В России всегда холодно

      Сидеть в ресторане, гулять по парку, разговаривать на обыденные темы — все это так обычно, от чего странно вдвойне. На это время Федор будто забыл о том, что его жизнь совсем другая, что он, как и Дазай, не обычный человек, у него нет и не будет спокойной размеренной жизни. Максимум, чего он может достичь — все же осуществить свой план и, согласно ему же, умереть в конце. Минимум — просто умереть. Но, в любом случае, так никогда и не обрести порой столь желанный покой.       Достоевский не думал, что у него будет возможность ощутить его хотя бы на пару мгновений. Однако она появилась, так же неожиданно, как внезапная плюсовая температура посреди зимы. Федор понимал, что еще немного, и все закончится. Он вернется в свою квартиру на окраине города, вернется к работе, а они с Дазаем вновь будут врагами. Даже не потому, что искренне этого хотят, а потому, что так получилось. Но пока ничего этого не произошло, вид на ночную Йокогаму, открывающийся с колеса обозрения, был особенно прекрасен.       — Отличный день, надо признать, — сказал Дазай.       Достоевский мог бы еще раз повторить слово «спасибо», но не стал, понимая, что и так перешел границы допустимого слишком сильно. Из последних сил заставляя себя держать лицо, он все еще не хотел, чтобы Осаму начал относиться к нему как-то по-другому. Жаль только, что это уже произошло, еще вчера.       О событиях прошлого дня они не говорили, предпочитая их игнорировать. Оба понимали, что рано или поздно диалог должен состояться. Но лучше поздно, или вообще никогда. В теории, ничто не мешало никогда не возвращаться к этой теме, предпочитая считать, что ничего не было. Вернуть все до состояния «как раньше» и продолжить вражду. Правда, это, должно быть, сложно. Но что в этом мире легко?       — Да, неплохой, — согласился Федор на комментарий Дазая о том, что день отличный.       Он планировал поставить точку прямо сейчас, в окружении ярких разноцветных огней парка. Попрощаться и попросить не звонить, а потом все равно ждать звонка. Но Осаму, надо полагать, решив, что день слишком хорош, чтобы его заканчивать, предложил пойти в бар. Достоевский не думал отказываться. После согласия покататься на американских горках, все следующие инициативы Дазая почему-то не заставляли его даже предполагать, что можно отказаться.       Но бар? У Федора всегда было правило — не пить, особенно при врагах, не терять бдительность. К тому же ему не особо нравился алкоголь, вызывая скорее негативные ассоциации, нежели положительные. Сам эффект, когда голова немного кружилась, а расслабиться было так легко, ему нравился. Но перспектива потерять контроль не прельщала. Достоевский редко пил, а даже если делал это, то только в одиночестве, когда становилось особенно невыносимо, и больше ничего не помогало.       Сперва Федор думал отказаться, но потом решил, что может пить воду, убив этих ходом двух зайцев: не напиться и остаться с Дазаем.       Осаму правда долго смеялся, когда, уже сидя в баре, Достоевский попросил воду. Сам Дазай заказал коктейль.       — Разве не тупо пить воду? — спросил он.       — Разве коктейли не для девушек?       — Мыслишь стереотипами, — усмехнулся Дазай, помешивая трубочкой в стакане. — Вообще-то это вкусно. Здесь ром, сливки, мороженое и соленая карамель. Называется «Соленая нежность», мой любимый коктейль. Хочешь попробовать?       Осаму пододвинул стакан к Федору, предварительно, будто бы намеренно, облизав трубочку. Достоевский коснулся трубочки губами, глядя Дазаю в глаза. Было в этом моменте что-то интимное, и они оба это почувствовали.       — Правда вкусно, — согласился Федор.       — А я о чем, так что заканчивай весь этот цирк с водой.       Еще никогда Достоевский не расставался со своими убеждениями столь просто.       После первого коктейля последовал второй, а за ним третий. После третьего был виски.       Просидев пару часов в баре, Дазай и Федор напились достаточно, чтобы решиться на то, что в здравом рассудке казалось бы безумием.       — Отправил бы тебя домой, но моя квартира намного ближе, — сказал Осаму. — Идем туда.       — Почему нет, — пожал плечами Достоевский, соглашаясь.       На ночь он, очевидно, оставаться не планировал, но хотел немного прийти в себя. Он не употреблял алкоголь слишком давно, чтобы сейчас ощущать себя нормально, после всех выпитых напитков. Но, отчасти, было даже приятно.       Дазай довольно улыбнулся, получив положительный ответ на свое предложение.       Квартира Осаму была небольшой, но ему явно лень было убирать даже ее. Бардак, граничащий с абсолютным хаосом, столько сильно контрастировал с квартирой Достоевского, где все было чуть ли не стерильно. Но Федор, оказавшись в чужом доме, не ощутил дискомфорта, даже несмотря на слои пыли и разбросанные повсюду вещи.       В квартире было немного мебели. Только стол, два стула, шкаф и футон.       — Почему японцы спят на полу? — спросил Федор, снимая шапку. — То есть, я понимаю, что традиции, но разве не лучше использовать кровать?       — Да пофиг, — сказал Дазай.       Осаму отодвинул один стул, приглашая Достоевского сесть, тот так и сделал. Алкоголь затуманивал разум, пусть и не настолько, чтобы ничего не соображать, но достаточно, чтобы перестать контролировать каждое свое слово. Поведение Дазая особо не изменилось. Надо полагать, пить у него получалось лучше, в связи с тем, что делал он это куда чаще.       — Ну? — спросил Осаму, садясь на соседний стул.       — Что?       — Тебе не кажется, что сейчас самое время поговорить ну… обо всем?       Федору так не казалось, но он не нашел в себе сил доказывать это. Поэтому лишь кивнул головой и поинтересовался:       — И что ты хочешь сказать?       — Злишься на меня?       — За что? — не понял Достоевский.       — Эх, с чего бы начать? Может с того, что я вынудил тебя рассказать о том дерьме, что с тобой случилось.       — Это было мое решение, я бы не рассказал, если бы не хотел.       Говорить было так легко, никаких сомнений и раздумий насчет правильности слов. Поэтому Федор и не любил пить.       — Я вторгся в твою квартиру, дважды, — продолжил Осаму.       — Больше так не делай. Или хотя бы предупреждай.       — Я поцеловал тебя.       — Тебе не было противно? — спросил Федор.       — В каком смысле? — настала очередь Дазая не понимать.       — Ты сделал это после того… после того, как я обо всем рассказал. Разве тебе не было противно?       — Не заставляй меня думать, что ты идиот, — вздохнул Дазай и отвел взгляд куда-то в сторону, присмотревшись, в его глазах можно было прочитать что-то, отдаленно напоминающее печаль. — Но, если ты правда считаешь, что противен мне из-за того, что делал с тобой дядя, когда ты был ребенком, ты идиот, — Осаму какое-то время помолчал, а потом добавил: — Ты не виноват.       Федор хотел возразить. Нет, он не считал, что в произошедшем есть его вина, но это никак не отменяло того факта, что это грех. И никак не мешало ему ненавидеть себя. Однако Достоевский промолчал.       Молчание, повисшее в воздухе, не было чем-то неловким или неприятным. Правда, Дазай не любил молчать, как не любил и грустить. Растянув губы в улыбке, он спросил:       — Хочешь узнать какой-нибудь мой секрет? Это будет честно, правда за правду, так сказать.       — Но ты же соврешь, — скептически возразил Федор.       — Да, если захочу, но твое дело спросить.       Будь Достоевский в трезвом уме, он бы воспользовался подвернувшейся возможностью грамотно. Но, не выпей они в баре, этого диалога и вовсе не состоялось бы. Замкнутый круг.       Федор хотел спросить о причине, по которой Осаму так сильно хочет покончить с собой и является ли это желание правдивым вообще. Порой казалось, что нет. Но также Достоевский понимал, что Дазай не раскроет правду, даже выпив весь алкоголь этого мира. Не потому, что не захочет. Потому, что сам едва ли знает ответ.       Попросил Федор о другом, но очень схожем по теме, с одним лишь исключением — соврать было невозможно.       — Покажи, что ты прячешь под бинтами.       На миг на лице Осаму отразилось смятение.       — Если бы мы играли в правду или действие, я бы сказал, что ты нарушил правила, ведь я соглашался на правду, а ты подсунул мне действие.       — Можешь не показывать, я не заставляю, — спокойно сказал Достоевский.       — Ладно, — вдруг ответил Дазай, — мне не трудно, но только одну руку.       Осаму выше закатал рукав рубашки и дернул за край бинта. Федор завороженно смотрел, как полосы белой материи медленно спадают, обнажая кожу. Казалось, все происходило слишком медленно пусть, на деле, не заняло больше минуты. Избавившись от бинтов, Дазай положил руку на стол. В этот момент Достоевский отвел взгляд.       — Смотри, раз хотел, — сказал Дазай.       Почему-то Федор не мог найти в себе силы. Он знал, что увидит — шрамы, знал, что Осаму режет себя. За жизнь, пусть и недолгую, Достоевский видел столько ужасного, что, казалось бы, был готов ко всему. Но, лишь собравшись с мыслями и глубоко вздохнув, он смог посмотреть.       Все было хуже, чем он ожидал. Можно даже сказать, что намного. Кожу покрывало множество порезов, их было столько, что чистых участков почти не осталось. Некоторые уже давно превратились в белесые шрамы, другие были совсем свежими, только успевшими затянуться корочкой. Федор смотрел и почти физически ощущал боль, будто это его руку сейчас резали лезвием. Внутри что-то неприятно кольнуло, но не от отвращения или презрения к Дазаю. От чего-то другого.       Достоевскому показалось, что его рука сама по себе потянулась к Дазаю, а кончики пальцев невесомо коснулись израненной кожи. Скользнули от сгиба локтя до запястья.       — Что должно произойти, чтобы ты перестал делать это? — тихо спросил Федор.       — Полагаю, я должен умереть.       С этими словами Дазай убрал руку, обратно спустив рукав рубашки, но бинты заматывать не стал.       — Это помогает, — сказал он, видя, что Федор явно ушел куда-то в свои мысли. — Можешь попробовать.       Достоевский машинально дотронулся до своей левой руки, там, где были шрамы.       — Ааа, уже пробовал, — протянул Дазай. — И как?       — Это грех, но я не хочу, чтобы ты делал это по другим причинам, — тихо ответил Федор.       — Ты правда сказал, что не хочешь, чтобы я это делал? — удивился Дазай. — Ну и дела. Оказывается, тебе все же лучше не пить.       Достоевский с последним был согласен, впрочем, как и с первым. Он действительно не хотел, чтобы Осаму причинял себе вред, на мгновение в его голове проскользнула такая мысль. Странная, но, благо, теряющаяся в океане других странных вещей, коих в его жизни стало слишком много.       Молчание вновь повисло в воздухе и прекратилось только тогда, когда Дазай сказал:       — Что-то спать хочется.       — Да, я поеду домой.       — Не поедешь, — констатировал Осаму. — Ты пьян, так что оставайся. К тому же я почти уверен, что ты не придушишь меня ночью. Видишь, наше взаимное доверие вышло на новый уровень.       Достоевский покачал головой. Остаться у Дазая на ночь — это уже слишком. Хотя, надо признать, слишком многие вещи, произошедшие сегодня попадали в категорию «слишком». И он действительно плохо соображал из-за алкоголя, конечно, не так, чтобы не добраться до дома, но все же лучше было остаться. Атмосфера, стоящая в квартире, несмотря на затянувшееся молчание, располагала к себе и успокаивала.       — Хорошо, — ответил Федор, удивляясь столь поспешному решению.       — Вот и отлично. Только футон у меня один, зато большой. И я дам другое одеяло. Хотя, если условия не устраивают — можешь проваливать.       Федор не знал, устраивают они его или нет. На следующее утро он однозначно решит, что нет, но пока утро не наступило, ему сложно было сделать какие-либо выводы. Поэтому Достоевский согласился, даже взял предложенную футболку. Благо она была чистой, что можно понять по запаху стирального порошка.       А вот перспектива спать на полу Федору все равно не нравилась. Большинство вещей в Японии находили в нем отклик, но только не это. Правда, день, богатый на события, вытянул из него все силы и, в совокупности с алкоголем, пробудил желание как можно быстрее уснуть. Стоило свету погаснуть, как Достоевский был готов сделать это.       Но Дазай, вышедший из ванной, не дал.       — А ты ведь так и не ответил, — сказал он.       — Что?       — Злишься на меня за поцелуй?       — Нет, я хотел бы…       Федор замолчал. Дазай сел на пол рядом с ним.       — Продолжай, раз начал.       Достоевский пытался себя оправдать тем, что это все алкоголь.       — Я хотел бы попробовать сделать это еще раз.       — Да? — уточнил Осаму.       — Да.       Дазай наклонился к Федору, положил ладонь на его щеку и осторожно поцеловал. Сперва мягко, без напора, но потом, не встретив сопротивления, начал действовать увереннее. Достоевский ответил, толком не понимая, что делает, просто отдался своим инстинктам и поступил так, как они ему велели. Разомкнув губы, Федор позволил Осаму углубить поцелуй. Его пальцы зарылись в чужие волнистые волосы.       От поцелуя было тепло, даже жарко. А еще очень приятно. Чувство, чем-то похожее на то, что Федор испытал, катаясь на горках. Кайф. Не хотелось прекращать.       Дазаю тоже. Оторвавшись от чужих губ, он коснулся подбородка, затем спустился ниже, целуя в шею. Нежно, но уже настойчиво.       — Дазай, — дрожащим голосом сказал Достоевский.       — Что? — спросил Осаму, отстраняясь.       — Если я попрошу остановиться, ты остановишься?       — Да.       — Правда? — вопрос прозвучал так, будто Федор совсем не верил, в то, что ответ будет утвердительным       — Конечно, — тепло и даже нежно произнес Дазай. — Я уважаю желания своих партнеров. Так и должно быть. И в каком бы состоянии я ни находился, я никогда не сделаю ничего, что будет тебе неприятно. Обещаю.       — С-спасибо.       — Не за что, — улыбнулся Дазай. — Так мне остановиться?       — Да, то есть, мне понравился поцелуй, но я пока не готов зайти дальше и…       — Эй, — перебил Осаму, — все в порядке. Я понимаю.       Он еще раз мягко поцеловал Федора в губы, после чего лег на свой край футона, так, чтобы между ними сохранялась дистанция. Достоевского это устраивало, но он совсем не был против, когда, засыпая, почувствовал, что Дазай берет его за руку.