхает, переводя задумчивый взгляд в пламя костра. Большим пальцем касается шрама над левым глазом, почесывая рубец — будто огрубевшая кожа зудит от мыслей, что теснятся в голове. Сам того не зная, Ролло оказался прав — за эту южанку они бы получили хорошие деньги. — Ты сказал об этом Рагнару? — тихо спрашивает он. Ульв отрывисто качает головой. — Нет. — Почему? — Ты же видел, что было во время совета?! Он уже всё для себя решил, — воин сцепляет пальцы рук в замок, укладывая на них острый подбородок. — Главное — чтобы его решения не привели к бунту. — Брось, один неудачный поход бунт не вызовет. — Люди недовольны. — Они всегда недовольны, — спокойно парирует Эйрик, поднимая с песка бурдюк. Ульв шумно выдыхает — раздраженно и резко, как строптивый конь. У дальнего костра слышатся тихие перешёптывания — как будто там обсуждают ровно то же самое. Нехорошее предчувствие зреет в груди, от которого никак не отмахнуться. Скагг снова бросает взгляд через плечо. Южанка на Каменной земле — это вызов. Старым богам, привычному укладу, сакральным традициям. Её появление воспримется как дурной знак, страшное предзнаменование грядущего хаоса и люди начнут роптать, когда — лишь вопрос времени. Кто-нибудь захочет восстановить нарушенное равновесие, тогда-то и прольётся кровь. Северная кровь каменных людей — из-за южанки. И самое страшное, что Рагнар это знает. Знает, но всё равно берёт девчонку с собой. Ульв качает головой от собственных мыслей. — Ты ведь тоже считаешь, что это — плохая идея? — он переводит пристальный взгляд на Эйрика и тихо добавляет: — Южанке не место на Скагосе. — Что я считаю — значения не имеет, — тут же отзывается скагг, но помолчав пару мгновений, продолжает: — Но да, я с тобой согласен. Под веком тронутого богами глаза начинает знакомо зудеть. Ульв раздраженным жестом потирает тревожащую плоть. Рагнар упрям, но настоящие проблемы начинаются тогда, когда он замолкает — после этого Лодброк не слушает уже никого. И Ульв боится, что эта намеренная глухота выбьет искру, от которой всё погорит дотла. Полог шатра ярла отходит в сторону и движение это привлекает внимание. Скагг цепким взглядом следит, как Рагнар твёрдой поступью направляется к ближайшему костру. В его руках бурдюк, на лице — усталость, накопившаяся за долгий день. Эйрик прослеживает за взглядом друга, наблюдая, как Лодброк садится у огня недалеко от них. Пара воинов почтительно кивает, но спустя мгновение они поднимаются на ноги и перемещаются к соседним кострищам, будто не желая тревожить ярла своим присутствием. Ульв потирает подбородок. — Стоит поговорить с ним ещё раз. — Не стоит, — с легким нажимом отзывается Эйрик. — Слишком много людей перечило ему сегодня. Товарищ морщится в ответ. Мысленно взвешивает, обдумывает, и всё же решается. Потому что если не он — то, кто? — Флоки — не в счёт, он всегда перечит, — отмахивается скагг и поднимается на ноги. — А Ролло… Ульв неопределённо пожимает плечами и не видит, как Эйрик закатывает глаза — он знает, что друг его не менее упрям, чем их ярл. — Воля твоя, моё дело — предупредить. Но мужчина уже шагает туда, где сидит Рагнар — в привычном одиночестве, в отдалении от всех. Ярл задумчиво вглядывается в огонь, и пламя будто отвечает ему, ведя безмолвный диалог. Ульв замедляет шаг, осторожно подбираясь ближе, пытаясь понять, а не стоит ли развернуться и уйти прочь. Лодброк видит его силуэт краем глаза, но никак не реагирует даже тогда, когда скагг опускается рядом с ним. Вытертый мех насквозь пропах дымом походных костров. — Тяжелый день? — тихо спрашивает воин. Бурдюк в руках Рагнара замирает на мгновение у самого рта. Он делает один большой глоток, и молча передаёт поило другу. — Бывало хуже. Ульв кивает в ответ с молчаливым пониманием, и принимает предложенную выпивку — от кислого вина сводит челюсть. Они сидят в молчании какое-то время, глядя, как языки пламени лениво пожирают кору поленьев. От скопившейся влаги древесина приглушенно трещит. Когда-то они были никем. Скитались по берегам Скагоса в поисках еды, спали под открытым небом и делили последний кусок солонины, без всяких титулов. Тогда всё было проще: враг был врагом, меч — решением, смерть — расплатой. Всё было понятней. Скагг кидает на Рагнара косой взгляд. Он всё еще прежний, и совсем другой одновременно: упрямство осталось, а усталости прибавилось. Он стал умнее — и поэтому опаснее. Молчаливее — и потому тревожнее. Всё реже спрашивает совета, всё чаще сам решает, как быть. И эта тьма, которая уже в юности была в нём — просто дремала до поры, — сейчас проснулась и разрастается. — Знаешь, — тихо начинает Ульв, переводя взгляд на огонь. — Сомнения не всегда говорят о том, что преданности больше нет. Иногда это просто непонимание, недосказанность, усталость. А, в случае твоего брата, ещё и пристрастие к выпивке. Рагнар издает странный, фыркающий звук куда-то в горлышко бурдюка. — Так ты пришел просить за Ролло? Собеседник криво ухмыляется в ответ. — Я пришел, потому что мой друг нуждается в компании. Лицо Лодброка едва заметно смягчается. Он кидает косой насмешливый взгляд, такой до боли знакомый, и в это мгновение выглядит точно таким, каким Ульв помнил его с юности. — Как в старые добрые времена. — Как в старые добрые времена, — повторяет воин, и замолкает. Молчание между ними — их особый язык. Они умели сидеть так часами, не говоря ни слова, но точно зная: если случится беда, один поднимется до того, как второй попросит. Рагнар отпивает ещё. Лицо по-прежнему ничего не выражает, но его взгляд цепляется за языки пламени, пытаясь найти в них ответ на вопрос, которого он ещё даже не озвучил. — Она принесёт проблемы, — осторожно говорит Ульв. — Ты же это понимаешь? Лодброк молчит, вслушиваясь в треск костра. — Её появление расценят как скверный знак. Люди будут недовольны, — на этот раз скагг поворачивается к ярлу, вглядываясь в его лицо. — Не лучше ли обменять девчонку на золото? Я слышал, её отец — богатый человек. Воин за соседним костром оборачивается, кидая на них взгляд через плечо. По его лицу сложно понять — это любопытство или тревога. Рагнар делает ещё один глоток, и долго молчит. — Что, если она стоит больше любого золота, которое нам могу предложить? Тихо, почти философски, говорит Лодброк, и поворачивается к другу, отвечая на его внимательный взгляд. Ульв прищуривает здоровый глаз, пытаясь понять, играют ли с ним сейчас. Но в глазах Рагнара нет и намёка на привычную насмешку, на всполохи любопытства или забавы. Он говорит серьезно и открыто, впервые за долгое время, и это осознание добавляет напряжения. — Тогда, — пожимает плечами Ульв. — Девчонка должна быть дочерью короля — не меньше. Лодброк легко ухмыляется, но ухмылка не трогает глаз. Он опускает взгляд себе под ноги, рукой зачерпывает влажный песок, протирая его между пальцев — крупные песчинки липнут к коже. — Меня мало заботит, довольны люди или нет. Меня заботит их выживание, — он задумчиво следит за тем, как с каждым движением черные бусины осыпаются на землю. — Пусть будут несогласны, разочарованы, злы. Когда всё закончится — ничего из этого не будет иметь значения. Их доверие оправдается. Рагнар отряхивает руку, вытирая песчаную влагу о кожаную штанину, и поднимает на друга глаза. — Что на счет тебя, брат? — знакомая, задорная насмешка звучит в его тихом голосе. — Ты всё ещё мне доверяешь? В мыслях вдруг всплывают дни, когда они были моложе, совсем ещё мальчишками. Рагнар как-то притащил его на замёрзшее озеро посреди ночи. На той стороне виднелись огни соседней деревни, где, по слухам, можно было стащить копченной рыбы и маленькую бочку мёда — настоящего, с юга. Ульв выругался тогда, потому что путь лежал по трещащему льду, через темную ночь, а где-то в чаще выли волки. Но он всё равно пошёл, какой бы плохой эта идея ни была. Потому что, если Лодброк что-то задумал, он становился таким живым, что его пыл мог разжечь костёр даже под проливным дождем. И этот пыл был заразительней чумной болезни. Скагг не может сдержать улыбки от этих воспоминаний. Стоит ли удивляться, что по прошествии стольких лет, Рагнар — всё ещё тот мальчишка, который вечно норовит втянуть их в очередные неприятности? И стоит ли удивляться, что Ульв всё ещё ему это позволяет? — Доверяю, — говорит он, кладя ладонь на плечо ярла. Ухмылка Лодброка делается шире, плечо под ладонью будто отзывается коротким напряжением. Он отдаёт ему бурдюк, и, точно прочитав все мысли друга, тихо добавляет: — Как в старые добрые времена. Ветер стих, впервые за всё время их пребывания на каменистой земле. Волны лениво облизывают берег, принося с собой запах тины. Пляж тянется бесконечной серой лентой — ломаной и извилистой. Влажный песок скрипит под подошвами сапог, как кости старика. Ролло шагает вдоль линии прибоя, и чем дальше он уходит от лагеря, тем гуще и чернее становится ночь. В этой темноте хочется оставить всё, что произошло этим вечером — разговор, молчание брата, собственную несдержанность. И это гнетущее чувство одиночества. Он чувствует себя чужим среди своих. Снова. Ролло выскочил из шатра, будто вырвавшийся из капкана зверь. В голове звенело от невысказанных слов, от всего того, что хотелось кинуть Рагнару в лицо. Поэтому он шел, куда глаза глядят, ворча проклятия сквозь зубы, от обиды и злости. И от того, что в очередной раз его не восприняли всерьез, не услышали, не посчитались с его мнением. По правде сказать, Ролло даже не до конца уверен, на кого злится больше — на брата, или на себя самого. Порой Лодброк думает, что дело и вовсе не в нём, просто Рагнар не слушает никого, кроме звука собственного голоса. Как будто все вокруг него —лишь тени, а он — единственный среди всех, кто знает, куда идти. И сколько бы Ролло не кричал, какими бы ядовитыми словами ни швырялся — это никогда ничего не меняло. Скагг устало приваливается к одному из валунов, опускаясь на него всем весом своего тела и долго всматривается в черное, пустое море. Хочется утопить тяжесть мыслей в кислом пойле, но бурдюк остался около одного из кострищ, а сил и желания возвращаться на свет лагеря нет совсем. Поэтому Ролло сидит, не двигаясь, вперив отрешенный взгляд перед собой. Только море дышит рядом, равнодушно и спокойно, в то время как в груди всё бурлит и вскипает. В детстве они со всем справлялись вместе. Будь то охота в строптивых водах залива во время зимнего голода, защита родного дома от нападений соседних кланов или немилость предыдущего ярла, который видел в них бунтарей и нарушителей спокойствия. Даже в драки из-за девок Ролло влезал следом за братом, потому что после смерти отца они были всем, что осталось друг у друга. А теперь ему нет места рядом, только позади. Лодброк подскакивает на ноги, с силой пиная лежащий неподалёку камешек — тот летит низко над землей, задевает верхушку накатывающей волны и булькает, проваливаясь под воду. — Треклятые Персты! — остервенено хрипит Ролло от собирающейся под кожей ярости. — Треклятый юг, с его треклятыми башнями и лордами! Холодная вода шипит у берега, будто смеясь над этой бесполезной вспышкой гнева. — Треклятый Рагнар с его вереницей льстивых прихвостней, — уже тише выплевывает скагг. В этих словах глухая, сдавливающая грудь обида. Но, вопреки этой самой обиде, Ролло знает: он пойдёт за братом, не смотри ни на что. Потому что не знает другого пути, в отрыве от Рагнара. Потому что любит, пекло его раздери! Ему не нужны ни меха, ни золото, ни блага. Ему, по правде сказать, и особое положение не очень-то нужно. Всё, чего Ролло хочет — перестать быть тенью для собственного брата. Быть услышанным, а не осмеянным, не забытым, не отстранённым. Чтобы Рагнар хоть раз посмотрел на него по-настоящему, а не отмахивался, как от буйного пса. Чтобы хоть раз посмотрел на него первого, а не в последнюю очередь. Лодброк прикрывает глаза, шумно втягивая влажный холодный воздух. Он набивается в легкие вязким комом. Огни лагеря мерцают в отдалении — яркие и чужие. Ролло смотрит на них, но не чувствует собственной причастности, точно его там больше не ждут. Как будто с этого момента он — лишний, нежеланный гость. Это чувство вызывает прострел острой боли в боку, будто кто-то выпустил в него стрелу — она прошила тело насквозь, и по коже выступила липкая испарина. Ролло отталкивается от валуна, пружинистым движением поднимаясь на ноги. Суставы ноют, как у старика, но не от возраста, а от усталости, что скапливается внутри и не находит выхода. Бредёт на свет горящих костров, медленно и нехотя переставляя ноги, точно в голенищах стоит тяжелая вода. На песке зияют его собственные следы, и теперь он оставляет рядом новую пару отпечатков сапог, но уже в обратную сторону. Ролло кажется, что и в жизни он вот так мечется, и ходит по кругу. Мысленно перебирает все слова, которые мог бы сказать, представляет себе десятки других исходов, которыми мог бы закончится совет. Смакует эти версии в своей голове до тех пор, пока ноги не проносят его мимо первых рядов палаток. У одной из них Ролло краем глаза замечает движение — оно сбивает с мыслей и заставляет его остановиться. Торек кутается в меха, сидя у сиротливого, хиленького костреца. За его спиной — очертания шатра, внутри которого тускло горит мягкий свет. Он знает, чей это шатёр. Ролло кидает взгляд на юнца, которого поставили следить за сохранностью девчонки — он дремлет, полузакрыв один глаз, клюя острым подбородком грудь. Шальная мысль приходит быстрее, чем Лодброк успевает её обдумать. — Спишь на посту, Торек? — как можно доброжелательнее говорит Ролло, останавливаясь рядом. Мальчишка вздрагивает и вскидывается, глядя на скагга снизу вверх. Подскакивает на ноги, смаргивая непрошенную дремоту. — Нет! Конечно, нет, — поспешно отзывает он, неловко откашливаясь. Ролло наигранно добродушно усмехается, укладывая на плечо парня свою тяжелую ладонь. — Успокойся, кто из нас хоть раз не засыпал на своём посту? Торек замирает, будто эта деланная доброта сбивает его с толку, но через мгновение расслабляется, и несмело ухмыляется в ответ, потирая лицо ладонью. — Иди, поспи немного, — хлопнув по спине парня, говорит Лодброк и неторопливо оттесняет его от входа. — Я подменю. — Не думаю, что ярлу это понравится, — пытается возразить юнец. Ролло давит подкатывающую волну раздражения, но добродушной маски сойти с лица не позволяет. — Ярлу не обязательно об этом знать, — понижая голос, доверительным тоном отвечает он. — Подремлешь пару часов, и вернёшься — никто не заметит. Торек колеблется пару ударов сердца. Кидает взгляд вглубь лагеря, оглядывая пространство, точно боится, что за ними могут следить или подслушивать. Но скопившаяся за день усталость даёт о себе знать, и малец сдаётся уговорам старшего товарища. — Пару часов, — шумно вздохнув, кивает он. — Разумеется, — соглашается Ролло, и картинно опускается ровно на то же место, где только что сидел собеседник. Парень ещё с мгновение смотрит на товарища, восседавшего у входа, точно тень из страшных сказок. Лодброк краем глаза видит, как Торек мнётся, но спорить больше не решается — бормочет что-то едва различимое под нос, и исчезает, растворяясь в темноте. Ролло долго не двигается, прислушиваясь к звукам вокруг: к далеким шагам по влажному песку, к треску поленьев в костре, мерному движению волн у берега. К стуку собственного сердца. И чем дольше он прислушивается, тем сильнее крепнет решимость. Где-то на вершине скалы каркает ворон. [1] Раст — расстояние, которое можно пройти пешком без остановки — около 9 км.