В России всегда холодно

      Это однозначно должно было быть противно. Достоевский не переносил, когда кто-либо касался его, даже случайно или по необходимости. Прикосновения в мыслях возвращали его назад в детство, в маленькую дядину квартиру, в холодный город, где всегда мороз и снег. Есть вещи, работающие по определенной закономерности, Федор столь привык к этому, что с огромным нежеланием признавал сбои системы. А ведь все казалось таким очевидным, как то, что, например, после трех идет четыре. Если его касаются — ему неприятно. Однако что-то шло совсем не так, выбиваясь из привычной закономерности. Достоевскому просто не было плохо, когда Дазай коснулся его, когда обнял, когда поцеловал.       Пальцы Федора коснулись губ. Потом он, будто пытаясь окончательно убедиться, что поцелуй произошел, провел по губам языком. С одной стороны, так отчаянно хотелось обо всем забыть. Сделать невозможное, отмотать время назад и не встречаться с Дазаем, выгнать его из квартиры, не позволить всему случиться. Жить так, как раньше, посвящая всего себя идее уничтожения эсперов. Ведь это казалось правильным. Но, с другой, быть может, еще более отчаянно, хотелось сохранить эти моменты в воспоминаниях, как нечто единственное светлое, произошедшее в жизни Федора.       Его кто-то понял. По-настоящему. Достоевский не сомневался в этом. И пусть Осаму совсем не подходил на роль человека, что протянет руку помощи и поведет навстречу изменениям, однако, он был не таким, как все. Не таким, как люди, что работали на Федора, видящие в нем исключительно холодного расчетливого и жестокого лидера. Не таким, как Гоголь, с его «хватит грустить» и «почему у тебя лицо такое унылое». Достоевский был знаком с ним с тех самых пор, но так ничего и не рассказал. Знал, что тот не поймет. И дело не в том, что Гоголь плохой человек, просто он был другим.       Федор давно заверил себя в том, что до конца жизни будет один. Такова его участь. Участь грешника, что пытается искупить свои грехи, сделав этот мир лучше. Достоевский не считал свое одиночество чем-то плохим, но тогда, рядом с Дазаем, было так хорошо. Федор не знал почему. Научившись идеально манипулировать людьми и понимая их психологию, он так и не смог разобраться в себе. Иронично.       Достоевский отнес чашки с уже окончательно остывшим чаем на кухню и вылил их содержимое в раковину. Тот факт, что их было две, совсем не раздражал, как это было после первого визита Осаму к нему домой. Мыть посуду Федор не стал. Усталость взяла свое, и больше всего хотелось просто лечь в кровать.       Правда, Достоевскому казалось, что уснуть он все равно не сможет, поэтому он заранее прихватил с собой стакан воды и таблетку снотворного. Но стоило голове коснуться подушки, Федор быстро провалился в сон. Прежде, чем он окончательно уснул, в голове появилась сцена их поцелуя с Дазаем. Вместе с ней одно желание — повторить.       Когда Достоевский проснулся, солнце уже встало. Оно заливало комнату ярким светом. Имея привычку закрывать плотные шторы на ночь, Федор не припоминал, чтобы когда-нибудь вообще видел такое. Но картина ему понравилась. Солнечный свет наполнял комнату теплом, заставляя ее выглядеть совсем не так, как обычно. Более уютно что ли.       Достоевский перевел взгляд на часы. Сколь велико было его удивление, когда оказалось, что уже было без двадцати минут одиннадцать. Обычно Федор вставал рано, часов в шесть. Не потому, что ему нужно было куда-то идти утром, скорее из-за проблем со сном. Такой распорядок не то чтобы устраивал, но Достоевский уже давно перестал надеяться его изменить. Поэтому, проснувшись в столь поздний час, он даже не сразу в это поверил и, если бы не солнце, решил, что часы сломались.       Чувствовал себя Федор почти что хорошо. По крайней мере, ему наконец удалось отдохнуть и пара чашек крепкого кофе не было желанием, возникшим сразу же, стоило только открыть глаза. Достоевский сел на кровати, вспоминая все события вчерашнего дня. Наверное, за ночь что-то должно было измениться. Не даром же есть такая русская поговорка «Утро вечера мудренее», правда, ничего не изменилось. Как бы Федор ни пытался заставить себя относиться ко всему произошедшему, как к чему-то негативному, он не мог обманывать себя.       Умом Достоевский все прекрасно понимал. Понимал, что не имел права давать врагу увидеть свою слабость. Как понимал и то, что Дазай не по доброте душевной все это делал, а явно имел какой-то план. Федор примерно догадывался, в чем заключалась его суть. Было ли от этого печально? Больше нет, чем да. В конце концов, такой исход очевиден и надеяться на что-то иное крайне глупо и нелогично. Но, как бы не было, Достоевский почувствовал себя лучше. Он отчетливо помнил это прекрасное чувство — когда печаль и ненависть отступают, освобождая место пустоте, если не чему-то другому.       Помнил Федор и желание поцеловаться вновь. Дазай оказался прав. Дядя никогда не целовал Достоевского в губы. И даже если какие-то его и действия можно было охарактеризовать, как поцелуй, то они всегда сопровождались болью и следами зубов на бледной коже. С Осаму было нечто совсем иное. Фактически, мимолетное касание губ сложно принять за настоящий поцелуй, но Федор помнил, как замерло его сердце. Не потому, что было страшно или неприятно.       Достоевскому всегда казалось, что эта часть жизни не для него. С четким убеждением, что у него никогда не будет отношений, никто не станет его целовать, не полюбит, жилось не так и плохо. Федор не желал этого. От Дазая в том числе. Походы в кино на романтические комедии, подарки и объятия на скамейке в парке, казались ему уделом обычных людей. Не таких как он или Осаму.       И все же поцелуй хотелось повторить.       Достоевский до последнего не знал, что делать с приглашением Дазая. У него не было никаких предубеждений насчет того, что это свидание, хотя он заранее предвидел, что Осаму пошутит на этот счет. Идти не хотелось по другой причине. Опасения — вот, что побуждало Федора остаться дома. Отчасти он совсем не хотел, чтобы их взаимоотношения вернулись к первоначальному варианту, а Дазай мог поступить именно так. Хотя, это было бы наилучшим вариантом.       Сидя за компьютером и убеждая себя в том, что он работает, Достоевский до последнего пытался найти аргументы, почему ему не стоит идти. Их нашлось немало. Чего стоил только тот факт, что Осаму мог и вовсе не явиться. Но, когда пришло время, Федор покинул квартиру, пусть особо и ни на что не рассчитывая.       Дорога до центра занимала достаточно много времени. С Достоевским такое случалось редко, но он, не рассчитав время, опоздал на двадцать минут.       Только переехав в Йокогаму, Федор любил гулять по городу. Пару раз бывал и в парке, где находилось колесо обозрения. Тогда это место его впечатлило, но желания возвращаться вновь не вызывало. Слишком шумно и радостно. Словно люди, пришедшие покататься на аттракционах, совсем не замечают того, насколько этот мир ужасен, даже когда окружен яркими декорациями и веселой музыкой.       Дазай, как и обещал, ждал у входа на колесо.       — Знал, что ты придешь, — улыбнулся он и помахал в воздухе билетами. — Еще никому не удалось удержаться от свидания со мной!       — Я думал не идти, — пожал плечами Достоевский.       — Но ведь пришел. Ладно, пошли. Кстати, я купил эти билеты на деньги агентства и написал в отчете, что они были израсходованы в ходе очень важной сверхсекретной миссии.       — А разве не так? — спросил Федор.       — О чем ты? Мы просто идем кататься на аттракционах.       Очередь, чтобы попасть на колесо, не казалась длинной. Роль сыграл будний день. Среди посетителей, в основном, были только туристы с фотоаппаратами и влюбленные, держащиеся за руки. Атмосфера казалась приятной. В прошлый раз Достоевский запомнил это место несколько иным.       — Никогда на нем не катался, — сказал Дазай, когда очередь почти подошла к концу. — А ты? Не на этом в смысле, в принципе на колесе обозрения? И откуда у тебя вообще такое странное желание?       — В городе, где… в общем, в том городе было колесо, но оно не работало. У меня как-то спросили, хотел бы я на нем покататься, и я сказал, что да. Не думаю, что хочу этого больше всего, но… Все равно мы уже здесь.       — А чего хочешь больше всего? — спокойно и слишком серьезно спросил Дазай. — Из обычного в смысле.       Федор, кажется, знал, что ответить. Этот ответ столь прост и одновременно настолько сложен, что почти недоступен для понимания. Ему хотелось почувствовать себя по-другому. Легче, наверное. Испытать что-то помимо боли и ненависти. Но Достоевский это не озвучил, ограничившись бесцветным «не знаю». Осаму не стал ни на чем настаивать.       В кабинке было просторно. За чистым плотным стеклом открывался вид на парк, а потом и на город. Все лучше и лучше, с каждым метром.       — Мы здесь застряли на пятнадцать минут, — констатировал Дазай. — А знаешь, высота этого колеса сто метров. Эх, так и тянет прыгнуть.       Федор игнорировал чужие слова. Его взгляд был прикован к виду, открывающемуся на Йокогаму. Он всегда находил этот город красивым, но до этого момента, кажется, никогда не понимал, насколько он прекрасен. Солнце отражалось от стекла небоскребов, заставляя их искриться. А если посмотреть в другую сторону, можно было увидеть мост и океан, простирающийся вдаль. От высоты захватывало дух. Глядя на все это, меньше всего хотелось причинить этому миру вред. Всего мгновение, каких-то пятнадцать минут. Но что если из таких мгновений складывается жизнь?       Дазай молчал, как и Федор глядя вдаль. Кажется понял, что слова будут лишними.       Пятнадцать минут пролетели слишком быстро. Если бы Достоевский представил себе поездку на колесе обозрения раннее, его воображение смогло бы нарисовать нечто подобное, но увидеть город с высоты вживую — все равно совсем другой опыт. На это время, что колесо проделывало круг, Федору удалось то, чего не удавалось никогда ранее. Он просто не думал ни о чем, наслаждаясь видом. Это было хорошо.       — Как тебе? — поинтересовался Дазай, когда они вышли с аттракциона.       — Мне понравилось, — честно ответил Достоевский. — Спасибо.       Осаму резко остановился.       — Мне послышалось или ты сказал «спасибо»?       — Не послышалось. Это же ты позвал меня сюда. Сам бы я никогда не пришел.       Дазай улыбнулся и кивнул. Быть может, в этом «спасибо» крылось нечто большее, чем благодарность за поездку на колесе обозрения. Но они оба предпочитали об этом не думать.       — Пошли на американские горки, — вдруг предложил Дазай.       Федор посмотрел на металлическую конструкцию, возвышающуюся над ними. Аттракцион выглядел не то чтобы устрашающе, но и особого желания туда лезть у Достоевского не было. К тому же все это казалось ужасно странным — как ни в чем не бывало гулять по парку с Дазаем. Конечно, уже не так странно, если вспомнить все, что было между ними до этого, но все же. К слову, Федор был рад тому, что Осаму ничего не отрицал, но и не спешил начинать разговор на эту тему.       — Тебе что, пять лет? — ответил Достоевский на предложение покататься на горках.       — Не, туда только с двенадцати пускают.       — То есть ты там уже бывал, раз знаешь об этом? — из неподдельного любопытства спросил Федор.       — И здесь не угадал. Один мой коллега водил другую коллегу сюда, и ее не хотели пускать, пока она не доказала, что ей есть двенадцать, хотя ей четырнадцать. Ну и дела, — Дазай развел руками в стороны. — Ну так что?       — Нет, — покачал головой Достоевский.       — Ну ладно, тогда пока, — сказал Осаму и, ускорив шаг, пошел вперед.       — Что?       Федор не был готов к такому резкому повороту. По крайней мере, не думал, что Дазай провернет нечто подобное сейчас. И все, казалось бы, было в порядке, но какая-то часть Достоевского совсем не хотела заканчивать. Не хотела так быстро уходить из парка и прощаться с Дазаем.       Федор догнал Осаму.       — Хорошо, пошли на горки.       — Другое дело, — улыбнулся Дазай, — к тому же, билеты у меня уже есть.       — Ненавижу, — не сдержался Достоевский.       — Взаимно.       Очередь на горки была длиннее, чем на колесо, но пролетела почти что незаметно.       — Боишься? — спросил Осаму.       — Нет.       Вообще Федор немного волновался, однако, не более.       — Думаю, это весело, как суицид путем прыжка с небоскреба во время бури.       Прежде чем сесть в кабинку, Дазай сдернул с головы Достоевского шапку и бросил ее на специально отведенную полку для вещей. Федор совсем не придал этому значения. Ненавидя расставаться с шапкой, сейчас, он почему-то отнесся к ее отсутствию совсем равнодушно, будто и не было никакой разницы, есть она или нет.       Вагончики медленно ползли вверх. Федор мельком глянул на Осаму, думая, что тот не заметит. Дазай заметил, улыбнулся почти что не наигранно.       — Можешь кричать, если страшно будет, я никому не расскажу!       Конечно, Достоевский не кричал. Но в момент, когда вагончик сорвался вниз, ему искренне хотелось это сделать. Нет, не от страха. От какого-то чувства, наверняка похожего на эйфорию. В лицо дул ветер, а мир вокруг быстро кружился, то улетая куда-то, то вновь возвращаясь. И не было слышно ничего, кроме стука колес. Федор понимал, почему это происходит — дело в учащенном сердцебиении и выбросе адреналина. Лишь биологический процесс, но все казалось таким настоящим.       Не хотелось, чтобы поездка заканчивалась. Однако она подошла к концу. Федор убрал с лица растрепанные волосы и посмотрел на Дазая.       — Никогда бы не подумал, что увижу, как ты улыбаешься, — сказал он.       — Я не улыбаюсь.       Осаму усмехнулся.       — Идем. И, кстати, ты чуть не забыл, — Дазай бросил в Достоевского его шапку. — У меня есть предложение, — продолжил он. — Смотрю, тебе понравилось колесо, как насчет вернуться вечером? Полагаю, в темноте все еще красивее.       — Билеты уже купил? — только и спросил Федор, пытаясь собраться с мыслями, после катания на горках.       — Нет. Рассчитываю погулять за твой счет. А пока стемнеет, можем посидеть в ресторане. Знаю одно отличное место, тут неподалеку. Как предложение?       Достоевскому не потребовалось много времени на размышления, чтобы согласиться.