В России всегда холодно

      — Ты же помнишь, что обещал мне чай?       Дазай сидел на диване, закинув ногу на ногу, и улыбался, явно будучи довольным собой. Конечно, он понимал, что не застал Федора врасплох, и все же видеть тень удивления на его лице было чертовски приятно.       — Ты же в курсе, что проникновение со взломом является незаконным? — спросил Федор, прекрасно понимая, что им обоим на это плевать.       — Брось, — усмехнулся Дазай.       Достоевский усмехнулся в ответ. Не то чтобы он хотел видеть Осаму в своей квартире, но заранее знал, что рано или поздно тот заявится, пусть в этом и не было особого смысла. Хотя, как бы они не хотели этого признавать, отчасти им нравилось общаться друг с другом. Это было по-другому, не так, как со всеми остальными людьми. Федора несколько настораживало, что Дазай понимает его слишком хорошо, но, с другой стороны, это подкупало. Постоянно общаться с теми, кто глупее тебя — надоедает. Примерно по этой же причине Осаму нравилось общаться с Достоевским. Чем-то все это напоминало игру в шахматы, вежливую и спокойную, на первый взгляд, но жестокую и беспощадную по своей сути. Им обоим нравились такие игры.       — Так ты сделаешь мне чай? — спросил Дазай, будто он не вторгся в чужую квартиру, а пришел к старому другу по приглашению. — Обещания надо выполнять.       — Однако я ничего не обещал тебе, — спокойно произнес Федор.       — Ну… а как же твое «пренепременно»? Я подумал, это обещание, — фальшивая обида отразилась на лице Осаму.       — Никак нет. Но, если ты так хочешь, могу оказать тебе услугу. Правда, обещать, что там не будет яда, не могу.       — Не будет, — кивнул Дазай, понимая, что сейчас Федор едва ли попытается его убить.       — Если ты так убежден в этом, то хорошо, — пожал плечами Достоевский.       Лишь сейчас он понял, что по-прежнему стоит в шапке. Рука уверенно потянулась к ней, но в последний момент дрогнула. Федор бросил короткий взгляд на Дазая, надеясь, что тот не заметит, но понимая, что заметит. Осаму не выглядел как человек, представляющий собой угрозу, по крайней мере сейчас. Он просто сидел на диване, немного нелепо улыбаясь. Однако Достоевский ощутил в себе потребность оставить шапку на голове. Так было спокойнее. Но пойди он в ней на кухню, это вызвало бы несколько издевательских усмешек со стороны непрошенного гостя. Плевать, конечно, но почему-то Федор действительно думал над тем, как поступить с шапкой.       — Не бойся, не украду, — донесся до него голос Дазая.       Достоевский резко сдернул с головы шапку и положил ее на полку, тут же поспешив удалиться на кухню.       — А может и украду, — бросил Осаму вслед.       Конечно, так Дазай и поступил. Как только дверь кухни захлопнулась, он поднялся с дивана, взял шапку и, надев ее себе на голову, вернулся обратно. Он в очередной раз осмотрелся. Проведя в квартире Достоевского без малого минут двадцать, Осаму успел здесь все изучить, но так и не перестал удивляться.       Обычно он был абсолютно уверен в своих догадках, но на этот раз что-то дало сбой. Представляя себе жилище Федора ранее, воображение Дазая рисовало одинокий особняк где-нибудь в заснеженном лесу. И золото. Везде. Какие-нибудь золотые вензеля в интерьере, хрустальные люстры, мебель из красного дерева. А еще ковры на стенах. Где-то Осаму слышал, что в России зачем-то их туда вешают.       Но это все воображение. Конечно, Дазай понимал, что Достоевский не живет в таких условиях. И все же эта маленькая квартирка, пусть и в относительно хорошем районе на окраине Йокогамы, несколько резонировала с образом Федора. Светло-серые стены, мало мебели, почти никакого декора. Немного холодно и неуютно из-за отсутствия достаточно количества света, но не мрачно. Очень аккуратно, ни единой лежащей не на своем месте вещи. А еще слишком чисто, почти стерильно. Дазай догадывался, что Достоевский не любит грязь, но не до такой степени.       Возможно, эта квартира — лишь обман. Либо же в точности наоборот — отражение настоящего Федора. Осаму склонялся именно ко второму варианту. В конце концов, он прекрасно осознавал, что образ холодного и расчетливого злодея, это только образ. Ибо с ним было так же. Как, наверное, и со всеми остальными людьми. Все что-то прячут под масками.       — Извини, не сдержался, — улыбнулся Дазай, когда Федор вернулся с двумя чашками чая.       Достоевский никак не отреагировал. Почему-то, тот факт, что Осаму все же тронул его шапку, совсем не злил. Как и вся сложившаяся ситуация. Сегодня, в отличие от того дня на прошлой неделе, когда пошел снег, Федор не был против поговорить, конечно, рассчитывая извлечь для себя выгоду. Дазай — тот человек, информация о котором и от которого имеет большое значение.       — Даже не скажешь ничего?       Никак не реагируй и от тебя отстанут — правило, которое Достоевский выучил еще в начальной школе.       — Нет.       — Ну ты и скучный, — возмутился Дазай, снимая с себя шапку.       Федор опустил на стол две чашки чая. Зеленый, другой он не пил. Без сахара. Сладкий чай был для него третьей вещью после эсперов и снега, которую он терпеть не мог. Этот вкус будто возвращал Достоевского в далекое, пусть на самом деле и не очень, детство.       — Почему ты не любишь снег? — будто догадавшись, что Федор думает о чем-то неприятном, спросил Осаму.       — Мне все равно на него.       — Нет, я заметил. Тебе он не нравится. А жаль, ведь снег так прекрасен! Вот бы совершить суицид с прекрасной дамой, когда снежинки падают с неба. Идеально.       — Ты не хочешь этого, — сказал Федор, глядя куда-то вдаль.       Разговор вдруг приобрел совсем другой тон, более мрачный. Всего одна фраза. Дазаю это не нравилось, не желая прерывать шуточно-издевательскую манеру диалога, он поспешил перевести тему. Мог бы сказать, что хочет или, что Достоевский ничего не понимает, но спорить с человеком, который почти что видит тебя насквозь, как минимум нецелесообразно. Подобные неприятные моменты Осаму предпочитал просто опустить.       Он потянулся к чашке, стоящей на столике, но не для того, чтобы взять. Сперва Дазай поменял две чашки местами, потом проделал нечто подобное вновь. Достоевскому все равно удалось проследить, где его чашка, а где Осаму, однако, смысла это не имело, ибо изначально он ником образом не разделял эти их на свою и чужую, просто налил в обе чай из одного заварника. Не было там никакого яда. И Дазай это понимал. Передвижение чашек — только забавная, почти детская игра, способ отойти от темы. Оба это понимали. Да и, к тому же, по итогу у Осаму все равно оказалась именно та чашка, что с самого начала стояла ближе к нему.       Чай был хорошим. Очевидно, Достоевский разбирался.       — Почему ты переехал в Японию? — спросил Дазай.       — Потому что не люблю снег.       — Хех, в таком случае ты облажался, здесь ведь тоже бывает снег.       — Но здесь не…       — Не так как в России, да? — перебил Дазай.       — Да, — нехотя согласился Федор.       — А как в России?       — Холодно.       — И все?       И все. Федор мог бы, наверное, сказать еще многое, но, когда речь заходила о его родине, на ум обычно приходило лишь одно — холод.       Дазай глубоко вздохнул и откинулся на спинку дивана.       — Вообще-то я пришел сказать две вещи. Первая: мы могли бы общаться по телефону, а то ехать на другой конец города ну… лень. Сейчас я пришел за чаем, но в другой раз, ты ведь мне его не дашь. Эх, а я ведь не люблю жадных.       — Какая вторая? — словно пропустив слова Осаму мимо ушей, спросил Федор.       Взгляд Дазая переменился. Он пристально посмотрел на собеседника, внимательно, будто желая ненароком ничего не упустить, и спокойно сказал:       — Тебе не победить.       — Посмотрим, — пожал плечами Достоевский.       В комнате повисло молчание. Не неловкое, но немного зловещее, сбивающее всю созданную ранее атмосферу. Какое-то время они сидели рядом, погруженные в свои мысли, а потом Дазай вновь пристально посмотрел на Федора и спросил:       — Не боишься меня?       — С чего бы?       — Мы слишком похожи, и слишком хорошо понимаем друг друга, не находишь? — изогнул бровь Дазай.       — Полагаю, это делает нас достойными противниками.       — Отчасти, — согласился Осаму, — но это не все.       Федор потянулся к чашке, стоящей на столе, и в этот момент Дазай перехватил его запястье. Прикосновение теплых пальцев к прохладной коже заставило вздрогнуть.       — Моя способность. Ты бессилен в этом плане. Ты ничего не сможешь сделать.       Ты ничего не сможешь сделать. Дазай заметил. Всего пару мгновений, но в глазах Достоевского проскользнуло что-то, столь сильно напоминающее отчаяние и отвращение. А еще страх. Наверное, даже демонов что-то может напугать.       Федор опустил голову, позволяя волосам упасть на лицо. Знал, что Осаму заметил.       — Отпусти, — сказал Достоевский.       Пальцы Дазая разжались, выпуская его руку.       — Обидно, полагаю, что ты не можешь применить свою способность именно против меня. Из всех людей на этой бренной земле она досталась конкретно мне.       — Не только у тебя есть такая способность, — зачем-то сказал Достоевский.       — Правда? Как печально, я думал, что уникален, — вздохнул Дазай. — И кто же этот счастливый человек?       — Мой родственник, — Достоевский понимал, что слишком личной информации и так сказано с избытком, но остановить себя почему-то не мог. Или не хотел. Доверять врагу — не лучшая идея, жаль только, что в его случае, враг — единственный кому можно довериться.       — Твой родственник? Что ж, надеюсь, он мертв.       Это должна была быть колкая жесткая шутка. Однако было не смешно, особенно когда Федор, не поднимая головы, тихо произнес:       — Я тоже.