В России всегда холодно

      Телефонный звонок не разбудил Федора. Пусть часы уже показывали два ночи, он не спал, бездумно глядя в потолок. В квартире было темно, но свет фонарей с улицы все равно проникал в комнату сквозь неплотно закрытые шторы. Он рисовал на потолке узкую линию цвета только что выпавшего снега — холодно-белого. Достоевский, должно быть, уже второй час просто смотрел на нее. В голове была пустота, но это и неплохо, думать ни о чем не хотелось. Хотелось только спать, но не получалось. Такое часто происходило, почти каждую вторую ночь. Федор привык. Иногда, когда становилось почти невыносимо, он пил снотворное, но обычно все же предпочитал обходиться без таблеток.       Звонок даже порадовал. Пусть и пришлось заставить себя снять трубку. Достоевский знал, что звонит Дазай, не глядя на экран телефона. Хотя бы потому, что никто другой без особой нужды не отважился бы позвонить ему в столь поздний час. Да никто и не хотел ему звонить. Но главная причина — Осаму сказал, что позвонит. Как и с его непрошенным визитом в квартиру, Федор знал, что однажды это непременно случится. Достоевский ответил на звонок.       — А я и не думал, что ты поднимешь трубку, — послышался голос Дазая. — Очень приятно. Шутка. Но рад, что ты свои обещания держишь.       — Я ничего не обещал, — сказал Федор, садясь в кровати и скрещивая ноги, очень удобная поза, как оказалось.       — Мы же договаривались, что будем общаться по телефону, — возразил Осаму.       — Нет, это ты сказал, что так будет, потому что тебе лень ездить на другой конец города.       — Хм, — усмехнулся Дазай, — то есть ты хотел бы, чтобы я ездил к тебе. Ну тогда ты обязан давать мне чай, иначе я обижусь и больше не приду.       — С чего ты взял, что я вообще хочу с тобой разговаривать? — спросил Федор.       — Хочешь.       Когда-то в детстве, Достоевский пообещал, что никогда не будет обманывать себя. Но как же хотелось это сделать сейчас. Хотелось сбросить звонок и вернуться к разглядыванию дорожки света на потолке. Только вот нет, на самом деле. Федор понимал, что общение с Дазаем чем-то ему нравится, но так и не нашел конкретный ответ на вопрос «чем?». Быть может, дело в том, что никто и никогда не поймет его так же хорошо и правильно, как Осаму. Слишком похожи — это Достоевский признал себе давно. Но, вполне вероятно, истинная причина крылась в чем-то ином. Некое притяжение, происхождение которого доподлинно неизвестно. Их тянуло друг к другу, несмотря на желание, в конечном итоге, одержать верх. Сладкая победа, но она станет куда слаще, если битва будет достойной.       — И о чем ты хотел поговорить? — спросил Достоевский.       — Давай поиграем в вопросы: я у тебя что-то спрашиваю, ты мне отвечаешь, потом наоборот.       — Нет такой игры, — сказал Федор, почему-то неосознанно улыбнувшись.       — Я придумал, значит есть.       И не поспоришь. Достоевский понимал, зачем Дазай затеял все это — ему нужна была информация, скорее всего, подтверждение догадок. Федор не хотел ничего ему давать, но отказаться, значило бы проиграть. Он ненавидел проигрывать.       — Хорошо. Начинай.       — Расскажи про Россию, — попросил Дазай, — только что-нибудь помимо того, что там всегда холодно.       — Ты понимаешь значение слова «вопрос»? — поинтересовался Федор. — Кажется нет, поэтому сейчас моя очередь.       — Да, — сказал Дазай.       Достоевский понял, но лишь закатил глаза. Пока ничего хоть немного неприятного не происходило, это радовало.       — И теперь снова моя очередь, — усмехнулся Осаму. — Будь у тебя дети, как бы ты их воспитывал?       Федор даже разочаровался немного, ожидая более завуалированных вопросов.       — Никак. Не считаю нужным, чтобы дети вообще существовали в этом мире.       Какой вопрос — такой и ответ. Достоевский знал, что Дазай поймет. Не знал только, по какой причине позволил ему это понять.       — Почему?       — Сейчас моя очередь задавать вопрос, — отрезал Федор, — ты сам такие правила придумал.       Достоевский недолго размышлял над тем, что спросить. Надо полагать, он мог бы придумать что-нибудь более важное или разумное, но хотелось узнать именно об этом, пусть Федор и был уверен в своих догадках на этот счет почти полностью.       — Почему ты режешь себя?       — С чего ты взял? — ответил вопросом на вопрос Дазай. — Не режу вообще-то.       — Врешь.       — Это помогает.       — От чего?       — Сам поймешь… То есть моя очередь задавать вопрос!       Федору хотелось продолжить эту тему. Она была неприятна, но одновременно с этим завораживала. Было во всей ситуации нечто мазохистское. Как постоянно сдирать корочку с раны, не давая ей зажить. Что-то заставляло Достоевского желать услышать от Осаму правду. Однако ему не на что было и надеяться. Никогда в жизни Дазай не скажет, что чувствует себя лишним в этом мире, Федор никогда не бросит в ответ тихое «я тоже». Они никогда не покажут свою слабость. Правда, есть одно «но». Понятие «никогда» столь же растяжимо, как и «всегда».       — Какая твоя любимая еда? — спросил Дазай.       — Не знаю, — пожал плечами Федор.       — Эй, если отвечать, что не знаешь, играть не интересно! У всех есть любимая еда.       Достоевский задумался. Вопрос правда оказался слишком сложным. Поразительно, как иногда можно осознавать столь многое, но не находить ответов на совершенно простые и обыденные вещи.       — Ладно, пускай будет японское карри.       — Серьезно? А ты меня удивил, думал ты скажешь, ну… тот русский суп из свеклы.       — Борщ? Нет, я не люблю русскую кухню.       — Интересно. Твой вопрос.       — Чем занимаешься в свободное время? — поинтересовался Федор.       — Ищу прекрасную даму, чтобы совершить с ней двойное самоубийство.       Достоевский мог бы возразить.       — А ты?       Федор уже думал сказать, что предпочитает отдавать свободное время чтению, но Дазай задал другой вопрос раньше. Это нарушало, придуманные им же правила, но, по сути, не столь и важно. Достоевский предпочел ответить именно на второй вопрос.       — Ты когда-нибудь хотел покончить с собой?       — Нет, это грех.       Ложь. Федор знал, что Дазай ни о чем не догадается.       — Как печально, — вздохнул Осаму. — Впрочем, переживу, все равно ты не тянешь на красивую даму. Но, — его голос вдруг стал серьезным, не оставляя и тени прежней напускной веселости, — подумай об этом как-нибудь. Иногда самоубийство — далеко не худший вариант. И далеко не самый страшный грех, если ты действительно в это веришь.       Дазай продолжил, услышав в трубке лишь неспокойное молчание. Шутливая интонация вновь вернулась:       — Я тут подумал, уже поздно, пойду-ка я спать.       Вот так резко. Достоевский не ожидал. По какой-то причине ему не хотелось, чтобы диалог заканчивался. Глупо отрицать, было в этой беседе с Дазаем нечто притягательное. Если их встречи вживую все же больше склонялись в сторону соперничества, то этот разговор можно было даже принять за дружеский. Конечно, он не являлся таковым. Однако Федор, сидя на своей кровати и слушая голос Дазая в трубке, чувствовал себя на удивление спокойно. Давно такого не было. У него словно получилось на миг забыть обо всем происходящем в жизни и почувствовать себя просто нормальным человеком.       — Но, — начал было Достоевский.       — Хочешь продолжить? Извини, мне завтра на работу, но я обязательно позвоню как-нибудь еще, — пообещал Осаму.       — Не стоит.       — Все равно ведь позвоню. А ты пока подумай о суициде. Отличное времяпрепровождение, советую.       Прежде чем Достоевский успел что-либо сказать, Дазай бросил трубку. Еще какое-то время Федор сидел, глядя куда-то в темноту и слушая короткие гудки. Потом выключил телефон и лег на кровать, накрываясь теплым одеялом.       Последовав совету Осаму, Достоевский закатал рукав пижамной рубашки на левой руке. Пальцы коснулись трех неровных шрамов. Отвечая на вопрос, хотел ли он когда-нибудь покончить с собой, Федор правда соврал. Когда-то он решил, что лучше все же согрешить. А сейчас?       Достоевский закрыл глаза, наконец-то проваливаясь в сон, искренне предпочитая верить, что у него все еще есть какая-то цель.