В России всегда холодно

      Первая неделя прошла в бреду. Федор почти ничего не помнил, а если и помнил, то воспоминания эти сохранились в памяти урывками. Пытаясь воссоздать в голове первые дни, проведенные у дяди, Достоевский мог извлечь из головы лишь замысловатые узоры на ковре, что висел на стене у кровати, приторно сладкий чай, такой же, как у матери и смоченное холодной водой полотенце. А еще прикосновения. Почему-то. Чужие грубые пальцы, покрытые мозолями, иногда дотрагивались до него. Лицо, руки, ноги. Федор не понимал зачем, как не понимал и того, как ко всему относиться.       Воспаленное сознание рисовало перед глазами нечто ужасное. Там было темно и пахло кровью. Иногда свет все же вспыхивал, но лишь для того, чтобы осветить снег, покрытый алыми пятнами. Но это не была та сцена со смертью старшеклассника. Нечто совсем иное, и куда более жуткое. Будто в крови утопал весь мир. А потом кровавый снег сменялся узорами на ковре, которые извивались, подобно змеям. А потом сладкий чай, прохладное мокрое полотенце. И вновь все сначала. По кругу.       Иногда Федор приходил в себя. В такие моменты он видел перед собой лицо дяди. Чаще всего он смотрел на термометр и качал головой, но лицо его при этом выражало, скорее, положительные эмоции, нежели отрицательные. Особенно когда отметка превышала тридцать восемь градусов. Порой дядя с кем-то разговаривал по телефону, скорее всего, это была мать Достоевского. Он утверждал, что все в порядке, и что ее сыну лучше жить у него. Еще дядя давал Федору таблетки, утверждая, что они помогут. От них сознание куда-то уплывало, погружая окружающий мир во мрак.       Достоевский понимал, что происходит что-то странное, но первое время ему было просто все равно. Федору не казалось, что он чем-то болеет, у него даже не было никаких симптомов, вроде кашля или насморка. Только высокая температура, бред, и боль в районе ребер, возникающая при каждом вздохе — последствия действия отца. Состояние, столь апатичное, что на происходящее действительно становилось все равно.       Достоевский не доверял дяде. Он ощущал некую опасность, исходящую от этого человека. Не любил оставаться с ним наедине и даже почти что радовался, когда тот уходил на работу. Будь Федору хоть капельку лучше, он бы выяснил, что здесь происходит, и что на уме у этого человека. Но он был не в состоянии даже встать с кровати. Поэтому просто позволил всему случаться, чем бы это все не являлось.       Со временем стало немного лучше. Бред все реже и реже затмевал рассудок, температура начала спадать. Спустя неделю Федор впервые задумался о том, где он и что происходит. Нет, он отчетливо помнил, как убил человека своей способностью, как отец избил его, а мать назвала отродьем дьявола. Как на электричке приехал сюда, в этот маленький холодный город. Однако Достоевский понимал лишь суть случившегося, но никак не его природу.       Долгие часы он проводил лежа в постели и размышляя о том, кто он и почему все это происходит с ним. Ответов на эти вопросы Федор так и не нашел. Но был вынужден признать, что у него есть способность, что-то, чего он совсем не хотел. И эта способность могла убивать людей.       Достоевский никогда не был хорошим, в том понимании, в котором все привыкли считать. Но он был против зла. Или, если точнее, против греха. Ибо зло и грех далеко не всегда едины. Федор презирал грехи и грешников, что их совершали, считая верной идею о том, что мир следует избавить от них.       Способности — грех. Так говорили в церкви, так повторяла мать, учителя, дети во дворе, эта мысль порой звучала с экранов телевизоров. Способности — это все от дьявола. Тех, кто ими обладал, всегда причисляли к изгоям, предпочитая не замечать их существования. А если о чем-то не говорить, значит этого не существует. Если мыслить стереотипами, то такое отношение к проблемам так же свойственно для России, как и суровые зимы, что длятся по шесть месяцев.       Лежа в постели и ковыряя обгрызенными до крови ногтями узоры на ковре, Федор часами размышлял об этом: способностях, себе, грехах и Боге. Мысли его были осознанными, но ни к чему так и не приводили, только заводя в тупик. Единственное до чего дошел Достоевский — ненависть.       К себе, в первую очередь. Никогда ранее не задумываясь о том, как он, непосредственно, относится к самому себе, Федор вдруг понял, что терпеть не может самого себя. За все, но в особенности за способность и за убийство. Ненависть к себе заставила Достоевского думать о плохих, по-настоящему плохих вещах, но он гнал эти мысли от себя, понимая, что они — грех.       Стоило Федору пойти на поправку, как дядя переменился. Ласковые, пусть и запомнившиеся через пелену бреда фразы, вдруг изменились на отчужденность и даже агрессию. Однажды Достоевский сказал, что больше не будет пить таблетки, так как не болен. Лицо дяди искривилось в гримасе гнева. Федору показалось, что тот ударит его, но удара не последовало.       Дядя стер таблетки в порошок и добавил в чай, будучи уверенным, что идея его гениальна. Достоевскому такой ход казался очевидным с самого начала. Дождавшись, пока дядя отойдет в туалет, Федор вылил содержимое чашки в окно.       В тот вечер дядя долго ходил взад-вперед по комнате, поглядывая на Достоевского. Тот сказал, что не хочет спать, нарочно заставляя себя бороться со сном. Дядя очень разозлился, пусть и пытался это скрыть. Еще почему-то он в тот вечер приказал Федору обращаться к себе на «вы» и пообещал ударить, если он ослушается.       Достоевскому это было непринципиально. Имело значение другое, но он избегал мыслей об этом. Потому что это слишком. Мерзко, грязно. Точно нет. Пройдут годы и Федор прекратит обманывать себя, но тогда он был лишь ребенком, пусть и очень умным.       В жизни с дядей были и плюсы. Например то, что он долгими часами пропадал на заводе, где работал. В это время квартира находилась в полном распоряжении Достоевского. Чаще всего он сидел перед телевизором, за неимением никаких книг. Любил смотреть канал, на котором крутили документальные фильмы, чаще всего про природу. На этом же канале была передача, где ведущий путешествовал и рассказывал про разные страны.       Когда Федор впервые наткнулся на нее, речь шла о Японии. Выпуск сильно зацепил Достоевского. Ведущий посетил только два города, находящихся совсем недалеко друг от друга: Токио — столицу и Йокогаму — крупнейший порт. Япония показалась Федору чем-то невероятным, другим миром, пусть и увиденным лишь через экран телевизора. Ярким и красочным, совсем не таким, как Россия.       Некий внутренний порыв заставил Достоевского загореться идеей узнать о Японии как можно больше. Он не спрашивал у дяди разрешения пойти в библиотеку.       Город был маленький, всего десять тысяч человек. Из достопримечательностей — центральная площадь, на которой уже успели поставить уродливую новогоднюю елку, памятник Ленину, дом культуры и парк. В парке даже имелось небольшое колесо обозрения, правда оно уже который год не работало. Обычный серый город, коих тысячи.       Федор быстро нашел библиотеку, спросив первого прохожего, как туда пройти.       Библиотекарша, пожилая женщина, отнеслась к Федору хорошо, намного лучше, чем он того ожидал. Пусть и сказала что-то о том, какой он все-таки бедный ребенок и что ему следует есть побольше. Достоевский знал, что выглядит ужасно: слишком худой, бледный, отросшая челка, спадающая на глаза.       Главное, что цель была достигнута. В библиотеке отыскалось пару книг о Японии, одной из которых был самоучитель по японскому языку. Сперва идея казалась сомнительной, но придя в библиотеку на следующий день вместе с тетрадкой и ручкой, Федор быстро втянулся. Изучение нового языка оказалось на редкость занимательным и, что еще важнее, помогало выбросить из головы всякие мысли.       Походы в библиотеку вошли у Достоевского в привычку. Он мог бы взять книги домой, но не хотел. В библиотеке будто было теплее. И света больше. Он уходил с утра и возвращался, когда библиотекарша просила его уйти по причине закрытия.       Дядя заметил его уходы, но, узнав про библиотеку, никак не отреагировал. Пусть в его взгляде и проскользнуло нечто похожее на злость.       Проблемой оставалась лишь погода. Мороз стабильно держался на отметке минус десять, снег шел через день, иногда перерастая из небольшого снегопада в полноценную метель. От темноты, что длилась большую половину суток, будто становилось еще холоднее. У Федора по-прежнему не было шапки.       — Вы не могли бы дать мне денег? — как-то раз спросил он у дяди.       — Нахрена?       — У меня шапки нет, а на улице холодно и…       — Вот оно что, — покачал головой дядя, задумавшись, и тут же поспешил дать ответ: — Нет.       Дядя наклонился к Достоевскому, между их лицами оставалось всего несколько сантиметров. Федор чувствовал чужое мерзкое дыхание на своих щеках, запах дешевых сигарет и перегара. Дядя намеренно провел языком по своим пухлым потрескавшимся губам, одна капля слюны стекла на подбородок.       — Ты такой милый, когда болеешь.       Федора передернуло.       В тот вечер он сбежал из квартиры и гулял по городу до трех ночи, особо не заботясь ни о чем. Лишь бы не быть с этим человеком.       На следующий день Достоевский пошел на железнодорожную станцию и долго изучал расписание, думая, куда можно уехать. Пришел только к одному выводу — никуда. Его нигде не ждали. На Федора вдруг опустилось болезненное осознание того, насколько он одинок. Быть может, это являлось огромной проблемой, но Достоевский предпочел обозначить для себя раз и навсегда — ему никто не нужен.       Иногда мимо станции проходили грузовые составы. Подходя к ней, они замедлялись. Федор подумал, что, наверное, можно было запрыгнуть на один из них и уехать в неизвестном направлении. Куда-нибудь далеко на восток. А там добраться до моря, попасть на грузовой корабль и уплыть. Может даже в Японию.       Долгие часы на улице без шапки дали о себе знать. Достоевский чувствовал, что заболевает. На этот раз была не только температура, горло ужасно болело, а кашель грозился однажды превратиться в пневмонию. Федор до последнего не обращал на это внимания, но в какой-то момент просто не нашел в себе сил встать с кровати.       — Тебе надо выпить таблетку, поспать, и все пройдет, — сказал дядя.       — Нет! — сорвался на крик Достоевский, вскакивая с кровати. — Я не позволю тебе ничего со мной делать!       Пощечина.       — Я что, блядь, не ясно выразился, как ко мне обращаться надо?!       Дядя схватил Федора за плечи.       — Сядь! — приказал он.       Достоевский подчинился, вновь опускаясь на кровать. Обычно спокойный, сейчас он ощущал панику, подкатывающую к горлу. Сердце стучало слишком быстро, заглушая своим стуком все мысли. А надо было всего-то сосредоточиться. Федор чувствовал, что выход где-то совсем рядом, но не мог до него дотянуться.       Дядя опустился рядом. Пружины жалобно скрипнули под его весом.       — Не хочешь пить таблетки, давай без них, — довольно сказал он и тут же продолжил, переводя тему: — А ведь твоя мать знала обо всем. Меня чуть нахуй не посадили из-за одного мелкого уебка, но, повезло, откупился. Хорошо, что ты ничего не расскажешь, а даже если расскажешь, то тебе никто не поверит, урод.       Уродство. Конечно! Способность — вот, что могло спасти Достоевского сейчас. Обо всем остальном он подумает потом, а сейчас… Дядя рассмеялся.       — Не ты один такой. У меня тоже кое-что есть. Одним прикосновением я могу убрать нахрен все твои фокусы и…       Рука дяди легла на бедро Федора.       — Ты ничего не сможешь сделать.