В России всегда холодно

      — Ну что? Полегчало? — спросил Дазай, прислонившись плечом к дверному косяку.       Федор услышал вопрос, но сделал вид, что нет. Хотелось заместить все мысли в голове монотонным шумом, льющейся из крана воды. Он уже в который раз мыл лицо ледяной водой, но, кажется, это совсем не помогало. Достоевский даже не знал, чего конкретно хочет этим добиться, но уже десяток минут продолжал стоять у умывальника. Голову старался не поднимать, пытаясь не наткнуться на свое отражение в зеркале. Одного взгляда на покрасневшее от слез лицо было достаточно, чтобы испытать отвращение в чистом его виде.       — И долго ты будешь так стоять? — поинтересовался Осаму.       — Уходи, — только и смог выдавить из себя Федор. Его голос был тихим и хриплым.       Дазай прошел вглубь комнаты, становясь за спиной Достоевского и глядя на свое отражение в зеркале.       — Серьезно? — ухмыльнулся он. — Думаешь, проблемы решатся, если ты меня выгонишь?       — У меня нет никаких проблем, — сказал Федор, уже четче. Но воду он так и не выключил.       — Неужели?       Рука Осаму протянулась к крану и перекрыла его. Тишина, повисшая в комнате, казалась очень неприятной. Хотелось заполнить ее чем-то, тем же шумом воды, но Достоевскому так и не дали вновь включить ее. Дазай перехватил его руку.       — Нет, — начал рассуждать Осаму, — я, в теории, могу уйти, но тогда буду вынужден разочароваться в тебе еще больше.       — Куда больше? — бросил Федор.       Дазай, ранее принявшийся ходить вперед-назад по комнате, насколько она это позволяла площадь, замер на месте. Внимательно посмотрел на Достоевского, будто чего-то выжидая, и только потом сказал:       — Пока уровень моего презрения к тебе находится на том же уровне, что и был, скажем, вчера. То, что мне теперь придется постирать рубашку, особо ни на что не влияет. В конце концов, ничего бы не было, если бы я не позволил, — Дазай вздохнул. — Все равно это должно было когда-нибудь произойти с тобой.       Это? Федор прижал полотенце к лицу. Запах стирального порошка раздражал, но убирать его он не хотел, видя в этом несчастном полотенце спасение. Сразу после того, как приятное, даже невероятное чувство облегчения и свободы начало отступать, на смену ему пришел стыд, ненависть к себе и усталость. Сил совсем не было. Достоевский, привыкший не спать несколько суток подряд, испытал желание залезть в кровать прямо сейчас, с головой накрыться одеялом и не вылазить пару дней. Такое детское и наивное желание. Конечно, он никогда не даст ему волю. Единственное, что Федор мог себе позволить — выпить таблетку. После пережитой истерики голова начала болеть. Но это все потом, сейчас главное было отделаться от Дазая, желательно навсегда.       Достоевский понимал, сколь все это абсурдно. Однако что-то все равно заставляло его переживать из-за того, что Осаму видел его слезы, его слабость. И переживания эти были вызваны не тем, что Дазай, в последствии, может использовать все это против него. Они были чем-то совсем иным, но чем — Федор не знал. Он также прекрасно понимал, что желай Дазай убить его, он бы уже это сделал. Возможность была, и не одна. Но Достоевский по-прежнему был жив, а Осаму по-прежнему не проявлял даже намека на желание причинить вред. Значит, план был в чем-то другом. Но в чем?       Дазай неожиданно резко дернул за край полотенца, заставляя Федора выпустить его из рук.       — Прекращай, меня воротит от жалости к себе.       — Тогда почему ты еще здесь.       — Потому что ты не жалеешь себя, — пожал плечами Осаму, — до того, как пришел в ванную, по крайней мере. Полагаю, здесь дело в ненависти. Это другое. Хотя не то чтобы сильно лучше.       — Чего ты хочешь? Убить меня? Так не тяни время.       Неожиданно даже для самого себя, Федор понял, что в настоящий момент ему действительно все равно, убьет его Дазай или нет. Словно вместе с грузом, что он нес на своих плечах, исчезло и все остальное.       Дазай вновь принялся расхаживать по комнате, делая полтора шага в одну сторону, потом столько же в другую.       — У меня была не одна возможность убить тебя, — начал он, — и ты это понимаешь. Но я ими и не думал воспользоваться. Знаешь почему? Потому что убить тебя слишком скучно.       — Тогда что тебе надо? — спросил Достоевский, не находя в себе сил для колкостей.       — Знаешь ли, я ленив по своей природе, но, когда я вхожу в азарт, меня сложно остановить, — улыбнулся Осаму. — Это я к тому, что давно, как только началось наше, с позволения сказать, общение, я задумался об одной вещи, и мне стало интересно, смогу ли я это сделать.       — Что это?       — Понимаешь же, что я так просто не раскрою свой план.       — Да.       Дазай улыбнулся и, в каком-то подобии на дружеский жест, похлопал Федора по плечу. Тот машинально вздрогнул, но, за неимением нужного количества пространства, не смог отстраниться.       — Я же сказал, что не сделаю ничего плохого. Срок обещания еще не истек. Так что успокойся. Но, — Осаму сделал наигранно печальное лицо, — если ты думаешь, что я способен на подобное, мне даже грустно. За кого ты меня принимаешь? Кстати, извини за… ну ты понял, я не собирался ничего делать, просто искал подтверждение своей теории.       — Ясно.       Дазай вышел из ванной и погасил свет, как бы намекая, что Федору тоже стоит выйти. Но он продолжал стоять у умывальника, наконец подняв взгляд к зеркалу, но так ничего и не увидев из-за темноты.       — Пошли, надо поговорить, — сказал Дазай.       Достоевский без возражений последовал за ним. Покорно, слишком не похоже на него. Но было уже правда все равно. Осаму зажег свет в гостиной. Солнце село. По ощущениям прошло совсем немного времени, но часы показывали другое. Федор, все также ничего не произнося и не показывая никакой реакции, опустился на диван.       Дазай взял в руку чашку и, опечаленно посмотрев на чай, сказал:       — Совсем остыл, но ничего, пойду заварю новый. Если что, я даю тебе время подумать.       Временем этим Федор не воспользовался. Нарастающая головная боль сбивала ход мыслей. Да и о чем ему следовало подумать? О том, что он где-то явно облажался, но из последних сил должен этого не показывать. Впрочем, обманывать Дазая настолько глупо, что даже нелепо. Достоевскому оставалось лишь признать, что он проиграл пусть, фактически, все и оставалось по-прежнему. План по уничтожению эсперов до сих пор был в силе, однако, спроси кто-то у Федора в данный момент, хочет ли он его осуществить, он был ответил, что не знает. Потому, что он действительно не знал. В один миг стало как-то безразлично на все. Даже на то, что с кухни доносился стук шкафов. При других обстоятельствах, Достоевский предъявил бы Осаму за то, что тот роется в его вещах, но не сейчас.       Дазай вернулся с двумя чашками чая.       — По традиции без яда, — усмехнулся он.       Также Осаму протянул Федору пластинку таблеток.       — Нашел у тебя в аптечке, поможет от головы.       Будь Достоевский способен на благодарность, он был бы благодарен.       — Рассказывай, — сказал Дазай, сев на диван.       — Ты и так все знаешь.       Федору хотелось помолчать, хотя бы до тех пор, пока таблетка не начнет действовать.       — Ты же в курсе, что это так не работает?       — Да, — кивнул Достоевский. — Как не работает и твой план, согласно которому, ты решил узнать обо мне побольше. Это все равно ничего не даст.       — План… ну да, не даст, но может я хочу добиться другого.       — Чего?       — Скажи, кто делал это с тобой? — спросил Дазай, игнорируя предыдущий вопрос. — То есть, я знаю, что твой родственник, но как это вышло?       — Ты же ненавидишь меня, — бросил Федор, не желая отвечать.       — Может и да. А может и нет. Все относительно. В любом случае, кем бы ты не был, я считаю, что никто не заслуживает подобного.       Внутри у Достоевского что-то сжалось. Он совсем не понял, почему слова Дазая вызвали у него такую реакцию. Он бы мог, к примеру, разозлиться или не почувствовать ничего. Но… это. Очень странно. Конечно, внешне ничего не изменилось.       — Неужели у тебя есть чувство морали? Думал, ты безжалостный убийца-психопат, маскирующийся под придурка.       — Иногда убить — далеко не самое страшное, что можно сделать с человеком.       Федор хотел сказать что-то о том, что Осаму вдруг начал изъясняться, как философ, но Дазай опередил его одним единственным словом — расскажи. В памяти воссоздался совсем недавний момент, то чувство, будто камень падает с плеч, возникшее, когда Достоевский плакал, уткнувшись лицом в чужое плечо.       — Что ж, — вздохнул он, — если ты так хочешь, ладно. Это был мой дядя. Меня отправили к нему после того, как я убил человека своей способностью. Не специально. Ужасный был город, холодный, там всегда шел снег. Мне не нравилось. Но я потом сбежал, жаль только не убил этого урода. Забавно, да?       — Совсем нет, — сказал Дазай, — даже грустно.       — Грустно? — не понял Достоевский.       — Да, очень. Хотя, с другой стороны, не произойди этого с тобой, моя жизнь была бы куда более скучной. А ты бы был обычным человеком с нормальными взглядами на жизнь, так сказать.       — Поверь, твои взгляды на жизнь тоже вызывают определенные подозрения, — только и смог произнести Федор.       — Не спорю.       Зачем-то Дазай поднялся с дивана и выключил свет. Комната погрузилась во мрак.       — Ты когда-нибудь хотел, чтобы твоя жизнь была другой? — спросил он.       Достоевскому не потребовалось времени на размышления, он понимал, что да. Не врал себе. Порой, лежа в кровати и часами изучая дорожку света на потолке, он представлял себе, что было бы, не будь у него цели по уничтожению всех эсперов. Не будь вообще ничего. Просто обычная жизнь, обычная работа, обычные интересы. Чаще всего, он усмехался собственным мыслям и переключался на планирование дальнейших действий во имя достижения цели.       Но иногда бывало по-другому. В такие дни Федору казалось, что будь он кем-то другим, ему бы стало легче. Исчезло бы это чувство, точное определение которому Достоевский так и не дал. Смесь усталости и апатии, что преследовала его каждую секунду. Федор давно забыл, каково это — чувствовать что-либо другое. А может никогда и не знал. Но хотел узнать. Тогда ему и начинало казаться, что, сложись его жизнь по-другому, все было бы иначе. Достоевский оправдывал все тем, что он грешен, что само его существование является грехом. И все же, бывали моменты, когда хотелось, как тогда в детстве у закрытых дверей церкви, поднять голову к небу и задать один единственный вопрос. Почему.       — Молчание, в знак согласия? — поинтересовался Дазай.       Молчание.       — Какую обычную вещь ты бы хотел сделать?       Ответ пришел к Федору сам собой:       — Покататься на колесе обозрения.       — Правда? — удивился Дазай. — А знаешь, я ведь тоже никогда не катался на колесе. Весело, должно быть, жаль только с него прыгнуть вряд ли получится.       Осаму вернулся на диван, на этот раз, почему-то сев не на противоположный край, как делал это всегда, а совсем рядом с Федором, их бедра почти соприкоснулись. Достоевский инстинктивно попытался отодвинуться, но подлокотник дивана физически не позволил сделать этого.       — В агентстве вечно ругаются, что я слишком медленный, — сказал Дазай, — поэтому я решил исправиться. Хочу сделать то, за чем пришел. Но может и не за этим. Кстати, если будешь иметь что-то против, разрешаю ударить себя, но только легонько. Хотя, ты однажды выстрелил в меня, но формально-то нет, так что разрешаю.       — Чего ты хочешь? — спросил Федор.       — Не думаю, что он делал это с тобой, — прошептал Дазай.       После этих слов он осторожно взял Достоевского за подбородок, заставляя посмотреть на себя, сократил между ними расстояние и поцеловал. Губы Осаму были теплыми, губы Федора наоборот холодными, как лед. Поцелуй не продлился долго и не зашел дальше легкого мимолетного прикосновения губ к губам.       — Порядок? — тихо спросил Дазай, отстранившись.       Достоевскому следовало бы испытать отвращение. Однако он чувствовал лишь то, как что-то все так же сжимается внутри. Будто нежность, что-то трепетное и хрупкое. Федор только спустя время понял, что не дышит.       — А я и не заметил, что уже темно, — сказал Осаму. От его мягкого и спокойного тона не осталось и следа. — Я, пожалуй, поеду домой.       Дазай вышел из гостиной, накинул на себя плащ, но прежде, чем окончательно уйти, сказал:       — Если все же хочешь изменить свою жизнь, жду тебя завтра в три. У колеса обозрения.       Дверь за Осаму захлопнулась. Федор продолжал сидеть в темноте. Чай в чашках так и остался нетронутым, но остыть еще не успел.