В России всегда холодно

      — Не надо…       Собственные слова эхом звучали в голове, даже когда все заканчивалось. Федор до побелевших костяшек пальцев сжимал в руках смятую простынь, до крови закусывал губу, словно это могло хоть как-то отвлечь. Жаль, не помогало. Воспоминания о чужих руках, сжимающих шею, о боли и чувстве отвращения, о собственном бессилии, подобно шрамам, навсегда останутся с ним.       Достоевский не знал, почему терпит. Одна единственная фраза сломала в нем что-то. Ты ничего не сможешь сделать. И Федор действительно не смог, позволяя брать над собой верх и даже не пытаясь дать сдачи. Его способность, которая была ему до невозможности противна, еще и никак не могла помочь. От этого становилось только хуже. Все чаще и чаще Достоевский начинал задумываться, что мир был бы куда лучше без одаренных. Они грех, а чтобы избавиться от греха, нужно истребить грешников.       Ему нравилось думать о том, как он убьет дядю. Ночью возьмет нож или, лучше, топор, тихо подойдет к нему, пока тот будет спать. И все. Мир станет чуточку лучше. Но иногда такие мысли пугали. Достоевский ловил себя на осознании того, что ему нравится представлять насилие, нравятся образы алой крови, что будет вытекать из головы дяди. А может и не только его, любого, кого дьявол наделил способностью. Федор понимал, что это неправильно. Нет, не мысли. Теория о истреблении грешников всегда казалась ему верной. Пугало удовлетворение, что он получал, думая о жестокости.       Еще больше пугали мысли о жестокости к самому себе. Ненависть, что Достоевский ранее испытывал к себе, возросла. Теперь ее причиной служила не только способность, но и все происходящее. Федор долгие десятки минут проводил в душе, стоя под горячей водой. Настолько горячей, что больно. И все равно почему-то было холодно. Достоевскому хотелось содрать с себя кожу, забыться, больше никогда ничего не чувствовать. Он сгрызал ногти до крови, постоянно впивался зубами в губу и все еще, будто намеренно, продолжал часами гулять по морозу без шапки, игнорируя все проблемы со здоровьем.       Однажды ему захотелось зайти дальше. В один вечер, когда Дядя наконец уснул, Федор выбрался из постели. Ноги сами привели его на кухню, рука взяла нож. Достоевский толком не понимал, что делает. Сперва ему хотелось вернуться с ножом в спальню и, приложив все усилия, какие только сможет в себе найти, вогнать его дяде в шею. Но потом что-то переменилось, и Достоевский закатал рукав свитера.       Самоубийство — один из самых страшных грехов. Жизнь человеку дарована Богом и отнять ее, значит пойти против его воли. Федор это понимал, как понимал и то, что за такой поступок отправится в ад. Только вот он уже был в аду.       Нож оказался тупым, порезы оставленные им были кривыми и недостаточно глубокими. Вены не были задеты, но кровь все равно текла. Опомнившись, Федор отбросил нож. Он ошарашенно смотрел на свою руку и кровь, в темноте кухни кажущуюся черной. Достоевский тихо, стараясь не разбудить дядю, прошел в ванную, взяв с собой бутылку водки, чтобы обработать раны.       Происходящее казалось нереальным. Будто сон. Федор все прекрасно понимал, но на миг ему действительно этого хотелось — перестать существовать. Избавить себя от страданий. Всего мгновение, но обреченное остаться в его памяти навсегда.       Сидя на бортике ванной и касаясь, смоченной водкой ватой, порезов, Достоевский ненавидел себя еще больше, чем когда-либо. Как он мог только допустить мысль о подобном? Какое он имел право? Тогда он, наверное, окончательно для себя решил, что обязан сделать этот мир лучше. Чтобы искупить грех своих поступков и существования. Одаренные — создания дьявола, и избавив мир от них, Федор заслужит прощение Бога. Точно, так и будет.       Достоевский забинтовал себе руку, потом глянул на бутылку водки, думая сделать пару глотков, но с отвращением отставил ее. Он посмотрел на себя в зеркало. Федору никогда не нравилось его отражение. Но куда больше ему не нравились синяки на бедрах, следы от зубов на шее, а теперь и шрамы, что обязательно останутся навсегда. Достоевский резко отвел взгляд, пообещав себе больше никогда надолго не задерживаться у зеркал.       На следующее утро он, как всегда ушел из квартиры. Но ноги привели его не в библиотеку, а к церкви. Но дверь, как и в тот день, когда Федор только приехал в город, оказалась заперта. Тогда он отправился туда, куда шел — в библиотеку.       Достоевский был погружен в изучение японского, когда услышал вопрос:       — Эй, что ты делаешь?       Федор поднял взгляд. Перед ним был ребенок примерно его возраста со светлыми волосами и выражением лица, которое лучше всего охарактеризовать, как забавное. Правда под глазом расплылся синяк, а бровь была рассечена, по виду совсем недавно.       — Учу японский, — ответил Достоевский, опустив голову, желая показать, что не настроен на диалог.       — Ого, круто. И как? Сложно?       — Не очень.       Мальчик опустился на соседний стул рядом с Федором.       — Меня зовут Николай Гоголь, но можно просто Коля. А тебя как зовут?       Достоевский проигнорировал вопрос.       — Не хочешь спросить, что с моим лицом?       — Что с твоим лицом? — сдался Федор.       — Я типа не должен об этом рассказывать, но хочу. Пришел сюда, потому что на улице холодно стало, а как тебя увидел, так сразу подумал, что надо рассказать. Меня в школе побили, из-за того, что использовал способность. Она у меня есть, представляешь? Все говорят, что это ужасно, но мне нравится. Она у меня интересная, фокусы всякие можно показывать.       Достоевский оторвался от тетради и внимательно посмотрел на Гоголя, желая не выдать своим взглядом презрение. Однако он его ощущал. Встретив кого-то, кроме себя и дяди, Федор захотел начать исполнять свой план. Конечно, не здесь и не просто убийством какого-то случайного человека. И, вместе со всем этим, Достоевский испытывал интерес.       — Хочешь покажу? — поинтересовался Гоголь.       Федор утвердительно кивнул.       — Тогда пошли на колесо.       — Куда?       — Здесь недалеко, в парке есть заброшенное колесо обозрения, я часто туда хожу.       — Ладно, — пожал плечами Федор.       Погода стояла на удивление хорошая. Мороз по-прежнему не спадал, но светило солнце, заставляя грязный снег немного блестеть. Дорога до парка заняла мало времени. Достоевский и раньше замечал очертания колеса обозрения, но никогда не задумывался о нем. Аттракцион, как и сказал Гоголь, оказался заброшен. Конструкция покрылась ржавчиной, крепления кабинок, шатаемых ветром, иногда жалобно поскрипывали.       — Давай залезем, — сказал Николай.       Достоевский понимал, что это весьма сомнительная затея, но все равно почему-то согласился. Они забрались в самую низкую кабинку.       — Ты когда-нибудь катался на колесе обозрения? — спросил Гоголь.       — Нет.       — А хотел бы?       — Да, — ответил Федор, создавая видимость нормального диалога, на деле же, пытаясь понять, как вести себя дальше, и как он вообще относится к происходящему.       Николай глубоко вздохнул, хитро улыбнулся и сказал:       — Смотри.       В этот же момент он исчез из кабинки и оказался у подножья колеса. А потом вновь переместил себя в кабинку.       — Круто, да? Я могу связывать себя с пространством и перемещаться, или перемещать какие-то отдельные вещи. Если бы это не считали за проклятие, я бы мог в цирке работать. Уверен, всем бы понравилось.       Достоевский покачал головой в неопределенном жесте. Он понимал, что такие, как он и как Гоголь, не должны существовать. В теории, он мог бы убить Николая прямо сейчас. Но… Федор задумался, понимая, что как бы умен он не был, ему не обойтись без союзников. Начать их искать следовало уже сейчас.       Мимо колеса прошла женщина в шубе. Достоевский ощутил на себе ее пристальный взгляд. Она смотрела с презрением и ненавистью. Наверняка видела все фокусы Гоголя.       — Слушай, — начал Николай, — мне сейчас домой пора, но мы могли бы встретиться в пятницу здесь же. Давай в три часа?       Федор пожал плечами и, кажется, Гоголь расценил это как знак согласия. Он бросил задорное «пока» на прощание и поспешил удалиться, оставляя Достоевского в одиночестве.       Домой Федор вернулся под вечер. Стоило ему переступить порог квартиры, как дядя тут же схватил его за шею и прижал к стене, нависая сверху.       — Мне тут одна женщина с работы сказала, что видела тебя сегодня с каким-то уродом из этих. Это правда?       Пальцы на шее сжались сильнее. Достоевский не смог ничего ответить, впрочем, ответа дядя и не ждал.       Та ночь была одной их худших в жизни Федора. Но в пятницу, в три часа дня он ждал Гоголя у колеса обозрения. Отчасти потому, что хотел найти союзников, отчасти потому, что желал хоть как-то сбежать от окружающего кошмара.