"Плохой, хороший, злой"

      Следующий день был во всём похож на предыдущий, за исключением того, что от мрачной безысходности тоскливого вечера не осталось следов: по крайней мере, и Панночка, и Даби, оба вели себя обыденно. Даби встал значительно позже, когда бледное солнце уже пыталось полноценно освещать Мусутафу сквозь пелену густых бело-серых облаков — похоже к вечеру обещала разразиться гроза. Они позавтракали втроём в примиряющей немного неловкой для Шото тишине, после чего злодей, как и днём ранее отправился "по своим делам", и не нужно было быть мудрым как фукуро*, чтобы понять по каким. Шото предпринял попытку проскочить следом за Даби в дверь, но был достаточно ловко остановлен и осаждён гневным комментарием о собственном халатном отношении к травме. Ради разнообразия — Шото всё ещё не мог разговаривать, а выражать свою позицию хоть как-то хотелось, — он пошипел на Даби, который лишь покачал головой, назвав его "пушистым засранцем" и был таков. Лапка у Шото и, правда, потом болела, а попытавшись вне очереди сходить в лоток, Шото чуть не был оцарапан Панночкой. Она его по-настоящему невзлюбила, и, видимо, в отсутствие хозяина решила показать, что с ней уж точно стоит считаться. Шото понял, всё равно ощущая себя страшно немощным, бессильным и главное — униженным.       Маленькое кошачье тельце, в котором он был заперт, на проверку оказывалось невероятно слабым и на редкость не выносливым — ему всё время хотелось есть и спать, есть и спать… И так по кругу. Вдобавок ко всему Шото был теперь страшно одинок: отделённый от друзей и семьи, отделённый даже от своей неотъемлемой части — причуды, лишённый права голоса и в самом логове своих врагов… Что могло быть хуже этого?       Взобравшись на подоконник Шото открыл для себя обыденный вид на сверкающий шумный город, ни на секунду не прекращающий жить каждой своей крохотной улочкой, каждым закоулком…       Однако картинка была пресной: Шото видел тысячи и десятки тысяч оттенков серого, от глухого чёрного до блёклого белого, однако ни единого яркого цвета, ни единого пятнышка… ничего, что он мог бы использовать как ориентир.       От увиденного Шото расстроился и провёл почти час, силясь запомнить хоть какой-то арт-объект, который мог бы помочь найти эту точку города вновь. Потом его сморил сон, и Шото… просто уснул.       Проснулся он часов в шесть, когда за окном уже изрядно стемнело и зажглись многочисленные огоньки Мусутафу. В замке звякнули ключи — это вернулся Даби.       — Охайо, — поздоровался с ними Даби, снимая маску и плащ и стаскивая берцы без помощи рук — те были заняты двумя весьма скудно-набитыми пакетами.       Даби насвистывая очередную песенку LP, прошёл в кухню, относя покупки на стол, затем в комнату. Панночка лениво приподнялась с кровати, когда злодей подошёл к ней, чтобы неосторожно приласкать.       — Не обижала оборвыша? — риторически спросил полушёпотом Даби, даря ей едва заметную улыбку. — Он скоро-скоро уйдёт от нас, вот увидишь.       После этих слов Даби отвернулся к окну, резво приоткрывая его на микро-проветривание. Шото не отрывая взгляда следил за получившейся лазейкой для побега.       Даби прошёлся до полуразбитого перекошенного комода и вытянул из третьего скрипучего ящика футболку и шорты, и, не оборачиваясь, покинул комнату. Шото шустрой тенью юркнул за злодеем в коридор, прислушиваясь к звукам: как хлопнула дверь в ванную, закрываясь на замочек, как зажурчала заструившись вода, и только когда он услышал негромкий звук перешагиваний Даби на плитку босыми ногами, Шото сиганул к открытому окну — прямиком к свободе!       Шото в три прыжка забрался на подоконник, радуясь сильным лапам — даже боль в ушибленной до этого лапке поутихла. Правда, при ближайшем рассмотрении щель оказалась не такой уж и большой, однако Шото, примерившись, всё же решил рискнуть — благо, какой-никакой карниз за окном всё же имелся.       Предварительно выдохнув, он осторожно переступил передними лапами наружу, ощущая, как металлическая холодная рама с резинками и влажный пластик неприятно стискивают его крохотные рёбра под острым углом. Однако на этом беды Шото не закончились: он вдруг ощутил, что касается лапками карниза, но не имеет возможности на него перелезть. Попытка дёрнуться вперёд, рывком всем телом, привела лишь к тому, что он ещё плотнее застрял в щели. Дальнейшие попытки вылезти назад в комнату закончились ещё одним фиаско.       Маленькое кошачье тельце с его обострёнными инстинктами и сверхчувствительным восприятием не сделало его умнее, зато позволило значительно быстрее принимать глупые решения.       Шото проклял себя десять тысяч раз, беспокойно ёрзая и бесконтрольно дёргая хвостом в попытках придумать выход из положения...       Пока не вспомнил про Панночку. Он громко мяукнул - получилось вроде бы достаточно жалобно: Шото мяукнул ещё раз, мысленно упрашивая вредную кошку Даби помочь ему, пусть и ценой пары болезненных укусов. Однако Панночка лишь лениво приподнялась на постели, равнодушно наблюдая за попавшим в беду собратом с изрядной долей высокомерного презрения — Шото её взгляд и выражение на мордочке увидеть не мог, однако замечательно чувствовал.       Наконец, спустя минут пятнадцать унизительного пребывания в импровизированной ловушке, в которые Шото не терял надежды на попытку выбраться, в коридоре послышался хлопок двери, следом за ним тяжёлая поступь злодея и удивлённое присвистывание.       Шото ожидал любых язвительных комментариев и ворох подколок в свою сторону, однако... вместо этого за его спиной раздался негромкий смешок. И ещё один. И ещё. Пока смешок этот неуверенный неловкий не перерос в настоящий смех.       И Шото как молнией пронзило от этого смеха.       Даби выжжен не до конца. Он ещё способен на эмоции. Он способен чувствовать.       Это не жестокие насмешки, которые можно было увидеть во время боя — это был почти добрый смех. Шото даже замер ненадолго, чтобы послушать Даби, не отравленного ненавистью. Однако услышав звук затвора камеры, Шото возмущённо вновь затормошился, гневно... мяукая, — не хватало ещё, чтобы злодей запечатлел его в столь унизительном положении. Однако Даби похоже даже не знал о страданиях юного Тодороки, продолжая ехидно похихикивая делать фотки.       Шото уже смирился, замирая неподвижной тушкой, когда злодею видимо всё же надоела данная ситуация, и он в одно движение поднял нетяжёлое тельце кота, опуская его на четыре лапы.       Шото тут же извернулся, с недовольством собираясь поблагодарить Даби, а потом послать его, но как обычно — как грустно, что он привык к этому столь быстро — из его рта вырвалось лишь два звонких "мяу" Даби вскинул бровь, удивлённо рассматривая странно-косившего на телефон в его руке котёныша. Растрёпанный после душа, ещё не выкрашенный в чёрный, с пепельно-серыми волосами, дурашливо торчащими во все стороны и офигевшим, чуть вытянутым лицом, Даби выглядел... чудаковатым и до нелепости забавным. Это подняло Шото настроение, однако затем он заметил, что злодей всё ещё не надел футболку после душа — видимо не успел, — и взгляд его, упавший на обгорелые куски плоти, сцепленные с живой кожей, омрачился.       Даби трактовал это иначе, медленно, стараясь не спугнуть присаживаясь на корточки. Он убрал телефон в карман шорт, и приподнял обе ладони, чтобы подобранный им котёныш понял, что у него ничего нет в руках.       "Иронично" подумал Шото вдруг не без толики чёрного юмора, "Мы ведь оба знаем, как опасны обе твои руки, даже будучи пустыми".       — Значит, злопамятный?       Однажды обожжённая ладонь опустилась на макушку Шото, длинные пальцы на удивление ласково — приятно до мурашек — потрепали его за ушами.       — Знаешь… — задумчиво протянул Даби и то серьёзное выражение, что он показал было в новинку для Шото, как и последующие тёплые слова: — … ты очень умён для дворового котёныша. Этим и нравишься.       Лазурные глаза посмотрели с какой-то грустной нежностью, отчего какая-то — несомненно кошачья — частичка внутри Шото захотела немедленно пустить холку и весь позвоночник под обожжённую ладонь и истёртые грубые пальцы.       Дабы утешить. Дабы передать через ту упоительную шелковистость мягкой шёрстки мало-мальски глупое, но решительное желание поддержать. Но тело лишь едва дёрнулось вперёд; Шото повёл усами, наморщил мордочку, после выжидательно и с осторожностью глядя на притихшего злодея.       — Решено! — вдруг решительно вкочил Даби и ухмыльнулся ему с высоты своего роста; металлические скобы отливали чёрным блеском. — Буду звать тебя "Ганко"!       Шото мысленно хмыкнул, хотя в реальности воспроизвести этот звук получилось лишь трансформировав его в многозначительное: "мяу".       Даби, видимо, ошибочно посчитал это за одобрение: потому что он широко, пусть и не слишком добро, а скорее жутковато оскалился и махнул рукой куда-то в сторону коридора.       — Пойдёмте-ка, есть, - предложил Даби, подхватывая так и не надетую футболку с кровати. И прежде чем злодей, проходя мимо него, успел натянуть на себя футболку, Шото мельком заметил частично попавшее под ожог странное родимое пятно.       В голове у Шото заплясали яркими пятнами теперь не различаемых им цветов клочки от клочков воспоминаний.       "Медвежонок".       Кто такой "медвежонок"? Ничего больше в голове не появилось — темнота разума не показала ничего, она не ответила ему, однако на сердце у Шото стало тяжело; как если бы это слово значило для него что-то сокровенное. Однако Шото теперь отказывался быть жертвой своих флэшбеков — неважно каких, плохих или хороших. Он теперь жил настоящим, а потому он с силой отбросил мячик со стёртым воспоминанием, в котором осталось лишь одно слово — "медвежонок" — и мячик этот со звоном попрыгунчика поскакал по тёмному коридору его памяти, оставляя за собой лишь эфемерное медленно затихающее эхо...